Реакции: Великий из Бродячих Псов

Персонажи: Достоевский (Проклятый), Гоголь (Шут), Дазай (Пес), Рампо (Провидец), Чуя (Лис), Мори (Ворон).

Примечания: заказы от двух человек, которые у меня сохранены, будут выполнены к концу апреля-мая!!! Я сейчас вообще непонятно как существую, ребятки😭🙏

Офис, дом, офис, дом, домашний выходной, офис, дом, офис, дом, офис, офис, офис, офис — все казалось расплывчатым миражом, убегающему от любого касательного взора; ты никак не могла вспомнить, была ли у тебя жизнь до этого, что вообще называется жизнью и как возможно переселение, подселение, отселение: но, кажется, ты была чужой в том мире, в каком в последний раз раскрылись от утреннего раздора веки и подрумянились от яркости глазные яблоки, показывая каждой полуживой птице болезненную красноту, отпугивающую всех и вся: маленькая простуда, еще не существующая официально, становилась для любого неосторожного смертельной. В голове «первые» дни всплывали какие-то инородные обрывки помещения, не соответствующего времени и местным представлениям, как бы могла ты назвать установки в мозгу местными и перенятыми; в помещении том, проскальзывающим перед глазами белыми вспышками, стояли странные коробки, нагромождения слишком белых бумах, что-то, похожее на стул или ложу - но ничто из того мира не могла ты обозвать одним точным словои, которое описывало бы свойства предмета; и не понималось, мог ли существовать какой-то мир и что такое мир в сути слова.

С наивным пробуждением неизвестная, но отзывающаяся в груди горечью женщина протягивала к тебе руки, убирая тряпкой с остатками пожухлых листьев со лба крупные капли пота, нещадно стекающие с детских волосков до заостренного подбородка, ставшего таким из-за неумолимого голода, постигшего вас совсем недавно; женщина выглядела довольно молодо, и на вид ей было не более тридцати лет, но уже кожа ее опустилась под тяжестью внутренней старости, под веками прослеживались яркие выдающиеся морщины, а пересохшие от резких переменов сезоны губы постоянно причмокивали и смачивались языком в поисках воды, которой, на самом деле, было в округе в избытке, но которую, напротив, никто особо не пил, боясь загрязнения организма. Ты приподнялась вопреки слабому толчку, направляющему обратно на продавленную под тобой складку перины вперемешку с мягкой соломой, поросшей обильно в первые месяцы лета; за открытыми и падающими к земле от потертостей ставнями жужжали пробудившиеся пчелы, рыскающие в поисках человеческой крови, смевшей охладить их хищнический пыл. Насекомые пробирались в дом за исключением, сразу же замертво падая: ты не знала, отчего подобные им крылатые вообще переставали дышать, ощущать биение мелких сердечных камер и видеть спрятавшуюся между лепестков пыльцу. Должно быть, и у тебя был вид не самый лучший, ничем практически не отличающийся от покалеченного животного: мельком увидев свои руки боковым зрением, ты успела подметить только некоторую мертвенную бледность, вызванную, по всем быстрым догадкам, неожиданной болезнью, и ту худобу, которой у тебя никогда не было: смутно припоминалась фигура масивнее, живее, в жилах которой могла течь освежающая кровь — но никак не могла ты отнести силуэт к какой-либо конкретной личности, и никакую личность не помнила точно.

— Матушка... — слово сорвалось неестественно, без указания, будто тобою руководили свыше: теперь ты определяла женщину как дающую рождение, но при том сердце твое отдалось внезапной болью под левой грудью, простреливая струящиеся ребра.

  Женщина покачала головой, и ее губы что-то из себя извергли: ты услышала только птичье щебетание, которым люди никогда не выражали свои мысли за тем, что их не поймут; не поняла и ты. В комнату зашел мужчина, и мозг сразу воспроизвел слово «отец», никогда не ассоциируешееся с чем-либо хоть сколько приятным; он прошел мимо, окинув тебя быстрым оглядом и заявляя матери мантру неизвестную по-собачьи.

★★★★★★★★★★★★★★★★★★★★

   Дни тянулись бесконечно, месяцы не заканчивались, года не наступали: остаточными знаниями, прешедшими тебя с самих Небес или Ада, как заявили бы многие настоящие еретики, ты определила, что с момента того пробуждения, которое отбило память совершенно, прошло уже более семи месяцев: или должно было пройти, потому что июлю не наступало ни конца, ни началп. Каждый день ты встречала одних и тех же людей, с теми же лицами, но разными голосами на звериный лад и отличными морщинами, распологавшимися по всему лицу: лишь изредка мелкие мимические особенности, которые ты выучила наизусть спустя несколько месяцев, меняли свое устройство на короткий срок, будто нарушилось какое-то правило вселенной; на следущий день, проходивший точно также, все возвращалось к привычному строю. Ежедневно опускалась на голову невыносимая жара, вызывая головные боли: соседки, которые, как ты вспомнила, были кем-то вроде целителей, поили тебя местными лестными травами, на самом деле унимавшими боль лишь на остаток дня и погружавшими в относительно спокойный сон на сене, где обычно приходилось засыпать; но вне зависимости от всех твоих действий, на утро боль приходила снова, а поведение других не изменялось даже на одно слово. Ты могла бы списать все на колдовство или чары, которые принимала лишь отдельная часть жителей, предпочитавших уединенный образ жизни; остальные чурались того, как огня. На территории, большую часть которой занимала пустошь с редкими вкраплениями лесов и посевов, не находилось выхода обрядам, какие могла ты мельком увидать в чужих незадвинутых ставнях; остальной частью там находились только тишина и покой. Ты, под влиянием чего-то инородного, пыталась сбежать в неизвестность, с трудом переставляя ноги: даже если и гналась ты весь день за невидимыми зайцами, ты всегда достигала только уже заученной непонятной вырубки буквы «Ф» на дереве и тут же, как только глаза за вырез цеплялись, без сознания падала в сон, проделывая весь путь обратно медленным шагом: мать даже не задавала вопросов.

   Со временем ты научилась различать из звериной речи наиболее популярные слова, которые воспринимались тем языком, на котором одна ты говорила: по большей части то были либо обращения, либо наказания о том, что не имеешь ты права что-либо делать: по-настоящему звучали они редко и почти всегда произносились шуткой, что вылавливала ты из стрекота то воробья, то синицы — каждое слово родной крови подстраивалось под какое-то определенное настроение и лично выбирало птицу. Всех соседей и прохожих ты слушала мельком, потому что разум понемногу пыталась огородить себя от беспрерывного животного оркестра: наперебой звучали мыши, кошки, собаки, лисы, волки и наиболее редко птицы, в которых проглядывались самые чистые намерения и самые невинные помыслы. Никто здесь, в месте, где тебе, казалось, не место, ничего не смыслил в медицине, к которой пытались прикоснуться: только изредка ты, насильно затащенная на чьи-то похороны, видела лично, как орудовало колом елинственное подобие врача, вскрывающее тело; и, смотря в лицо мертвеца на очередных завываниях плакальщиц, узнавала одно и то же расположение прорубленных годами морщин. Все должно было быть странно, когда скорбящие налегали на еду, поглощая ее руками и размазывая жир вокруг тонких собачьих губ; но ты утыкалась в тарелку и принимала все как должное.

★★★★★★★★★★★★★★★★★★★★

   Ты встала позднее обычного, отрывая окровавленную щеку от колющих выступов сена: поняла ты это по тому, что солнце уже стояло в дневной фазе и вокруг не слышалось гомона работающих рук, который наступал сразу же после пробуждения. Ты опустила на пол босые ступни, направляясь к единственному ведру с мутной застоялой водой для умывания, стоящему близ открытых нараспашку дверей; быстро промочив лицо и поглядевши в единственного человека, ты заправила сильнее имевшееся на тебе платья и улетела на поиски разнообразия, заключавшегося в походе на рынок и работе по дому, пока собака-отец рычит на животных в очередном приступе не то гнева, не то радости от потомства: его интонации вечно терялись, не складываясь в однообразие. Обувь немного сдавливала пальцы, оттого ты всегда пыталась либо дольше стоять на одном месте, долго выбирая что-то на прилавке и молчаливо расплачиваясь тем, что было, либо быстрее пройти дальше, особо не рассматривая неменяющиеся товары.

   От жары голова закружилась, и ты врезалась в выходящего на тебя человека, не беспокоящегося о столкновении столько, сколько ты могла беспокоиться; отклонившись назад и вскинув руки на голову в случае удара, ты тут же встала в положение, почти отбивая челом в качестве извинения: говорить ты не любила, особенно не слыша в ответ ничего разумного, потому приносила извинения только языком тела.

— Прошу прощения, мадам, — ответил человек, и ты видела только его ноги, сгибающиеся в таком же положении смирения. Ты не знала до сего часа слова «мадам»; ты не знала, что кто-то вообще мог сказать слово языком человеческим.

   Без смущения и чувства такта вскинула ты брови из-под наклона головы, пытаясь запомнить внезапное открытие: слишком рано поседевший для своих лет, со странным цветочным венком на волосах, соответствующий давно прошедшему празднованию, в белой рубахе с редкими красными росписями в виде ровных ромбов и переплетенных полос, с слишком маленькими для его массивных ног шароварами и вытянутыми лаптями, так же впритык обтягивающими его ступни, перед тобой стоял довольно молодой человек, скрывающий один глаз повязкой, сделанной из обрывка рубашки и обтянутой по одной стороне широкого черепа, непропорционально расширяющегося к верху; несмотря на это, лицо его было довольно симметрично и не отталкивало бы, если бы не узкий, почти звериный зрачок, мелькающий в оборке радужки: но это было единственным свидетельством его животного начала.

   Мужчина наклонил голову, скидывая прядь длинной пережатой челки на ярко-красную, почти малиновую повязку; теряясь и думая о себе, как о самом глупом человеке в мире, ты выпрямила спину, все равно доставая внезапному человеку только до середины груди и нижнего уровня плечевой кости.

— Извините, — вторила ты в ответ недавним действиям, крепче сжимая плетенную ручку корзины и пытаясь обойти мужчину справа: он намеренно двинулся в эту же сторону, не давая проходу от внезапно пробудившегося интереса; ты двинулась влево, все еще намереваясь сбежать — он нахально шагнул туда же, расправляя налитые плечи и хмыкая, как ворчащая лошадь. — Что вы? — спросила ты, отступая на шаг назад и мельком оглядываясь по сторонам: ничья любопытная голова не вскинулась в вашу сторону, и каждый прохожий миновал вас, как наваждение, сквозь которое можно было споконым туманом пройти.

— Что я? — парировал незнакомец, опираясь на одну ногу, а другую ставя вперед, как в тех танцах, которыми увлекались помещики: их в сем месте было всего несколько, и ты изредка издалека только видела их поселения с крепкими домами, в которые не вошла бы даже добровольно: не было точной информации о том, не потеряется ли кто-то внутри лабиринтов; а нынешнего положения закрепощения было довольно для того, чтобы не нарываться на новое. Импровизированная ярмарка, организованная непонятно для чего, каждый день выбивала тебя из порядка: продавать можно было и через дворы.

   Ты не знала, какая ты: дерзкая, спокойная, смешная, смиренная — каждый раз пробовалась новая роль, но от нее практически ничего не менялось; потому с тем, кто издавал человеческий звук, ты решила быть средней.

— Мне нужно домой, — заявила ты, разворачиваясь в противоположном направлении без каких-либо покупок, но с товарами для обмена в корзине: наложенные друг на друга, там покоились отделанные точком шкуры. Мужчина вдруг без причины подпрыгнул и зашагал за тобою, не обращая внимания на ускорявшийся шаг; не желая раскрывать своего точного места проживания, ты резко обернулась, заставляя незванного в этом мире гостя практически присесть на корточки из-за согнутых ног.

   Он сделался чуть ниже, принимая положение твоего уровня глаз: специально или нет, но его обветренные даже летом губы слегка растянулись, показывая здоровые, с небольшой кривизной зубы, мимо которых пролетел выпавший из короны цветок мертвой ромашки.

  — А тебе никогда не казалось странным, что ты слышишь только зверье?

  Ты продолжала смотреть в один его глаз своими двумя.

  — Я проклята?

   Вопрос был логичным; но он развел руками, пожимая плечами и воздвигая брови до образования удивленной складки. Не желая портить и так неинтересную жизнь или бороться с внезапной головной болью, ты попыталась отпрянуть от надоедливого и сомнительного лица; слишком живое лицо притянуло тебя за локоть обратно, одним нажатием ладони оборачивая кругом и идя в направлении твоего дома, располагавшегося практически на окраине барских владений; ты надеялась, что путь угадал он случайно. Ряженный хмыкнул, не давая четкого понимания того, обладал ли он магическими способностями: по его разукрашенным разномастным глазам ты бы точно опознала виновного в чьей-нибудь загадочной смерти.

  — Среди нас есть только один настоящий ведун... Думает, что общается с духами, а сам с ума сходит! — восклицал сопровождающий, подпрыгивая то влево, то вправо, пружиня стальную ногу, точно тяжелую и не продающую ошибок под дых. Ты оглядывалась в поисках хотя бы какой-то поддержки: но как только вы ступили за порого торгового района, потерянного в огромной территории поместья, ты увидела только пустые обветшалые дома и кренящиеся к земле крыши: все поселение вымерло в один миг, несмотря на обычай работать до всхождения полной ночи, тихой и тягучей, с присущим расположению густым туманом, через который невозможно было иногда разглядеть концы своих рук, терявшихся в белизне. — Но не бойся, заклейменная, не отдаст тебя Шут в руки Проклятого!

   Ты не понимала значения слова «Шут»: соображая, ты попыталась сравнить его с чем-то веселым или, если быть честнее, безумным, складывая определение по портрету неотстающего мужчины, от которого даже так не чувствовалось злобной ауры надвигающегося необратимого; скорее, исходило от него что-то пугающе родное и знакомое где-то в забытом прошлом, о котором ты помнила только картины зверья. Шут ухватил тебя за локоть крепче, когда вы проходили мимо особенно густого участка тумана, уходящего в голую степь, края которой тебе так и не удалось достигнуть.

— Видишь? — прошептал он, пальцем второй руки указывая на белеющее впереди нечто, похожее на массивную фигуру дикого кабана: — Почти Проклятый! Да только мне достаточно его по щеке ударить, чтобы все знания выбить! — Шут рассмеялся слишком громко для отсеченного от мира пространства забытия; тут же он выпрямился, пытаясь сделать вид самый серьезный и внушительный, но получалось у него это плохо, и веселье все равно выбивалось из полуоткрытого рта тихими смешками сквозь ряды то заостренных, то затупленных зубов.  — Знание есть главный грех человека... — на момент его рука напряглась серьезно, и могла бы ты сложить представление о его мимике: но мгновение глубоко осознания тут же улетело в открытое небо раненым голубем.

   Он не успел сказать что-то еще, потому что показалась впереди твоя обетованная, в единственно которой горел слабый фитилек, коптящий стены и створы: ты не предполагала, что дом твой так близко мог находиться к торгам, потому что ноги обычно уставали за время вынужденного похода. Корзинка в руках не ощущалось до первого шага, ступившего в маленький участок; а рука Шута ни разу не подползала так близко к реберным складам, зарытым под ворохом легкого платья-рубахи. Шут без предупреждения подхватил тебя, двумя широкими шагами достигнувши дома и ставя тебя на одну ступеньку лестницы, самую близкую к входной двери; он, как только ладони соскользнули с пояса на талии, закружился в циклоне, вознося ногти к небу и прокручиваясь в народном женском элементе, пока из его носа вырывались гортанные звуки мычания: того мычания, которое ты ненавидеть стала слышать утром, днем и вечером. Ты не пыталась уворачиваться от его достаточно сильных похлопываний по слабым плечам, будто готовил он к чему-то страшному своего отрока, отправляя за границы поместья; взгляд его был одновременно и теплым по-родственному, и холодным, с искрой потаенного по-незнакомому.

— Желаю вам опасаться ночных чертов, — пожелал мужчина, вновь присаживаясь в странном движении и поднимая за пальцы подолы невидимой императорской юбки; ты до сих пор молчала несвойственно себе настоящей, будто язык тебе обожгли клеймом обета. Знакомый незнакомец с размахом обернулся к тебе спиной, открывая взору полураспущенные повязки рубахи и направляясь в совершенно отличном от изначального направления путь, в котором, как ты предполагала, находился его дом, если таковой имелся. — Я обязательно приду какой-нибудь ночью!

   Приход мужчины страшил не только из-за выдуманного позора девки, перезревшей себя в таком статусе, но и из-за самой сути этого непонятного человека, выдававшего из уст своих раздельные звуки; внезапно из до того затворенных ставен послышался отчий лай, оповещавший о слишком долгом нахождении рядом с нежелательным элементом, и тут же ты протиснулась в двери, не давая встреченному одобрительного ответа на его предложение.

★★★★★★★★★★★★★★★★★★★★

  Прошло ровно два дня: их ты считала по пальцам руки, все еще сохраняя способность к счету, взявшуюся у тебя непонятно откуда; Шут не оповещал о своем минимальном присутствии, не маяча на горизонте событий, как было тебе обещано. Заход солнца тебя никогда не страшил, потому что принимала ты полнолунье, как что-то должное, служащее закономерным ходом вещей; но отчего-то сердце саднило, когда ни следущей, ни после следущей ночью не раздалось под окнами человеческой речи, перебивавшей щебетание матери и гавканье отца на проснувшихся по велению нужды овец. Тебя по-глупому тянуло к человеку, который не слышал твоих непроизнесенных просьб, выдаваемых языком тела и дрожащим от горечи подбородком; потому как чувствовалась в человеке какая-то неведомая возможность к освобождению из замкнутого круга, который не удалось тебе разорвать и который по наитию возвращался ежедневно в ту точку отсчета, с какой ты начинала, и завершался в той же точке конечной, к какой ты ежедневно приходила.

   Ты нарочно все эти два дня широко раскрывала на сон ставни, не боясь ни волка, ни черта, в ожидании хотя бы одного подавленного смешка; но именно сегодня что-то в обстановке переменилось. На несколько минут, посвященных молитве в красном уголку, ты отвернулась от открытого пространства, бесцельно пытаясь вспомнить хотя бы одно слово из того, что когда-то заучила: но в голове мелькали только кваканья, щебетания, мяуканья. Прервал тебя резкий глухой стук о деревянную поверхность проема, вбивавшего в комнатку свет; тихо проступив через всю комнату, шаг за шагом вынимая из половиц скрипы и завыванья, голыми руками и плечами ощущая неумолимый летний холод, непривычный для изнуряющей ночной духоты, коленом задевая случайно поставленную в углу солому и лежавшую на ней порванную местами простыню, чуть ли не натыкаясь на ящик с уже потухшим фитильком, ты достигла окна, боясь подходить к нему слишком близко, чтобы ни одно живое или мертвое существо не схватило тебя нарочно за лицо, склоняя перекинуться через перегородку. На плоском обрывке дома лежало что-то, завернутое в холщовые ткани и обмотанное тугой веревкой с выбивающимся от внешнего неаккуратного воздействия ворсом; ты медленно потянулась к нечту, пытаясь краями пальцев подцепить это и притянуть к себе как можно ближе, развязывая кончик узла.

   Ты нечаянно вскрикнула, когда, как только подтянулось что-то к тебе достаточно близко, из-за рамы показалась шутовская макушка, совершенно голая без венка, но сохранившая на себе повязку; его фаланги крепко держались за концы рамы, будто висел он в воздухе, хотя с его ростом и подобным положением тела он должен был упасть на колени и распластать в сторону широкие ноги. От злости, вызванной страхом, ты кинула нечто в его лицо, попадая в горбинку носа; мужчина вскинул руки, театрально заваливаясь на спину, чего ты не могла видеть и из-за ракурса, и из-за черных точек перед глазами, которые тут же мелькали белыми образами незнакомых людей. Шут вновь показался на фоне темного леса, уже вставая в полный рост и перекидывая туловище через дерево, нарочно сохраняя нечто поближе к себе и все равно протягивая его тебе.

  — Окаянный, — пробормотала ты оскорбление, которое никогда раньше в своей речи не употребляла; смешливый дернул плечами в ответе «знаю», поднимая странно одну часть губ в улыбке и щурясь глазами в ожидании, когда наконец холщовка упадет в женские руки. Ты быстро перехватила подношение, показательно отступая теперь на шаг назад и старательно пытаясь развернуть тугие повязки через все основание ткани; когда после нескольких попыток тебе наконец удалось высвободить презент: Шут уже перекинул через раму одну ноги, нарочно останавливаясь в таком положении и не двигаясь, не дыша, не говоря: перед тобой предстала деревянная коробочка, исписанная и наверняка дорогая, из-под створ которой пробивался необычный свет, который мог производить только самый дорогой фитиль, точно опаливший основание коробочки.

   Ты открыла ее: Шут уже медленно перекидывал вторую ногу, пытаясь массой не продавить случайно одну из половиц: и предстал перед тобой какой-то особенно отделанный камень, ярчайший в своем роде и блестящий так, как не смогли бы и сотни рубинов на свету. Говоря правду и только правду, камень ослеплял по-настоящему: перед глазами у тебя плясал только белый свет, распространяющийся на всю голову, а на основание темени упала чья-то массивная рука, зажавшая карательную булаву.

   Проснуться было настоящей пыткой: большей пыткой было видение над собой слишком роскошного даже для помещика потолка, расписанного такими фресками, которые могла ты видеть только в церкви на ежедневной службе; но сюжеты отличались кардинально, а единственной схожестью был только стиль. Спустя некоторые время, когда ты все еще не могла шевелить ничем, кроме глазных яблок, ты начала рассматривать обрывки длинных запутанных историей, древней государства и человечества: на одной взрослый мужчина, походящий на отца, склонял свою дочь над жертвенным алтарем, занося кверху что-то острое и плоское, отдающее от себя светом, пока лицо девушки озарялось раболепной улыбкою, растягивающей лицо в старческие морщины; на другой виднелось последствие чьей-то ссоры, в котором жена и мать лежала у ног хозяина положения, посадившего на колени широкие, но дряблые девушку, открывающей широкий рот только для того, чтобы попала в него какая-нибудь отнятая по несправедливости сладость; на внимание третьему сюжету тебе не хватило ни желания, ни сил, потому что наконец задвигалась конечная фаланга и смогла ты, через хруст всех позвонков, выпрямить спину, тут же сгибая ее дугой.

— Я великодушно прощу у вас прощения за действия моего подчиненного, — полушепотом произнес мужчина, сидящий перед тобой в обитом кресле и покуривающий барскую сигару; он тут же извинился таким же приказным тоном и за свое внезапное присутствие, потому как губы твои пересушенные раскрывались в недостатке воздуха и тут же закрывались не в силах вскричать. Явно более зрелый, чем Шут: морщины, особенно скопившиеся в районе губ от частого смеха, выдавали возраст: мужчина продолжал то вставлять, то вынимать из зуб трубку, плотно набитую неприятно пахнущим табаком; кончик твоего носа с каждым чужим выдохом подрагивал в попытке сохранить чистый воздух, и незнакомец подавлял в себе мелкую ухмылку: он никогда не скрывал того, что с интересом наблюдает за людьми, а особенно за молодыми неопытными барышнями. — Ворон, если угодно. А...вы?

   Голова Ворона склонилась набок, и черные, как копть на глиняных стенах, волосы упали на переносицу, ярко отличаясь от белизны кожаного полотна; ты через силу и непонятную колющую боль в трахее сглотнула слюну, выдавая банальный, но правдивый ответ:

— Не знаю.

  Мужчина с пониманием кивнул, будто слышал подобное по сто раз на день.

— Шут точно придумает вам имя, — оповещал он, вставая с кресла и оставляя за собой след на спинке, появившийся вследствии того, как долго он ждал твоего пробуждения; без каких-либо ответов его спина пропала за задворившимися дубами, тщетно стучащими по проемам в попытках выбраться.

   Определить местоположение было невозможно: ноги все еще были слишком слабы, чтобы высунуться из-под тяжелой давящей перины, а окна нарочно были заколочены чьей-то злой рукой, и из-под них пробивался лучами слепящий дневной свет, поднимавший с пола естественные пылинки, тонущие в отголосках абажуров. Руки уже были движимы, и ты решила хотя бы проверить их дееспособность: раздался неожиданный звук той одежды, которую никогда не могла ты носить; кто-то переодел тебя в розово-фиолетовое платье, сотканное из тусклого хлопка и поливающееся на застаренную кожу серебряными вставками. На открытых ногах, которые ты решила из непонятного порыва также осмотреть и стянула через напряжение перину, откидывая ее в сторону пола, виднелись синяки, походящие на человеческие ладони: ты уверена была, что Шут взаправду тащил тебя, не заботясь о комфорте.

   Висевшие на стене часы со спукавшейся с них блестящей птицей отбивали по минуте: не имея особого представления о времени, ты даже так предположила, что утекло его с волос слишком много для того, чтобы тебя оставили осваиваться; птица по временам кричала, кажется, оповещая прошедший час, когда Ворон опять не приходил, а свет из-за бревен опускался все ниже и ниже, почти подбираясь к твоей полуголой фигуре. Когда мыщця подали первые признаки жизни, а из гортани и с языка пропали последние остатки какой-то горькой жидкости, ты на руках подтянула остально тело, принимая положения самые неправильные и пытаясь достигнуть края кровати, чтобы униженно ползти через весь, как тебе казалось, огромный дом, который вполне мог служить чьим-то поместьем. Когда ладонь коснулась неправильно для жаркого лета холодных половиц, ты подпрыгнула передней частью тела:

— Не стоит, — заявил Шут, поправляя приобретенную за короткий срок широкую шляпу, тянущуюся почти к потолку и вытягивающей его макушку в неограненный цилиндр; Шут не мог стоять там все это время. Он торжественно прошагал через всю широкую площадь, вставая перед тобой струной и вновь, как в тот раз, поджимая икроножные мыщцы; переодетый, он казался не только солиднее, но и опаснее, когда края светлого плаща достигали задней части коленных чашек, носки туфель заострялись слишком сильно, заворачиваясь в подобие круга, а фрак полностью перетягивал грудь, удерживаясь на единственно хлипкой пуговице, отделанной ювелиром с профессиональной точностью, потому как пестрел предмет такими деталями, которые можно было долго рассматривать, лежа на Шуте; от одной мысли о соприкосновении с ним что-то внутри дергалось, вызывая в животе тяжесть от стухшего мяса.

   Шут согнулся в спине, доставая что-то из-за простыни, скрывавшей ножки кровати; больше ты ему не верила, и не хотела даже смотреть на то, что он мог тебе предложить: но его молчание и ощущение тяжелого взгляда вынудили тебя обернуться, тут же получая в сложенные до того на груди руки лакированные туфли, которые могли носить только барыни и которые никогда не видела ты на каком-нибудь даже самом зажиточном бедняке, замкнутом в круге нищеты и поруки.

— Отлично подходит к юбкам! — прощебетал мужчина, до сих пор сохраняя стоячее положение и не занимая барского кресла; воздушные рукава вторили поднятым рукам и складывались в перекрещенные узоры, пока его трость магическим образом не падала, сохраняя только один центр равновесия, скопившийся в металлическом наконечнике.

— Ты переодел меня?

  Подобное представление являлось уже стыдом и позором; но его реплика разрушила все твои идеалистические представления о понятиях чести и благонравия.

— О, и даже искупал!

   Ты выдохнула сквозь зубы, обещая себе подвеситься под потолком и натягивая насилу туфли, которые идеально копировали форму твоих деформированных ступней.

★★★★★★★★★★★★★★★★★★★★

   Поместье было слишком огромным для того, чтобы запомнить все повороты и в случае спланированного побега найти выход: с каждой новой колонной фасад будто полностью менялся, и ты уже не могла вспомнить очертания тех пристроек, которые покидала. То тебе на пути встречались комнаты, в которых когда-то тайно венчались предки, то захламленные, необжитые, в которых точно собирались произвести ремонт, но все никак не доходили руки; по обилию портретов Ворона практически в каждом помещении ты вывела в голове логическое умозаключение о хозяине поместья, обитателей которых еще не видела вживую, но предполагала, что жили они в достаточном количестве: редкими урывками Шут, вызвавшийся провожающим без твоего на то согласия, рассказывал о псах, лисах и провидцах, которые, как он подмечал, так же, как и удививший тебя Ворон, выделяли из себя членораздельную речь. Натянутое платье, при разном освещении становившееся то пыльно-розовым, то беловатым, будто само не могло определиться со своей сутью, сдавливало немного корсетом спину и грудь, хотя идеально походило по размеру; туфли на небольшом каблуке при каждом натяном шаге издавали опознавающий стук, по которому тебя легко можно было поймать, потому что из чувства стыда не смогла бы ты ступить на ковры и древесины босой ступней; короткая юбка, доходившая только до колен и считавшаяся вульгарной, открывала полное обозрение на полученные синяки и немного расходившиеся от неудобной поступи в разные стороны колени, красные и с остатками каких-то розоватых точек, будто пережила ты когда-то кожную болезнь. Справа маячил воздушный рукав Шута, просвечивающий вид на совершенно голые руки и доходившие до локтей отбеленные перчатки, наощупь, как заметила ты случайным столкновением ладоней, накрахмаленные и жесткие, державшие пальцы в правильном положении; тут же вперед, когда смотрела ты на пол, выдавались его закрученные абсурдные туфли, отражавшие от себя любой блик поверхности и блестевшие изумрудами.

   Шут открыл перед тобой цель получасового шествия, длинную и широкую дверь со стеклянными вставками, за которой скопилось пространство чистого воздуха, где местность по-коренному отличалась от твоих вынужденно родных краев. Не было ни тумана, ни леса, ни погибающих от жары деревьев, и все вокруг сквозило весной, что было совершенно не совместимо с твоим пониманием здешнего времени; перед голыми бесснежными горами, уходившими далеко за горизонт и высившимися к свету, раскрывался закрученный сад, выстроенный по подобию версальского: через искусственно выстриженные посадки пробивались цветы живые, выросшие сами по себе и невзирающие на предрассудки старых обитателей, потому что были живые дики и своенравны: поблескивали то ромашки, то лилии, которые никогда не могли бы ужиться вместе; по тропинке, выложенной мелкими камнями и припорощенной хрустящим песком, тебя вел под руку Шуту, необыкновенно для него молчаливо, сжимая твой локоть, будто в детском предвкушении чего-то великого, что хотела совершить его душа и наконец удостоилась всеобъятной чести дозволить себе это великое свершение. Ты только-только, проходя мимо стеклянной оранжереи с особым видом посадок, хотела задать какой-нибудь глупый вопрос, чтобы разрушить тишину, как Шут приложил к твоим губам указательный палец и склонился, чтобы развеять доводы:

— Пес коричневый, Лис рыжий, Ворон черный доктор... — его шепот лился интимно даже при свете дня и пении голосистых птиц; за поворотом, перед которым Шут остановился и глубоко вздохнул для успокоения надуманной тревоги, ты краем глаза видела конец длинного обеденного стола.

   Шут практически вбежал в безмолвное пространство, со смешной, но грубой силой утаскивая тебя насильно за собою; по велению его руки ты остановилась перед обитателями, пытаясь вспомнить, кто из них кто. Выглядели они все довольно подбито и измученно демоническим голодом чужеродства.

— Ее Величество Падение! — провел рукой по воздуху Шут, будто снимая с тебя, как с затертого зеркала, простыню, чтобы представить свой сюрприз неширокой публике, состоящей из Лиса, Пса и Ворона; двое из них никогда не восхищались умением Шута, или, как называли его унижительно, отвергая его способность к смеху, Клоуна, низвергать из себя феерию: один только Пес ласково похлопал своими ладонями, направляя один глаз в твои оба, перекидываясь между зрачками и выискивая в тебе искажение, вызванное злой общественностью: лицо его немного переминилось на задумчивое, когда в выражении твоем было только нелепое умиротворение, походящее скорее на непоминание происходящего.

— Почему Падение? — шепотом спросила ты, поддевая воздушный рукав Шута и склоняя его голову поближе к себе, чтобы самой не вытягиваться на носках жмущих туфель.

— Ты выбрала не ту ветку реальности, фантазии, сна, провиденья — называй, как тебе приятнее! Мы тебя не ждали; но только я о том знаю... — восторженно прошептал он тебе почти в самое ухо, опаляя шепотом звуком возбужденной от волнения своего знания слюны; шатеноволосый Пес, тянущийся ко всему загадочному, но не раслышав достаточно вашего диалога за тем, что одно ухо его было перевязано и пропускало в раковину только самые громкие хлопки ликующей толпы на казнях своих предков, в некотором разочаровании пожал плечами и вернулся к десерту из темного шоколада, политого вишневым вареньем.

   Пес, даже вернувшись к своему превосходному десерту, казался самым оживленным из всей немногочисленной толпы, перед тобой представшей, в которой не доставало провидца. Лис с изрезанным поперек глазом, двигавшимся чаще всего без участия второго, со шрамом на губе, которым пытались придать ему подобие улыбки, с отбитыми от защиты руками, нахмурил только светлые брови, бывшие на оттенок чище его всполошенных волос, в которых кудри не ложились на кудри и создавали картину совершенной анархии; ничего не зная о его характере, ты уже внесла его в некоторый список неблагодетелей. Ворон, с которым ты уже виделась и который выглядел, как глава всего мероприятия, самый опрятный и чистый, лишь с небольшим дефектом в виде недостатка одной фаланги на мизинце, покровительственно указал тебе на стул рядом с Лисом, поднимая проседшие щеки к уголкам глаз, в которых скопились щербинки прошлого. С великого позволения ты аккуратно прошла к столу, не ожидая лисьей милости; так и случилось, потому что Шут одним кувырком достиг роскошной спинки и, как мужчина самых нежных правил, с некоторым толчком усадил тебя на предложенное место, в душе радуясь своему поступку и заключая, сколько дам он сможет таким образом склонить на сторону разврата каннибала. Лис нарочито громко вздохнул, расставляя руки на столе в сторону и залезая на твою половину, будто нарочно хотела принизить твое и так не завидное положение и окончательно столкнуть с пьедестала пира во время чумы; Шут, усевшийся напротив и потеснявшийся к Псу, чтобы незаметно выкрасть кусочек пирожного, от которого его после тошнило, носом туфли задел голую ногу Лиса, заставляя того резко отодвинуться и процедить сквозь зубы, обращаясь к спокойному Ворону:

— У нас тут место для нищих? — Интонация его была подобна приговору, пока ты, склонив голову обвиненного, искала в пустой десертной тарелке ответы на вопросы бытия. Ворон, не изменяя натянутым щекам, задал вопрос ответный, сквозящий отцовским поучением:

— Мы принимаем тех, кто обделен, Лис. Тебе ли не знать?

   По тому, как резко мужчина отвернулся, встречаясь с тобой взглядом, обернулся в сторону, встречаясь с Вороном, вернулся взглядом вперед, встречаясь с Псом, и наконец уставился на Шута, единственно которого мог вытерпеть, ты подметила непревзойденный авторитет Вороны, покровителя, благодетеля и спасителя; пальцы Лица, отбивающие затянутый реквием, свидетельствовали о его нервозности, вызванной появлением той, кто бесил его по факту нахождения рядом. Один лишь стул, поставленный напротив Ворона и предназначавшийся для Провидца, был свободен и застелен салфеткой, надевавшейся детям под воротник, чтобы не запачкать одежду.

— Мисс Падение, я вынужден вас оставить, — откланивался Ворон спустя несколько минут молчания, когда вино его было допито, а десерт не тронут, — но вы остаетесь в компании самых прекрасных людей, которые могли вам быть представлены.

   Все резко, синхронно и одинаково встали, отдавая честь покидающему их Ворону, и, следуя примеру, ты встала так же, кланяясь совершенно по-женски и даже немного детски, как будто прощаясь с запретным любовником; когда концы его фрака скрылись за поворотом, все, кроме Лиса, заняли положенные места, то накидываясь на еду, то следя за одним стоявшим человеком, не находившим себе места и призвания в клубке мироздания.

— Лиис, - — начал Пес, растягивая букву «и» и треща челюстью, которая от жевания сдвигалась набок, и ее нужно было с усилием возвращать в правильное положение; со своего ракурса ты видела только поставленные на поверхность мужские кисти, которые покрывались венами и нитями судьбы, переходящими на остальную часть кожи. — Садись, — приказал Пес, пытаясь придать своему голосу звучание самое милое: но мания к возвышению была выше любого желания приземлиться оземь. Лис, по-звериному рыча и в голове приговаривая проклятия самые страшные, которые только могут воплотиться в жизнь, ответил:

— Не буду.

   Пес вздернул бровь, щурясь здоровой частью лица и показывая все несовершенства потрепанной кожи:

— Будешь.

   Шут, сверкая глазом и удерживая на голове шляпу, будто та могла слететь от внутреннего смеха, небольшими поводами головы указывал тебе следить за сценой, в которой более всего раскрывались характеры представленных к тебе перонажей.

— Не буду, пока не уйдет!

   Тебе не нужно было быть Провидцем, чтобы угадать намек и человека, которому предназначалась фраза; но, не обладая желанием унижаться более, чем ты уже была унижена принудительным бессознательным купанием, ты не двигалась с места, желая сохранить за собой статус неповиновенной, которая знала себе хоть какую-то цену; гордость забила ключом и вернула к реальности, в которой ты была для них никем, а мужчины превосходили тебя по силе: отпечатки старых шрамов, сделавших из них практических инвалидов, не отменяли духа, стойкости или простой способности к приспособлению. Лис готов был сорваться на крик; Пес, поведя плечами, вскрыл последние остатки пирожного и, под взором дикого орла, протянул их через весь стол в твою тарелку, даже если не нарочно выкладывая в форме башни, какую невозможно взять силой и хитростью, покорить и подчинить. Лис, стукнув по столу и разведя руками в бессилии, решил покинуть глупое общетво и направился в противоположную от входа в поместье сторону, туда, где расцветали последние ягоды и лепестки; ты смотрела за ним, посылая мысли о том, что «лишь бы он споткнулся».

   Через несколько переходов сквозь расставленные лавочки для наблюдений за неизменным садом, Лис наступил на какой-то обломок остриженного куста с остатками неспиленных шипов, запнулся, выдаваясь корпусом вперед, выругался отгоном чертей и запрыгал не одной ноге, приглаживая пораненную. Ты улыбнулась, благодаря того, кто наконец тебя услышал.

   Ты повернулась в поисках подаренного сладкого сокровища: Шут вновь незаметно пропал, а Пес склонил голову вбок, открывая зрению перевязанное бывшее ухо, от мочки которого осталась пустота и, как ты на секунду представила, маленькое отверстие, ведущее внутрь слуховой раковины, где перепонка была подбита, а барабан давно не отбивал нужные ритмы, превращая каждый звук в низкое стрекотание ужаленного пчелой сверчка. Ты, до сих пор не находя себе нужного места и чувствуя отголосок страха наедине с мужчиной, возникавший из чего-то глубинного, потому что за все время не оказывалась ты в подобной ситуации, но нутром чувствовала что-то отдаленно знакомое, украденной у Лиса десертной вилкой перемалывала крупицы застывшего сахара, шоколадный корж и остатки джема, который Пес, как кость, нахально вылизал, желая тебе отдать объедки.

— Ты здешняя?

   Ты несколько подумала, подцепляя небольшой кусочек и долго раздумывая, стоит ли соприкасаться с этим языком, когда у Шута явно были планы как-нибудь еду испортить.

— Смотря кого ты называешь здешними.

   Пес улыбнулся, задаваясь возникшим у него сразу вопросом все больше: на тебе не было ни шрама, ни метки, ни отпечатка, а наивное платье выказывало полную наивность того, кто ни разу не встречался с роем полулетающих мух.

— Тех, кто встретился с жизнью, но не смог найти выход. — Как только из твоих губ раздалось начало «я», мужчина поднял руку вверх, знаком приказывая тебе послушать умного и сведущего. — Ворон принимает всех, кто понял свою исключительность, то, чем отличается от остальных и то, почему не может быть принят в общество. Говоря по секрету... — протянул он, склоняясь к столу и делая вид самый заговорщический, — мы все тут не просто так. Я, например, лишился уха и половины глаза за свой ум, — разъяснялся он, указывая на физический дефект, — Лиса почти принесли в жертву за горячий язык; Провидец думал слишком много о тех вещах, о которых запрещено говорить вслух. Шут... — Пес приложил палец к подбородку, будто вспоминал длинную историю, которой на самом деле не знал, — ...он просто Клоун, который ни о чем не рассказывает даже Ворону. А Ворон, Ворон — самый благодетельный человек в мире! — При определении челюсть его дернулась, будто заставили его такое сказать, так думать или так представлять; но мужчина быстро заметил фальш и быстрым вкручиванием вернул челюсть в изначальное положение. Ты, увлекаясь первой едой за, казалось, долгое время, слушала Пса, набивая себе аппетит. — А ты...?

  Он смотрел, как ты хрустишь зубами и поджимаешь нос, максимально оттягивая подол юбки, дабы ту не запачкать, потому что на другое одеяние не надеялась; более лучшего определения, как Слышащая, ты не нашла.

— Шут сам нашел меня и непонятно зачем сюда привел. Я не слышала других, а иные не слышали меня.

   Расскажи ты о том, что Пес лает, а Лис хихикает, ты бы не вписалась даже в такое странное общество; мужчина изобразил на своем лице самую искреннюю грусть, не проникаясь ни единым словом.

    Как только ты в молчании доела, чувствуя скуку компаньона, зачем-то тебя ожидающего, он, как джентельмен нового века подхватил тебя под руку, заставляя стул и направляя через садовые аллеи к поместью: Пес заметил, что тебе лучше всего «поскорее оказатьсся наедине с собой». В это время сопровождающий все время оглядывался по сторонам, будто выискивая отголосок живой души и ненароком подмечая:

— Здесь часто бродила Нимфа, пока Ворон ее не прогнал...

   О судьбе неудавшейся нимфы ты задумываться не желала.

★★★★★★★★★★★★★★★★★★★★

   Ты не понимала своего предназначения и цели нахождения в поместье, которое, как оказалось, так же окружено невидимой оградой; проскальзывая из комнаты в комнату, ты с каждой стороны дома всматривалась в горизонт, который при всех переменах был одинаковым, за исключением лишь сада на заднем дворике и главных ворот, выходивших в голую степь и казавшихся бессмысленными с учетом того, что через весь длинный забор спокойно мог перелезть любой мужчина чуть выше среднего возраста. Несмотря на то, что время в этом месте текло через пальцы немного быстрее привычного солнцестояния, а за окнами не виднелось и намека на палящую жару, ты не находила себе места, оставленная в одиночестве на повеление затаенных глупых мыслей, не собранных и скомканных чьей-то костлявой бледной рукой с обгрызаннами ногтями и вырванными заусенцами; за несколько дней хождений по всей доступной тебе территории поместья, ты не нашла ни случайного компаньона, ни двери, ведущий во внешние открытые коридоры: даже стеклянная и дорогая, бывшая раньше выходом, открылась только в закрытую оранжерею, будто кто-то нарочно поменял местами все существующие здесь комнаты и не желал того, чтобы твоя туфелька ступила на мокрую от росы яркую, как будто подкрашенную зеленью траву. Ты беспокоилась тому, что поместье сходило с чем-то заколдованным; но тут ты нашла покой и постоянно появляющуюся без присутствия слуг еду, как будто подавала тебе ее рука свыше.

   Ты вновь исследовала коридоры, открывая любую попадающуюся дверь и не беспокоясь о том, чтобы нарушить чей-то комфорт, потому как никогда не ставила его выше своего; потянувши за исцарапанную кем-то ручку низенькой двери, схожей со входом в землянку, в которую ты даже при небольших объемах поместилась с трудом, проползая на коленях, ты встретила впервые легкий воздух, бьющий в лицо. Радость была слабой, будто сердце смирилось с данностью; внезапно надавило на темя сменой атмосферы, и ты немного постояла ниц, массируя виски и поглаживая уши, грозившиеся излиться кровью на девственную землю. Погодя, ты встала, сбрасывая тошноту и тремор ослабевших рук, протащивших тушу через пороги; перед тобой представала беседка, окруженная совершенно иным садои, нежели посещала ты ранее: подмечая любовь Ворона к посадкам, ты задумывалась о его настоящем призвании. Беседку нахально заняли два знакомых и одно незнакомое лицо с полузакрытыми глазами, щурящимися от несуществующего солнца, потому что день выдался пасмурный, с надвинутым на брови беретом и сложенными поморщенными губами с небольшими ранками, шипевшими при попадании на них отпугивающей соли; напротив вновь спорили Пес и Лис, даже если безглазый Пес, улыбаясь, молчал, наслаждаясь симфонией злостных высказываний о своих родителях и глупой голове. Ты не любила медлить или скрываться, обнаруживая такую любовь в себе совсем недавно, когда одиночество стало невыносимым, даже если до того приносило удовольствие; ступая к тем, кто не мог считать тебя даже товарищем, ты встречалась глазами с неизвестным, который точно в голове оценивал и перебирал воспоминания, рассказы, мысли. Пес махнул рукой, скидывая со стула Лиса и мило приглашая тебя занять освободившееся ложе, предназначенное для дам высокородной комплекции; Лис, потирая ушибленное место, мысленно плюнул и переметнулся на сторону того, кто мог быть Провидцем, показательно не обращая внимания ни на тебя, ни на случайное происшествие, вызванное пассивной агрессией тайного друга.

— Ты, предполагаю, Мисс Падение, — заявил некто, когда ты не успела еще скрасить жизнь виляющего хвостом Пса своим присутствием; ты, внезапно набравшись какой-то глубинной степени и испытывая к человеку напротив исключительно доверие, наивное и опрометчивое, ответила коротким «Да», разглядывая недопитую Лисом чашку чая и уже целясь забрать ее себе; Лис, чистоплотный и брезгливый, одним махом через весь стол метнул чашу к себе, залпом допивая жидкость и подливая себе еще, обжигая руки и прожигая ткани. — Провидец, Всевидящий, Божий Глаз, — представился мужчина, называя все данные ему прозвища и любезно протягивая руку. Как только ты потянулась ответить на рукопожатие или целование кистей, Провидец резко дернул локтем, возвращая конечность к себе и по-детски заливаясь таким хохотом, от которого головной убор еще больше съехал на густые брови; ты не выдержала бы еще одного Шута, и в подтверждении таких же мыслей Лис, растягивая растопленный шрам, потянул уголки губ вниз, закатывая зрачки и напрягая отбитые мускулы. По сравнению с остальными, Провидец выглядел здорово, без единного шрама или дефекта, подобно целому Ворону: только немного волосы его секлись от того, что долго их не стригли.

   Лис нарочно громко хлюпал, несмотря на все вбитые в него манеры, показывая, что молчание затягивается, а изучение Падения не может быть столь интересным, сколь его пытались изобразить; Пес, ленно разлегшись на синей спинке стульчика, сливавшейся с его темным пальто-плащом, достаточно легким, чтобы носить его в теплый сезон, откинул голову назад, прикрывая глаз и пытаясь что-то выискать через бинт в ушной раковине, выдавливая из нее только мелкие капли крови, смешанные с крупицами налета, скопившимися вследствии несоприкосновения с водой; Провидец, закрыв лицо руками, пытался прочитать что-то своим видением, но внезапно вздохнул и раскрыл оба глаза, поднимая брови и задевая челку; уже через секундную заминку лицо его стало вновь стоическо-улыбающимся, без намека на какое-то озарение.

— За время вынужденного одиночества ты успела подумать, зачем ты здесь.

Ты кивнула, и Провидец продолжил:

— Что ж, Шут уже рассказывал тебе про Проклятого? — Даже если Божий Глаз и пытался изобразить вопросительную интонацию, в его полураскрытых губных шрамах уже шептали сахаринки о всезнании; ты кивнула. — Ворон задался целью избавить мир от Проклятого по личным причинам, а мы выступаем в качестве группы его поддержки. Я знаю, где он живет, чем занимается, как дышит... — Лицо его вдруг помрачнело от личной ошибки, и Провидец вскричал, не помня себя от обиды: — Но я, Великий Всевидящий, никак не могу придумать достойного плана! — Ты немного подмялась от внезапных надрывных криков, в которых копилась вся ненависть к неизбежному нерешению: Лис поджал челюсть, уставши от повторяющегося сценария, а Пес закинул ногу на стол, под нос напевая мелодию плакальщиц и надрывая связки. — После того, — внезапно вскочивший, мужчина сел обратно, склоняя лоб на скрещенные руки, — как Ворон плохо обошелся с Нимфой, у нас не осталось никого, кого можно послать к Проклятому. Я знаю, как он относится к женщинам, матерям, женам, — Провидец нежно взял тебя за руку, даже такой театральщиной вызывая смиренное раболепие перед его познаниями и талантом, — поэтому Ворон рассчитывает на тебя.

— Но мне лично Проклятый ничего не сделал.

— О, сделал, мисс Падение, сделал слишком много для того, чтобы быть в твоих глазах человеком. Ты узнаешь сразу же, как только взглянешь в его пустые глаза.

   Ты обернулась на Пса и Лиса в поисках поддержки: но они так же воспринимали тебя как приманку, которой не удастся убежать. Ты в гневе встала, не желая мириться с тем, что в окружении мужчин стала жертвой; Провидец вскочил за тобою, переметнувшись и вставши на колени, включая дар убеждения.

—;Я его даже не...

— Почему твоя мать щебетала? - спросил Божий Глаз с очевидным намеком на кое-чью фигуру, неведомую и покрытую мраком, смешанным с шутовским пафосом; Пес щелкнул челюстью, поражаясь твоей недалекости.

— Потому что ты проклята, — внезапно подал голос Лис, не желая ждать твоего вымученного осознания и даже испытывая некоторую жалость к розовому восприятию мира; Пес, хмыкнувши, приподнял бровь, злясь на Лиса за разрушенное представление, смоченное каплей застоявшегося на воздухе чая.

   Гром, раскат, крик, падение, непонимание и ступор — все то, что прервал Ворон, вбиваясь в ткань импровизированной обители, не раскланиваясь и не здороваясь, с одним единственным намерением наконец уделить внимание своей новообретенной подопечной; все встали, даже через неохоту и усталость от гложения, головами стуча о землю.

— Как бы не прескорбно было бы прервать вашу беседу, — завел Ворон, спокойно поправляя чуть съехавшую рубашку и без дозволения забирая из-под носа Лиса сахарно розовый квадрат, — необходимо произвести плановую проверку новой больной.

   Ворон повернулся в твою сторону, улыбаясь по-настоящему мило и располагающе, несмотря на то, что сердце билось в агонии, а лицо приобретало все оттенки бледности при одной мысли об «осмотре», значения которого ты не понимала и понять была не в силах; Провидец без горечи выпустил тебя из цепкого круга удушающего хвата, приковывающего к месту, и вернулся за стол, снимая берет и поправляя что-то внутри; ничье лицо не выражало разочарования, значит не грозила тебе опасность — если такие люди вообще могли думать о безопасности кого-либо и чего-либо, сами находясь в положении незавидном. Ворон почти по-отцовски предложил тебе свой локоть, как вдовствующую барыню проводя через короткую тропинку, ведущую к новой двери, теперь широкой и достаточно высокой для того, чтобы мужчина вороньего роста смог ее пересечь: и вновь пространство без твоего на то ведома менялось, запечатляя отдельные урывки чьей-то короткой жизни.

★★★★★★★★★★★★★★★★★★★★

   Ты села на застеленную узкую ложу, схожуя не то с гостиной кроватью, не то с небольшим диванчиком для размышлений, обивка которого была новой и еще мебельной отделкой. В комнате Ворона, которая точно не была его личной, по стенам и длинным столам развешаны и разложены были сотни рисунков на одну только тему, заключавшуюся в человеческом теле и его особенностях: в ожидании проверяющего приглядываясь, ты отмечала особую детализацию глаз и узких женских черепов, которые рассмотреть можно было только после вскрытия и тщательного анализа. Тонкие тюли просачивали сквозь себе приевшиеся пики, голые без снега и подобия облаков, будто наклеены были горы наскоро на пейзаж; паркет скрипел при любом легкои нажатии пальцем ноги, потому ты сидела, не шевелясь и пытаясь ровно, не по-крестьянски держать спину, как дама видного рода; за исключением столов, койки и шкафов мебели почти не было, а в сервантах покоились на полках различные медицинские принадлежности, отличавшиеся от тобою увиденных передовым технологическим прогрессом.

   Ворон затерялся среди барских обивок и шелковых штор, звенящих друг о друга при любом дуновении слабого, весенного ветра через слегка приоткрытые окна, расположенные практически во всю ширину стены, что немного противоречило неофициальным санитарным нормам; в отличии от старух, поивших тебя травами, внутри ты видела только причудливые овальные вещества и различные жидкости, слишком чистые или изредка прозрачные для того, что могло быть сварено на основе лесных даров. Ворон обозначил свое возвращение тихим кашлем, изданным не из болезни, а из приличия для того, дабы не услышать твой внезапный вскрик; а ты, благословленная и ропчущая на спасение, не имела бы права потревожить покоя любого из здесь живущих. Ворон замедленными движениями занял стул напротив кушетки, доставая из принесенного свертка неизвестный инструмент, похожий ни то на животную щетину, ни то на чьи-то остриженные тонкие зубы.

— Прошу вас лечь и раствориться, — заявил твой врач, жестом указывая на приподнятое изголовье и пододвигая стул ближе к голове; как только макушка коснулась поверхности, ты сомкнула ресницы, пропуская через веки ослабевшее дневное свечение. Ворон поднял руку, в которой держал инструмент, и начал странными движениями выводить по линии роста волос, пробору и склонам к ушам известные только ему узоры, не несущие в себе практической ценности для успокоения или проверки. — Вас мучают мигрени?

   Официальный, практически приказной тон его мягкого до того голоса вынуждал тебя рассказать всю правду, которая только могла у тебя быть; через сухое горло к небу пробрались слова совершенно честные и не лукавые.

— Редко, но сильно.

— А снится ли вам что-то необычное?

   По ночам ты видела краткую тьму, сопровождающую отход ко сну, и почти сразу белую вспышку утра: потому не могла бы дать сновидениям корректную оценку.

— Ничего не снится.

   Инструмент опустился ближе к вискам, намеренно надавливая сильнее, чем должно; тихо пискнув и сразу же подавив возмущение, ты сглотнула тяжелый ком, проталкивая его через грудные мыщцы и проволки тканей. Ворон мыкнул, обозначая понимание и будто бы осознание твоего состояния, на которое ты не жаловалась и не могла бы жаловаться такому статному, величественному человеку; он подключил вторую руку, делая ей движение противоположно направленные и остужая разгоряченную от недавней боли кожу холодом потресканной ладони.

— Верно, и он не снится?

   Ты не знала, кто такой «он»: из всех знакомых тебе людей существовал собака-отец, Шут и в малой степени Пес, с которым ты провела более, чем несколько минут; Лис от ненависти исчезал сразу, Провидца ты увидела впервые, на себя Ворон указал бы в первом лице. Он, он, он...; в голове начали проноситься силуэты странные, темные, затмевающие бьющие лучи и шум подводных родников, из которых Пес от жажды и жары напивался до потери «я»; они перекрыли сухую дорогу, по которой ты никогда не ступала, но в воображении рисовались очертания босых, добитых кем-то до костей ног, перебирающихся через насыпь и не останавливающихся ни на секунду из животного страха быть пойманной кем-то, кого ты не видела вживую; видения убирали из головы повязку из рубахи на глазу, показывая мозгу два открытых шутовских глаза, отличные по цвету и шраму, который мог указывать на слепоту одного ока, но который ты почему-то боялась по другой причине, и дыхание твое захватывало от единого взора на это необъятное, не принимающее споров лицо, растянутое в фальшивом смехе от вида крови, льющейся из непонятно какого места твоего тела. Рука начала подрагивать от внутреннего воздействия, а рот приоткрылся в попытке крика, заглушенного поднимающейся рвотой, понесшейся по телу от навалившейся кластерной боли, разъедающей макушку и основание спинного мозга, завывшего немоготой и бессилием, выражавшимся в онемении тела и отказе органов чувств; Ворон оторвал от головы предмет, который ты на миг сопоставила с иголчатой расческой, посылавшей в сознание магические импульсы, и рывком поднял твое тело в полувертикальное положение, наклоняя голову над кушеткой и с любопытством наблюдая за тем, как из тебя выходит то, что он никогда не ел из личного принципа.

   Как только приступ внезапного очищения желудка закончился, Ворон мигом принес слишком богатые для того, чтобы вытираться ими, салфетки и графин воды, который ты выпила залпом, не заботясь о загрязнении или приличном обращении со стаканами.

— Можно...? — спросила ты слабым голосом, не зная, какое слово будет подобрать точнее.

   Ворон с интересом смотрел, щуря впадины и поджимая просевшие щеки, мысленно сопоставляя то, о чем ты не ведала; спустя мгновения напряжение, исходившего только с твоей стороны, он кивнул, указывая на дверь, казавшуюся достаточно нормальной для разбитой обстановки поместья. Добравшись до нее треморной поступью и открывши с нажимом, ты оказалась в длинном коридоре, в конце которого светилась твоя комната; неожиданно перекрестившись, ты достигла ее в кратчайшие сроки.

★★★★★★★★★★★★★★★★★★★★

— О, сеньора Падение, сеньора Падение! — запевал щенячий голос, слишком высокий для обычного псового и раскрывшийся лишь в том, чтобы брать спадающие ноты; от неосторожности спотыкаясь то о столик, то о диванчик, то о внезапно сваливающуюся со стены картину с лицом благородного предка, загубившего сотни душ, ты ненароком подсмотрела, что происходило в замочной скважине чужой комнаты. До того ты никогда не находила почивальни обитателей, даже если целью ставила себе подобное путешествие; не по отличию, но по звукам можно было бы различить, что твориться в закрытом пространстве чужого мира, — а каждый раз переходя новое препятствие, ты возвращалась к исходной точке, в которой звенел колокольчик, тобою не тревожимый, о прошении питания. Приглядевшись, ты различила на фоне прикрытых темных штор, отливающих алым, сгорбленного Пса, выдающего ноты на странном инструменте, имеющим форму груши, которая расширялась к низу и была перетянута тончайшими, режущими пальцы струнами, каждая из которых была расстроена и голосила на свой лад; по постели разбросаны были листки, а пола и окружающую обстановку ты не видела вовсе за неимением возможности просунуть в отверстие целую глазницу.

   Без твоего на то намерения, действия и давления, ручка дернулась, вываливая тебя практически наголо внутрь, заставляя предстать в положении самом неловком, потому как сама ты себя предостерегала связываться с теми, кто ассоциировал тебя с нимфой, которая исчезла бесследно; Пес замолчал, повернутый к тебе перетянутой стороной лица, и тут же вновь расскрыл губы, крошащиеся к уголкам, внутри которых хирургически были вырезаны стрелочки:

— Сеньора Падение глупа: да так,
Что стоять не может на нога-ах...

   То, как он растягивал слоги, резало уши не хуже мигреней; на самом ярком звуке ты прикрыла их, дабы те не разбились вдребезги, осыпаясь на полированный пол бежевыми шкурками. Мужчина двигал губами не в такт тому, какие струны дергал на инструменте, стуча зубами до скрежета и отголосков расширенного металла, в опасной близости приближая их к губам, когда начинал заводить особенно веселую часть, говорящую что-то о том, что «будет проклят тот, кто падет». Ты инстинктивно поджимала мыщцы с другой стороны колен, выискивая по сторонам спасение от ненамеренной пытки со стороны знакомого или друга; вас не разделяло ничего, кроме нескольких метров дубового глухого пола, не скрипящего при каждом твоем неровном вздохе; у левой стены стояла статуя неизвестного человека, ставшего впоследствии божеством, нос которого был нарочно отколот тупым лезвием, а на подступе к ногам написаны неразличимые от разводов времени буквы, и там же, практическо за изваянием, располагалась дверь, ведущая в отдельную комнату; по правой стороне покоились музыкальные и пыточные инструменты, среди которых ты проглядывала молоты, булавы: одной из них была та, которой тебе досталось по темени: и круглые диски с острыми зубьями, каких ты никогда на деревене не видела; около входной двери прикреплялись ажурные ленты, которые всегда предпочитали барышни и на которые всегда закрывали глаза джентельмены любых возрастов: к одной из лент прикреплен был лисий хвост, свежий и недавно вырванный с корнем, на шерсти которого еще видимы были остатки немилосердного кровопролития. Пес, не останавливая звука, качался взад-вперед, то запрокидываясь назад, то падая всем торсом по-иному; ты тихо отходила назад в попытках найти ручку, лакированную и сделанную под цвет серых стен: но ни двери, ни ручки не было.

— О, нет, сеньора Падение! — воскликнул Пес уже слегка мило, более приятно для слуха, откидывая инструмент в сторону и приподнимаясь, чтобы похлопать тебе на место близ одной из пуховых подушек; он не хотел, чтобы ты покидала его так скоро, когда у Провидца ничего не было до конца готово, чтобы шокировать тебя неимоверно, вызвать бурную реакцию, вновь окупить свое величие и похоронить рядом с нимфой.

— Мне нужно идти, — ответила ты вежливо, в панике шаря ладонью по стене в надежде, что услышат твои молитвы, и появится выход на свободу, и вдохнешь ты полной грудью разряженный воздух, собиравшийся перед вечерней грозой, бывшей привычным явлением; но Пес категорично мотнул головой, сдвигая от силы поворота повязку и щелкая челюстью в несогласии. Тебе пришлось подчиниться и покорной рабой присесть, подбирая под себя шутовское платье, которое сама снять была не в состоянии, а помогать никто не собирался из приличий и презрений.

   Пес, как и все обитатели дома, что-то с интересом в тебе высматривал, пытаясь подвергать догадки о твоей подходящей кандидатуре; но взор его был холоднее всех существующих, а брови сведены были наперекор спокойному покойнику. Мужчина выдохнул с пониманием, что не получится у Провидца вновь обмануть Проклятого: тому нужна была свежая, никем не тронутая и не испорченная кровь; а уж если сам Проклятый попортил ее...

— Угощайтесь, драгоценная, — ласково приказал он, жестом указывая на поднос со сладостями всех цветов и вкусов; ты, не помня, когда последний раз ела хлеб, без удовольствия выхватила из кучи сахарный розовый квадратик, помещая между задними зубами и раскусывая, пока не появится сок, приевшийся за то неизвестно текущее время, что здесь ты пробыла в надеждах, мечтаниях и чаяниях. Пес подобрал под себя обе ноги, торсом отклоняясь влево и вправо, как заведенная игрушка, а лицо его оставалось неизменно радостно-спокойным, будто все тайны мира ему были ведомы. В фигуре его ты всегда видела мелкую опасность, но закрывала на нее глаза, считая Пса самым безопасным из тех, кто существовал внутри закрытого пространства; в его ряд мог встать Провидец, почти тебе не знакомый, но вызвавший глубиную потребность в обращении за сохранностью.

— Вы любите играть?

   Ты хотела поддержать беседу, испытывая от закупоренной тишины сильнейшую тревогу; вопрос, каким бы неуместным он не был, вызвал в Псе восхищенное возбуждение твоей неожиданной разговорчивостью и желанием развеять скуку мира, в который помещены были вороньи дети.

— Точно так, сеньора-мисс, — отвечал он, совмещая сразу два понятия и приподнимая в гордости подбородок, являя себя великим баяном. — А ты, наверное, молчать?

   Не согласиться было невозможно; но вся атмосфера, несуразная, абсурдная, запутанная, не подходящая, когда приходилась ты одной женщиной на компанию из пяти мужчин, побуждала тебя оставаться уравновешенной и молчаливой, дабы не выявить иносказание или упущенную мысль. Ты кивнула, неожиданно присластившись к приевшемуся сладкому и погружая в горло пятнадцатый квадратик, зеленый и светящийся жилистым соком из ствола березы; Пес утвердительно покачал головой, пересмеивая тебя и находя новую причину для раздражения.

— Шут заявлял, что ты прекрасней цветка вороньей розы... — начал он, подбираясь ближе к твоему бедру и перебирая руками, как любовница сжимает между них расцветшую грудь, — но я считаю иначе.

— Думаете, я уродлива?

   Пес внезапно залился хохотом, ударяясь лбом о твое плечо и бодаясь в него, мотая головой из стороны в сторону, как несогласный кот, выпрашивающий обработанную обезглавленую курицу.

— Нет-нет! — отнекивался он, поднимая ладони, оставившие на себе отпечатки игры. — Внутри, — говорил он, тыча пальцем в солнечное сплетение и надавливая на него до легкой боли, — цветет то, что затмит любые ресницы.

   Комплимент, даже от такого странного, почти что юродивого человека, не мог не затронуть запечатанные от людского внимания фибры души; от того, что смеркаться начало раньше по твоему определению времени, а погода, согласно смене времен, оставалась прежней и не подчинялась новому сезону, закономерной после лета с весенним отголоском осени, в пространстве становилось все темнее и темнее, за неимением хотя бы одного одинокого прикроватного торшера. Как только ты вошла, то вовсе не заметила тихого копошения за дверью близ человечного бога: там раздавались попеременно бормотание и скрипы манжетов, натягиваемых кем-то через силу и естественное сопротивление кожных покровов; Пес, глумясь над тобою и пытаясь выловить в стоицизме ненастное осознание постороннего призрачного присутствия, намеренно не отводил головы в профиль, заваливая тебя бессмысленными вопросами о том, что знал лучше: каково на вкус поместье, каковы на звук погоды, какова на зрение душа человека.

    Ты подавила нелепый вскрик, когда посреди речи Пса о саркальном смысле черных волос Ворона, типичных и схожих с сотнями крепостнических, загадочный вход раздвинулся, вываливая в комнату Лиса, нацепившего на себя странную одежду, не помещичью и не свободную: сине-белый жилет опускался по ногам обрывком полумесяца, кожанные и зашитые по бокам сапоги громко отстукивали приземистым каблуком, манжеты отбивали от себя природный свет и блики искусственного света, а его волосы, сохранившие густоту даже в таком помятом состоянии, ниспадали на потные щеки, озоровевшие от физической нагрузки. Лис упрямо перебирал ногами в направлении Пса, разъяренный и не довольный тем видом, который сам создал; персонаж, в отместку, залился вымученным смехом, театрально похлопывая себя по штанинам на голенях, создавая характерные хлопки воздуха в соприкосновении с тканью. Приобретенная форма могла бы подойти любому человеку при внимательном подборе деталей, но Лису, как бы ты не воспроизводила в голове его смутный образ и не пыталась подобрать достойные завершающие элементы, он отличен был от любого существующего именно тем, что достоин был только свободных рубах и никакой элегантности в прирожденной среде.

— Дорогое Падение, — на миг обернулся Пес, пока за здоровым ухом его подбиралась маятником искрящая опасность, не умевшая сдерживать порывы гнева, — он проиграл какой-то незначительный спор, а ведет себя так...

— Будто позорюсь, — прервал его Лис, насильно останавливая себя на одном месте, означавшим середину перехода, не давая двинуться дальше во избежании большой беды и выговоров Ворона о снятой коже головы; ты, чувствуя себя лишним наблюдателем, имела намерение скрыться, не желая попадать под горячую руку незаслуженного правосудия, не знавшего пощады к женам и матерям. Все участники сценки, как вкопанные, не дергали даже маленьким мускулом, каждый по своему внутреннему убеждению; тут Пес взорвался и со смехом маммона по ложу пересек все расстояние от одного конца комнаты до другой, прячась за шторами, которые на миг приоткрыл, открывая воздуху большую щель, чем была до того, и тут же захлопнул, закутывая себя между складок с истинным намерением повеситься, возвысив себя над землей.

   Не желая доканчивать спектакль, Лис, развернувшись на одних живых пятках, вошел в присоединенную почивальню, пробираясь через нее к свободе; Пес, вздохнувши «Жалость», прыгнул в окно, дабы ни один звериный коготь не коснулся нежной кожи его открытой разрезанной спины; ты, из побуждения человеческого гуманизма и с мыслями о своей женской, нежной глупости, проявляющейся в сострадании да желании быть всем подругой, неспеша прошествовала за Лисом, рассчитывая ни то на получение его поддержки, ни то на обретение защиты, ни то на открытие свирепых духовных врат.

   Месяцы за днями, часы за минутами, минуты за секундами: ты понемногу начинала понимать, отчего зависит настроение каждого из обитателей, и почему их поведение так неординарно в сравнение с людьми, тобою встреченными, ведущими себя одно за одним раз за разом. Стены поместья каждые утро и вечер сдвигались по твоим бокам, а потолок начинал крениться к полу, придавливая голову, отчего ты чувствовала себя запертой в настолько тесном и узком пространстве, что даже мышь в стене не позавидовала бы твоему положению; окна становились настолько темными, что ни один ранний луч малинового рассвета не мог пробиться через ярость тьмы, окутывающей руки и подчинявшей ноги; резко наступившее одиночестве или взятие ответственности за свою самостоятельность, когда не происходило ничего интересного и никого ты не встречала, становилось секундами сильнее любого отрицания нереальности происходящего. Становилось то холодно, то жарко, вне зависимости от погоды и внутреннего состояния тела: в попытках отыскать Ворона, разбиравшегося в медицине и сведущего в делах подобного рода, ты находила с каждым разом новые двери, гласившие о бессрочном отпуске спасителя и его безвременном перерыве, который длился больше, чем ты вообще находилась в закрытых стенах без возможности найти сада или равнины. Казалось, кто-то специально издевался над тобою, когда становилось кому-то слишком тягостно от проблем внешнего мира; подобное повторялось уже как миниум во второй раз, и самым главным страхом было не выйти вновь на Провидца, изъясняющего мысли о непонятной миссии, а остаться запертой в покойниках и могилках.

    Небо, наперекор законам логики, постоянно заволакивалось тучами, нехарактерными для той погоды, к которой ты привыкла на этих километрах неизведанной земли; даже в помещениях становилось то слишком холодно, с намеком на скорую слякоть, то слишком жарко, с наваждением на рождающихся мух. Ты погружалась в состояние, близкое к трансу или поглощающей апатии, когда все возможные доводы разума о встречи с хотя бы немного живым существом становились столь нереалистичными, сколь могли бы быть в каком-нибудь театре: но ты не знала, что такое театр или что такое история как таковая, потому воспринимала все происходящее как подобие игры на колядования, ни одно из которых не помнила р не застала. Казалось, что все прячутся от тебя нарочно, что готовят какой-нибудь великий план по избавлению себя от твоей ненужной компании, которая так и не смогла влиться в узкий круг отшельников, отрещенцев: но ты бы никогда не смогла стать им родной, потому что единственным осуждением от общества для тебя была твоя отличительная человечность. Только изредка ты находила намеки на то, что тебя не бросили на произвол судьбы или не заперли в птичьей клетке, прутья которой резали крылья: таковыми доказательствами становились обрывки долетающих до тебя фраз, которые тут же растворялись в длине проложенных коридоров, и кусочки чужой одежды, оторвавшиеся по глупой случайности неосторожного обращения с телом. От участившейся мигрени и белых вспышек перед глазами с каждым пробуждением ты готова была биться головой о стену в надежде раскрыть череп и добраться до той внутренности, которая отвечала за память и немилосердную фантазию; но, единожды задев низкую перекладину дверного проема, ты резко отказалась от этой идеи, около часа утешая саму себя в импровизированных объятиях и поглаживая рану, расходившиуюся по швам кожи.

   Ты расположилась на спине, то поднимая, то опуская ноги ради подобия физической нагрузки: желания выходить из оплота спокойствия в мир жестоких навесов не было, и к еде, подаваемой тебе со звоном проводного колокольчика, ты не притрагивалась, не чувствуя под кожей требовательного желудка. По вечерам ты слышала отголоски странного инструмента Пса, который то набирал громкость, то тяготел к умировторению, выдавая не заученную мелодию, а чистую импровизацию звуков; с каждым случайным тычком по коже ты покрывалась нехарактерными мурашками, будто сознание тяготело к необходимой близости с настоящим человеческом теплом, которого в покалеченных людях не было. Когда по земле ударила первая капля дождя, ставшего для местности привычным делом, раздался резкий стук, подхвативший и тебя, ватную в конечностях и сведеную судорогами, и твои настенные часы, пробившие полночь с типичным звуком птичьей трели, которая всегда была краткой, но оглущающей; не в панике, но в смятении ты только успела опустить босые ступни на голый, безковровый пол, когда взрослый нарушитель, не дождавшись приглашения, самолично решил войти в покои, отряхиваясь от невидимой пыли, покрывавшей самые дальние комнаты поместья, попадавшиеся на пути с определенной закономерностью или с точным процентом появления; перед тобой, выглядевшей не лучшим образом и похожей на прежнюю оборванку, стоял Лис, сменивший давние формы на простую белую рубаху, схожую с шутовской или деревенской. Лис, не церемонясь и не распинаясь, сел рядом, заставляя тебя подпрыгнуть на кровати от большой разницы в весе и столкнуться с его руками, состоящими из одних мыщц, будто целыми сутками он тягал упрямых лошадей.

— Что...? — спросила ты, не заканчивая, потому что не смогла подобрать нужного глагола для описания той ситуации, когда мужчина без стеснения устраивался подле невинной девушки, не замеченной в пригрешениях и угодностях; Лис, нарочно перебирая глазами все предметы маленькой, но вместительной комнаты, только что-то мычал без силы разомкнуть сухие, обветренные от погоды губы, которые более походили на старческие, чем тонкие, но увлажненные мазями уста сладострастного Ворона, мастерски пользовавшимся своим умением говорить и очаровывать.

— Пес сказал тебя проверить, — кратко пояснил мужчина, переминая ноги и вытягивая жесткие, покрытые гусиными лапками от состояния слезающей кожи колени; ты не желала вдаваться в подробности их разговора, который точно не был приятным и товарищеским, как бы не льстил каждому случайному Пес, пытаясь усладить уши и затревожить сердце; но рвение Пса не оставлять тебя в одиночестве, хоть и не лично, сгладило рубцы на лице, возвращая тому приятное девичье выражение, которые и должно быть характерно для твоего незрелого возраста. Ты не хотела заканчивать внезапную беседу, единственную возможность издать человекоподобный звук: но и идей для продолжения разговора не находилось, потому Лис, привыкший находится в постоянных шуме и гаме, создаваемых Псом, взял на себя ношу глагола:

— Он всегда так делает, если тебе интересно. Ради смеха и веселья, которое он никогда не вызывает! — Ты могла бы возразить, потому что некоторая театральность в каждом движении Пса побуждало проснуться давно забытому надрывистому смеху с массой отчаянных вздохов от боли под желудком: но с Лисом, который ни разу не проявил к тебе благосклонности и нарочно пытался избавиться от твоей компании, не вписывавшейся в построенный ими мир товарищеского подобия, ты не желала и не могла спорить, боясь, чтобы тебе не оторвали язык: а от вида его мыщц, уплотненных под кожей в районе рук и лодыжек, брал страх больше, чем от бесконечного туманного поля помещичьих земель. — Он даже думает, что я смешон.

   Ты попыталась сдержать кривую ухмылку, не подходящую обстановке его внезапно откровенного монолога: в некоторых ситуациях, когда от злости мужчина забывал сам себя и по-различному пытался выставить Пса в самом плохом свете из чувства необходимой мести за давнишние насмешки, он мог выглядеть как максимум слегка комично, но вся его ярость наспех перекрывала любую попытку упрекнуть его в нерациональности действий.

— Может, это его характер? — неуверенно спросила, не чувствуя за собой права рассуждать о тех, с кем не провела рядом годы; Лис навострил ухо, двигая хрящом и перебирая пальцами между собой в попытке сделать из них узел. Он пожал плечами, не хотя вдаваться в подробности причин их неприязни друг к другу и, как бы не хотел он то отрицать, дружеской связи, сложившейся за долгие лета под одной крыше в попытках уличить Проклятого, разоблачить его перед самим собой и окунуть лицом в вековую грязь позора. Что-то в его губах дернулось в попытках сплюнуть случайное откровение, но он тут же сжал челюсти в привычное напряженное положение, резко поднимаясь в освещение тихой луны, прокладывавшей себе путь через ливень и густые тучи. Дождь так и не прекратился, набирая обороты на колесе безумного буйства; Лис, ненавидя слякоть и отголоски влаги настолько, что редко позволял себе окунуться в самую чистейшую реку, махнул рукой, открывая дверь и приглашая тебя за собою в неизвестность.

   В отличие от Пса, нарочито медленно растягивающего проходы и шаги, держащего тебя под руку совсем неподобающе, Лис перебирался через все спешно, в своей манере делать все наскоро и в самые короткие сроки, чтобы никто не смел предъявить ему обвинение в ленности и нежности; ты, еле поспевая на босых ногах и мелких мозолях, оставшихся после ношения шутовских туфель, практически бежала за уплывающим мужчиной, мельком оглядывая новоповешенные картины и давно поставленные светильники, отдающие красноватым цветом. Сопровождающий, которого, скорее, сопровождала ты, изредка оборачивался, подгоняя тебе кивком головы, не желая обозначать свое присутствие звуком или вдохом, не то в страхе обнаружения Вороном, ценившим покой и комендантский час, не то в противостояние Псу, который точно придумал бы шутку о неудачном любовнике — а шуток таких у него в голове всегда скапливалось много и выдавал он их ни к месту, ни к времени, пытаясь заработать новый синяк на полуобморочном теле.

   Лис дошел до самого высокого этажа поместья, одной рукой из отверстия на потолке вытягивая железную скрипящую лестницу, каких ты никогда до того не видела, и начал пересекать ее движением напруженных ног; в смятении от неудобной юбки, касающейся только краешка ног и не доходящей до целомудренных колен, ты потянулась за ним, окончательно взбираясь только при помощи перетертой мозолистой ладони, схватившей тебя без доли злобы за усталую кисть. Мужчина, специально скрывая свое лицо как можно сильнее, встал пол конец навеса, практически касаясь ступнями скатывающихся по скользкому дереву капель, мочивших всех диких существ от шерстинки до кровинки; ты, запутанная и оглядывающаяся по сторонам только что открытого, скрытого от остальных участка, встала чуть поодаль, испытывая отвращение при соприкосновении плечами с мужчиной. Лис громко выдохнул и решил положить конец незаконченной тираде о глупости напарника:

— Ты помнишь, что рассказывал тебе Провидец. — Это был не вопрос, и твоего слабого кивка не требовалось. — Не доверяй ни ему, ни мне, хотя ты и так мне не доверяешь, — ты ухмыльнулась: в чем-то Лис разбирался с хирургической точностью, — ни Псу, ни Шуту. Они играют в то, в чем я не собираюсь участвовать.

   Если бы ты спросила, он бы не ответил: в полоборота его головы улыбчатый шрам растянулся от напряжения, а голова твоя вскипела от раздавшейся перед глазами белой вспышки, не похожей на молнию и внезапный, дождливый, раскатистый рык забытого грома. Ты помялась, понимая, что выбора у тебя не было изначально: не только потому, что привели тебя сюда практически насильно, но и потому, что по гроб жизни обязана ты была всем существующим твоим «спасителям», давшим тебе не заботу, а необходимый кров и банальное человеческое общение, хоть и короткое, но наполненное экспрессии и яркости интонаций. Лис слегка накренился в опасной близости к скату, звериными зрачками следя за чем-то, что скрывалось от тебя на расстоянии: через подрезанные кусты мчалась темная фигура, освещаемая слабыми свечами, располагавшимтся на безлюдной кухне, и ее плащ, наперекор тяжелым каплям, развивался от несуществующего яростного ветра. Лис мыкнул, питая к силуэту ничего, кроме безразличия:

— Ты знала, что Шут постоянно сбегает?

  Оторвавшись от разглядывания не очень-то и интересных досок крыши, ты в удивлении подняла брови, встречаясь с заинтригованным лисьим выражением.

★★★★★★★★★★★★★★★★★★★

   По утру, тяжелая и заплывшая грузом неожиданного приключения, после которого ломило неподготовленное, изнеженное от долгой неподвижности тело, ты встала, выдавая из себя тяжелые звуки человеческого бытия, привычного для каждого человека, за исключением обитателей поместья: они всегда были бодры и готовы к чему-то новому, кроме Провидца, привычно ждущего, когда всю работу, которая не заключалась в мозговой активности, услужливо выполнят за него, возвращаясь со шрамами и синяками от упавших коробок. Лис никогда не забывал о своих авантюрах, и в этот день не смог бы отречься от вспыхнувшей в его голове мысли: по его предположению и выводам из краткой слежки выяснялось, что наступил сезон купанию и деревенских обрядов — о близости какой-то незнакомой деревни ты, успокоенная безвылозно, не подозревала до того момента, пока не произнес мужчина свое безотказное предложение о посещении некоторого мероприятия, на которое все чаще и чаще сбегал Шут, готовя великое представление для единственного зрителя в лице самого себя. Когда на кровать грузно опустилось мужское тело, смотрящее, как ты бесцельно натягиваешь найденные в шкафу нежилой комнаты чулки на непроходящие от мужской хватки синяки, ты только кивала, до сих пор боясь издать из себя слишком громкий, раздражающий или неуместный звук, от которого Лис вспыхивал фениксом за несколько секунд, и успокоить его никто был не в силах, наблюдая, как неслучайный потерпевший в лице Пса гордо не отбивается от нападков, высовывая из хрустящей челюсти обтертый язык.

— Что я могу там увидеть? — осторожно спросила ты, когда пятка удобно улеглась в носке и пальцы почувствовали скованность бесполезных рюшей; наспех обмытые водой из колодца волосы не хвастались блеском, но пушились ближе к концам и без расчесывания запутывались в причудливые колтуны, которые ты иногда желала с силой разрезать лезвиями из кабинета Ворона. Лис, предаваясь воспоминаниям о первой встрече с шутовским весельем, растянул на щеке шрам, поблескивая редкими рыжимы ресницами:

— Подтверждение того, что нам нельзя доверять.

   Ты мыкнула, подавляя в себе бунт и выдавливая то немногое, что хотелось высказать внезапно объявившемуся товарищу:

— Провидец сам говорил, что я должна....

— Должна, но это не значит, что я вижу в этом выгоду. — Он хлипко пожал плечами, прикусывая губу и выдвигая на передний план отколотый в яростной драке клык; и ты даже подозревала, кто имел смелость раскрыть и вывернуть наружу лисью пасть. — Нет смысла бороться с тем, что будет существовать всегда.

— Проклятый?

   Он резко и непродолжительно рассмеялся, а ты испугалась впервые показанной им эмоции веселья, вызванной твоим глупым, как ему казалось, вопросом; ты и сама считала себя в их окружении последней идиоткой.

— Проклятье в полном понимании этого слова. Думаешь, он просто так...

   Лис не договорил, сам обрывая себя на половине предложения и оборванный нетерпеливым стуком по раме, которая от малейшего воздействия тряслась, слабая и беззащитная перед незванными гостями; не дождавшись приглашения, в палаты ввалился Провидец, неуклюже перебирая ботинками и накреняясь в сторону от внезапной смены опоры равновесия, точки притяжения. Его маленькие поблескивающие глазки, всегда прикрытые и обрамленные густым роем ресниц, бегали с тебя на Лиса, останавливаясь на зеркалах, часах и детальках в лице подушек и прикроватных штор, которых в его собственных покоях не было, отчего он начинал заливаться небольшой завистью.

— Ах, Лис вновь пустился в пространственные рассуждения... — начал Провидец, неудобно усаживаясь на пол и со всей мужской силой втыкая вилку в раскрошенный десерт, из которого вытекала медовая липкость, — ...о том, что единственно он герой?

   Мужчина показательно закатил зрачки за белки, вновь сталкиваясь с бешеностью соучастника по различным неприятным делам, которые практически всегда оканчивались не только неудачами, но прямым падением на низовья личного ада; Провидец, высовывая раздраженный аллергией язык, со всем свинством выковыривал из медовой начинки остатки когда-то свежих, но теперь заморенных ягод, насаживая на вилку каждый случайный огрызок бывшей жизни; ты, пялясь то в стену, чтобы собраться с разрозненными мыслями, то на наглого Провидца, желала поскорее отправиться в неожиданно нарисовавшееся рукой всевышнего художника приключение, пока гость нагло раскачивался взад вперед, посильнее задевая израненные ноги Лиса, позвоночником выискивая места наиболее сильных повреждений. Лис, пропитанный человеческим уважением к бездомной бродяге, яростно молчал, порыкивая и поскуливая от невозможности возразить тому, кто стоял выше по невидимому статусу в выдуманной иерархии, располагая большим уважением Ворона и выполняя каждую его просьбу безукоризненно; умерший Волк до сих пор изредка посещал его кошмары, но, выискивая выгодную стратегию, Провидец никогда не поднимал тему того, кто стал убегающему Ворону посмертным соперником на иной стороне.

— А вы не герой?

    Провидец, немного приподняв голову и показав тебе закрытые веки, выдавил из себя усмешку и краткое «нет», не давая объяснений тому, почему он — главный злодей сложившейся вокруг агнеца истории.

— Мисс Падение думает слишком много для той, кто ворует чулки! — воскликнул мужчина, ненарочно больно тыча в кружева вилкой, с которой слизаны были обшарпанной мышцей последние соки, свидетельствовавшие о существовании угощения от милосердных и честивых; ты, поджав колени и отодвинув пятки в сторону, незаметно поскребла ими по низу кровати, когда мозоль открылась и начала кровоточить и чесаться: кровь выбегала из них часто, выбрасывая с собой непонятные темные сгутстки, в которых даже с врачебным зрением невозможно было бы определить точного диагноза нежданного пациента. — Но да, я не герой и не злодей, а нейтральная сторона, если ты поймешь хоть слово.

   Провидец всегда ставил интеллектуальное развитие окружающих его под сомнение, чего Лис никогда не мог терпеть, несмотря на свою ступень на общей лестнице.

— Нейтральная сторона, сподвигающая стороны участвующие на необдуманные поступки, после которых...

    Провидец вдарился затылком о мужские колени, раскрывая один глаз и щуря другой в подобии подмигивания и раскрывая пухлые для его пола губы, которые тут же нараспев протянули:

— Не смеле-ей.

  Лис почтительно «заткнулся», находя себя лишним в созданной им же ситуации: чувство отщепенца находило на него все чаще и чаще, и только Пес умел подмечать мелкие мимические изменения, говорящие о нестабильном психическом состоянии, какое в их кругах было не в почете, ведь вело к необратимым изменения сознания.

— Тебе стоит расслабиться, мисс Ни..-Падение! — проронил Провидец, настойчиво делая акцента на незаконченном «Ни...», улыбаясь только Лису и аккуратно вставая на обе здоровые ноги, похрустывая затекшим позвоночником и отекшими руками; вид его, несмотря на стоическое счастливое выражение, был искренне возбужденным и веселым, что наталкивало на мысли о его шаловливыз мыслях насчет неизвестно какого дела. — Мы доблестно боремся за чужую честь, и даже Проклятый обладает некоторым самосознанием, чтобы не причинять вреда беззащитной девушке! — Блюдце в его руках звякнуло, а глаз Лиса метталически дернулся, погружая улыбающийся шрам в основание впадой щеки. Провидец, сделав бальный оборот, вытянул одну ногу, перенося опору на другую и кланяясь тебе ниже, чем Ворону; краешек зубов показался под его губами и тут же исчез, возвращаясь в пучину родного рта.

   Как только кофейная фигура скрылась под занавесами кулис, Лис встал, попадая под обжигающие лучи внезапно теплого по сравнению с предыдущими рассвета, оттряхивая синяки после насильного соприкосновения с чужой холодной кожей; разгоряченный и оскорбленный чем-то загадочным, он последовал к двери, а ты подскочила за ним, не заставляя себя вновь оставаться одной и одинокой в решетках.

°°°°°°°°°°°°°°°°°°°°°°°°°°°°°°°°°°°°°

    Провидец обложил себя стеной защиты, прячась за Псом от нападков недавно им до глубины познания оскорбленного; Лис, на удивление вежливо, отодвинул тебе стул, садясь поодаль от Пса, чтобы не видеть его самодовольного лица от недавнего происшествия, которое лично ты не застала и о сути которого могла только догадываться, видя победителя в лице шатена; Всевидящий полакивал кошкой молоко, которое неприятно оседало на языке пенкой и струилось по горлу долговязкой жидкостью различных оттенков, молоку не присущих. Сад мог бы порадовать спокойствием, если бы не заведшиеся там из ниоткуда пчелы, особенно облюбовавшие ромашки и пробивавшиеся к их истокам, чтобы пробить ненадежное укрытие и без остатков выесть оттуда самые сладкие пылинки; не испытывая к ним страха, но обладая отвращением к насекомым, ты изо всех сил не попадалась им на глаза, скрываясь и изредка отмахиваясь, когда крылья жужжали слишком близко к твоему телу и грозились заползти в открытую ушную раковину, а Пес, наоборот, с довольством усаживал себе на пальцы буйных пчел, раздумывая, в чью комнату следует их подкинуть, дабы повеселиться как в последний раз. Сегодня рацион радовал разнообразием: вместо привычных десертов, на тарелках располагались сезонные фрукты и что-то, отдаленно напоминающее сыр и кусочки мелкого, больно забитого до крови мяса.

— Вам, Падение, придется как можно слаще коротать свои дни, — заявил Всевидящий, нанизывая на палочку в неочевидной последовательности сыры и мясо, выстраивая органичную композицию в желудке только после употребления, к которому не склонен был Лис; разочарованный глубинными помыслами, он так и не притронулся к щедрому пожеланию, предпочитая зрачком выискивать признаки того, что прав он был в своей оборонительной позиции. Ты вскинула бровь, пытаясь набраться смелости и спрашивая четче, чем обычно подводил тебя запуганный голос:

— Последние дни, имеете ввиду?

   Пес, сдержавшись, зажал нижнюю губу между верхней и клыком; Провидец, не давая чистого ответа, подкинул в чашку с чаем побольше сахара, который опускался на дно; Лис, тяжело выдохнув, показал белки глаз от драматизма твоего предположения.

— Может быть, а может и нет, — начал Пес, — потому что Провидец...

— Окончательно выяснил его местоположение, — закончил Всевидящий.

   Лис на секунду вспыхнул и тут же угомонился; ты, от осознания своей замаячившей миссии, кратко взмолилась и тут же оборвалась, забыв половину из заученных житий; пчела села теперь на каемку кружки Провидца, и тот кратко, как девчонка, вскричал, пока Пес уповался своим умением управлять существами.

★★★★★★★★★★★★★★★★★★★

    Ты перескакивала через ветки и опадающие листья, которые не смогли закрепиться в ветвях достаточно, чтобы не опасть; Лис, выведя тебя через какие-то садовые пролеты, каких ты никогда до того не видела, указывал направление своими поворотами, будто сам не зная нужной дороги: ты покорно следовала, иногда задевая выдающиеся из-под земли корни пальцами ног и практически спотыкаясь. Мужчина не обращал внимания на твоей комфорт, разворачивая широкие напитанные плечи в самых разных позах, чтобы проходить через особенно узкие участки, в которых иногда с трудом помещалась вытянутая голова; с наступлением вечера в кронах активнее закопошились убойные птицы и склизкие черви, от которых проступала мерзкая тошнота, обволакивающая нёбо. В контраст своему имени, ты ни разу не упала, но уже готовилась потерять сознание от смен давления, когда пришлось перебираться через поросшую горку, где пышное платье путалось в ветках и готовилось быть оторванным от любого поспешного движения.

    Лис спрыгнул и подставил тебе открытые руки, сомкнутые на ладонях; выдохнув, ты молчаливо прыгнула, представляя, что от любого звука зависит твоя жизнлэь, а следовательно лучше держать уста на замке. Спутник поставил тебя устойчиво на ноги, приседая и продолжая недолгий оставшийся путь в полусогнутом положении: последовав его примеру, ты проскакивала через кустарники, обдирая чулки и открытые участки колен. Когда он остановился, ты практически врезалась в обтянутую спину, еле избегая столкновения, за которым последовала бы гневная тирада; впереди, за слоем полуоблезлой зелены, расположилось закольцованнле поле с выходом на берег местной реки, журчание которой ты слышала изредка с самых дальних коридоров, и тут же посреди пространства располагался огромный костер, зажжение которого вы благополучно пропустили, в первую очередь из-за твоей собственной медлительности, во вторую очередь из-за опасения быть легко пойманными и оттого возросшей осторожности. В странном хороводе, водимом вокруг костра, легко различалась фигура Шута, устроившегося между двумя девушками с открытой кожей, на лице которого была самозабвенная улыбка предвкушения; вернувшись к простонародию, Шут взмахом головы поправлял изредка съезжающую повязку и активнее всех поднимал ноги в свисающих широких штанах, когда музыка заводилась веселее и требовала сверхподвижности; края его рубахи, слегка ободранные от, как ты думала, пробирания через дебри, подпрыгивали в ритм, резко струясь вниз оборками. Ты повернулась к Лису, шепча губами поближе к его уху, не поднимая тона выше требуемого: «То, что Шут...предается весельям, не значит, что ему нельзя доверять». Шут, будто услыхав зов, обернулся, с прищуром выслеживая затаившихся охотников, пока люди увлекали его за собою, сбивая с головы цветочный венок; Лис, схвативший тебя за затылок, склонил вас ниже, отвечая: «Дождись, когда все закончится».

    Шут, когда все утихомирились и выстроились в линию, подхватил под руку одну из множества молодых девушек и понесся с нею через костер, поджигая подолы рубахи: отчего-то сердце неприятно кольнуло, и ты сжала впивающиеся в локти ветки сильнее, обкалывая подушечки пальцев неприятными шипами. Не ревность, не зависть, но что-то глубоко отвращающее протолкнулось в твою трахею, застревая широкой рыбной костью на перегородке между дыханием и глотанием, перекрывая доступ к разряженному воздуху с отголоском разгорающейся горькости; ты поплотнее зажала нос и отвлекалась на редко шевелящегося Лиса, поджимавшего невидимый обрубленный хвост и покручивающего коленямт в нетерпении того представления, какое он видел тысячу раз из собственной неосторожности стремиться к контролю всех и вся, донося Ворону информацию как можно скорее: единственным эту участь всегда избегал Пес, не только хорошо скрывающий свершавшиеся проделки, но и высчитывающий каждое свое обращение с той точностью, с которой Лис не умел еще бороться с достоинством.

    После отбрасывания венков люди разбредались, часто под руку или с близостью плечей, направляясь не в ждущие дома а в укромные места для личных переговоров о насущных деревенских заботах; спустя время у костра остались только Шут и единственная девушка, выбравшая «чудака» из сотни достаточно хороших претендетов на ее честь, какие не могли бороться с ее странным вожделением к человеку отличительной натуры: немного поразмыслив, ты пришла к выводу, что остановила бы свой выбор на нем же лишь в желании поскорее вернуться в то поместье, которое гарантировало скромную защиту от внешних воздействий. Девушка нарочито соблазнительно, не стесняясь открытой местности и долетающего жара, готовилась опуститься ниже, встречаясь коленями с ободранной землей; Шут мягко развернул ее за плечи, поворачивая к себе спиной и шепча на ухо что-то, что ты не смогла бы в экстазе разобрать даже стоя на ее месте.

   Лис быстро зажал твой рот ладонью, прикладывая к своим ключицам и с невиданной силой удерживая на месте, чтобы ничего лишнего не выдало местоположения: в это время Шут уже во второй раз опускал острие на ее шею, поддерживая за ослабевшую талию и прикинутые к почве ногти.

★★★★★★★★★★★★★★★★★★★

    Ты обмахивалась предоставленным тебе веером, криво сшитым из остатков ткани для штор в кабинете Ворона: но работа точно была исполнена чьей-то женской рукой, скорее даже детской, с аналогичной непосредственностью и неумением вследствии отсутствия наставничества со стороны зрелой умелицы. Лис в непонимании поднимал брови, никогда не подозревая о возможном эффекте от увидания жестокой расправы своими глазами: его проженное сознание давно привыкло к жестокостям и уже не воспринимало их, как что-то сверхъестественное или невообразимое, за что следовало карать законом — Ворон, еще во время сотрудничества с Волком, отбил у Лиса все существующие моральные ориентиры, не сумевши до конца искоренить сопереживание к слабейшим: слабейших он воспринимал только тех, кто одной ногой входил в его круг и кого он видел чаще, чем один раз за ночь. Ты сглотнула ком по утру выпитого пенистого молока и угрюмо разглядывала ниспадающие шторы, терщиеся о скопившуюся в закромах серую с желтым пыль; Лис скучающе прочесывал доски пальцами ног, вырисовывая то круги, то кресты, не обладая способностью к созданию непревзойденного искусства.

— Спать? — спросил он одним словом, указывая на усталость от пути туда и обратно и эмоциональное потрясение, которое, как он осознал позже, невозможно было перенести девушке, только недавно познавшей мир человечества в его ипостасях и исповеданиях. Ты кивнула, откидываясь на подушку и кладя веер поближе, чтобы посреди кошмарного сна обдать лицо прохладой; ты не ждала обещаний от места, которое готовило тебя приманкой.

°°°°°°°°°°°°°°°°°°°°°°°°°°°°°°°°°°°°°

   По утру ты встала с тяжелой головой, больным сердцем и раздрозненными ногами, покрытыми пятнами от ношения чулков, хранивших в себе воспоминания прошлой несчастной владелицы; колени саднило от случайного падения по возвращению от места антихристного преступления, а небольшие шрамы, появившиеся вследствие ночных ударов о выступающий каркас, покрылись коричневатой корков засохших капель. Волосы зацепились об основание ложе, и некоторые из них пришлось выдирать силой; веер, столкнутый из-за сонных «вошканий» и твоих яростных отбиваний от призраков кошамара, занял положение подле кровати с совершенно противоположной стороны; часы, всегда магическим образом отбивавшие птичьи трели после пробуждения, молчали, отдаваясь мерным стуком каждой минуты; колокольчик, по которому в комнату поставлялась за твоей спиною незаметно еда в любое время суток, не порадовал, когда ты в недоумении перевернула его и обнаружила, что язык предмета был кем-то вырван с железным основанием; прорычавши от несправедливости мира, ты прильнула осторожно ухом к дверному проему, различая слабые голоса и ругань семейств разношерстных. Проскочивши мимо вечного надзора сухих портретов, ты зашлась в поисках собачьей комнаты, не желая присоединяться, но жажда подсмотреть. Долго искать не пришлось: перед тобою, спрятанной по-глупому за ставнями тумбочек и диванов, давно не пригодных для использования, открывался вид на всю постановку, выстроенную безвкусно и сюрреалистично, ведь даже кадры не были подобраны с точностью и отдавали дешевыи кино.

— Это только ты пытаешься выставить себя спасителем или управляющим или хозяином, я не знаю кем! — заходился Лис в подобии ярости, отрицая какое-то пропущенное тобою обвинение и выставляя Псу напоказ гнилую суть характера его: Пес, будто не заботясь, насмешливо кивал головою и болтал ногами, все пытаясь закинуть носки туфель повыше головы, как балованный ребенок.

— А ты не пытаешься выставить себя светочем? — спросил оппонент, наконец достигая своей цели и практически перекатываясь через голову, показывая тем самым несерьезность намерений. — То, что она умерла, не значит, что и эта...

— Пока ты называешь их она и эта, тебе никогда не стать человеком, Даз...

   Окончание реплики утонуло во внезапно появившемся шуме, род которого ты не смогла распознать: кажется, никто, кроме тебя, того не замечал.

— Это мое дело, предупреждать ее или нет. Или ты хочешь снова...

   Повторившийся шум, похожий на смесь металла, ветра и шепота, мешал ясно различить аргументы; лицо Пса постепенно менялось, переходя к выражению не горя, но сожаления и самобичевания, которое быстро сменилось с его тряской головой, сопровождающейся щелканием челюсти.

— Будь по твоему, Лисичка. Я не считаю себя виноватым, а ее — жертвой. Шут знал, что делает, а она знает, что все это не реал...

   Ты схватилась за голову, вбирая воздух как можно тише и похлопывая по ушам, перепонки в которых лопнулись от резкого перепада давления; как только зрение прояснилось, ты вновь вернулась в созерцание сцены, обращенной в твою сторону: их повернутые головы и пожирающие глаза без капли сожалений проникали под кожу, оседая там георгинами и пионами с режущими шипами; дверь будки хлопнула по их велению, но без их помощи, и ты осталась на задворке, собирая остатки разумности, которую приметил Провидец, прокручивающий между пальцев заженные палочки в ожидании праздничного ужина, запланированного на время чуть позднее раннего вечера: приготовления к нему шли полным ходом, и не последнее место занимал Шут, мастерски разделывающий мясо, а за ним же шел Ворон, контролировавший процесс распределения настоянного алкоголя, отдававшего в ноздри первым классом элиты.

★★★★★★★★★★★★★★★★★★★

— Ты затерялась? — ласково спросил Провидец, ладонью проводя по твоему плечу и переходя на трясущийся от перенапряжения подбородок; близость его была продиктована точным рассчетом. Занимая место самое незначительное и уничижительное, ты пряталась под раскатистым деревом, спускавшимся до земли слезами, подбирая под себя ноги и унииая дыхание от бега на лестницу и с лестницы, которая попадалась на долгом пути наружу слишком часто. Ты помотала головой, ощуща, теплоту его присутствия, которая смешивалась с ледяным дыханием затаянной в плане агнеца смерти. — Что ж, отлично, потому что у нас есть превосходное предложение!

— У меня есть вариант отказаться?

  Провидец, подняв брови, надул губы, выдыхая в твою щеку и издавая краткий смешок:

— Конечно же нет! Все, кто хоть раз оказываются в нашем поместье, приходят на праздничный ужин. А твою скорую встречу с Проклятым мы так и не отпраздновали.

    Ты никогда бы не подумала, что такое событие следует встречать с фанфарами и возбужденными вздохами радостного предвкушения; но мысль Провидца лилась по-другому, потому отпереться от его настойчивой руки, тянущей тебя за собой в закрытые стены, ты не имела человеческого права. Мужчина никогда не мечтал ни о чем подобном, а точнее, о податливом материале, который, несмотря на попытки бунта и противостояния, мялся в его теплых чистейших руках, принимая любую форму мышления, которую он вкладывал в пустую от воспоминаний и пониманий голову, переключившуюся на восприятие всего вокруг происходящего как должного и даже необходимого для продолжения жизнедеятельности, дававшейся с закономерными для девушки трудностями. В минуты самых сладких представлений Провидец посильнее сжимал твою раскрытую ладонь, не давая комментариев, но продумывая каждый шаг в будущем наперед, когда тебя придется не отдать в жертву, а принести в дар тому, кто скрывался от взора сотнями лет, сбегая и от Ворона, и от Волка; Всевидящий уже придумал ту стратегию, при которой набросится на тебя или пьяный Шут, или уморенный Пес с намерением совершить нелицеприятное дело, и каким героем выйдет при всех карточных раскладах Провидец, опережая назойливого в стремлении к искуплению Лиса, чей шрам, в последнее время кровоточащий чаще обычного порядка, оттолкнул бы любого здравомыслящего человека, кроме тебя.

    Скоро должно было вечереть: вы в неловком для тебя и нужном для мужчины молчании бродили по окрестностям помещичьих земель, никогда не встречая тупика или определенной точки, постоянно прячась в травяных россыпях и цветочных росписях, переступая то через маленькие самодельные проливы, то через насыпи пожухлых камней, крошащихся от наступления ночного ветра. Провидец, улыбаясь, но не слишком поднимая веки впротивовес щуря глаза, нередко подтягивал тебя ближе, не давая того пространства, которое понадобилось бы для побега; когда на небе появилась первая темная леска, он тут же раскрыл губы для упавшего мычащего звука, но по всем комнатам раздался звон оглушительного колокола, зовущий на ужин. Не обращая внимания на твое мгновенное замешательство, Провидец резко развернулся вправо, увлекая тебя за собой в открытую дверь из мозаики.

    Комната была достаточно маленькой для шести человек, повязанных между собою: Пес выказывал некоторые признаки неприязни, практически соприкасаясь коленями с расставленными в стороны шутовскими ногами, чей обладатель не заботился о чужом личном пространстве; Лис, несвойственно себе, почетно клонил голову, располагаясь с левой стороны от Ворона и боясь не угодить хозяину; Ворон, сидя в первой главе, с ожиданием посматривал на противоположную вторую, отведенную для одного из опаздавшиз, которые сами должны были решить, кто удостоится такой почести. Было душно, и твое горло засаднило от напряженного воздуха, который изредка разбавлялся влетающим в открытые окна ознобом полувечера; не чувствуя себя удостоенной и не желая быть окруженной со всех сторон, ты быстро, нарочито резво выхватывая руку из захвата, проскользнула к Лису, который на миг поднял саднящий правый глаз и тут же вновь опустил взор в пол, перебирая пальцами от возможности проявить в себе благочестие и затмить нахальство Провидца, опустившегося во вторую главу и бесцеремонно подхватывающего десерт, пока Шут, обиженно надув губы от возросшей между вами дистанции, наклонил голову в сторону Пса, зрачками задавая тебе насущный вопрос о твоем отдалении от первого и единственного, кто вывел тебя во свет; на мясо Всевидяший даже не взглянул, испытывая к любой человеческой еде отвращение. Ты не была уверена, что еда уготована для человека: красное и жилистое, оно хранило в себе какие-то темноватые крупицы, перемешивавшиеся с природным жиром и кровяным соком, выходившим с каждым неусердным нажатием вилки.

   Ворон поднял руку, давая разрешение на приступление к желанной пище. В рядах тех, кто не сдерживал звериного голода, оказались только Шут и Пес, не скрывавшие аппетита и набросившиеся на мясо с голыми руками и незакатанными рукавами; Лис мерно отламывал по куску, отмеряя для себя необходимые граммы и медленно избавляясь от блюда; ты, опасливо принюхиваясь как можно незаметнее, прокладывала в желудке путь для той порции, которую прилично было бы употребить: несмотря на почти двухдневный голод, все представшее великолепие не взывало к животному инстинкту трапезы. Наблюдая за тем, с каким остервенением пропадает шутовское мясо и с каким равнодушием поглащается соседний кремовый десерт, ты последовала примеру Лиса, отламывая по небольшим кускам, которые пыталась заранее размазать по тарелке красноватым соусом, делая из них подобие уже откусанных ломтей. Ворон безучастно потягивал  алкоголь, перенося его от одного края граненного розового бокала к другому, ни разу не роняя и капли на свежевыстиранную скатерть; со стены за спиной Шута на тебя смотрела медвежья голова, вполне живая и подвижная, в открытой пасти которой еще не высох до конца язык и готовился выплеснуться ядом оскорблений: Ворон, вопреки своим аристократическим манерам и элегантным жизненным принципам, каждую неделю организовывал охоту, отлавливая по одному зверю или по несколько, делая из них ковры и настенные украшения, не нравившиеся никому, кроме хозяина и Пса, ведь даже Лис, пытавшийся занять более выгодную позицию в барских глазах, лишь учтиво соглашался с тем, что охота есть дело важнейшее, но никогда лично на ней не присутствовал и со скрытым отвращением дотрагивался до оленьих гобеленов, когда того требовал Ворон.

  — Вижу, ты прижилась в нашем обществе, — заметил Ворон, медленно опуская бокал рядом с блюдом и скрещивая ладони в замок: ты отметила, что его тарелка, вопреки убеждению о праве лидерства в начале ужина, все еще была полна до заниженных краев и не тронута даже зубчиком. Ты кивнула, подмечая:

   — Вы обеспечили мне...жизнь.

   Провидец хмыкнул от внезапной сентиментальности, а Лис дернул носом, сдерживая себя от какой-нибудь новой тирады.

    — И он, — Ворон указал на Око, — разъяснил тебе, в чем заключается твое одолжение? — Ты вновь махнула головой, не находя подходящего слова, и не поднимала глаз с мяса. — Считай это платой за кров.

   — Я не могу выразить своей благодарности, — подбирала ты выражения самые лестные, уже готовясь раскланиваться и целовать ноги тому, кто не только производил впечатление, но и являлся человеком самым располагающим в своем змеином амплуа; Ворон, удовлетворенный покорностью и не испытывающий физического голода, встал, зазывая каждого, даже Шута с перепачканными губами, в уважении подняться, чтобы отдать почтение уходящему потчевать господину. Не дожидаясь твоего последнего поклона, Ворон вышел за двери, открывавшиеся сами по себе, откликаясь на шепот потолочных росписей, вводивших его в лихорадочный транс.

  — Что ж, можно приступить к главному, — почти пропел Пес, доставая из закромов пристенного ящика прочищенные бокалы и несколько бутылок, которые запрятал еще в тот момент, когда Шут и Ворон отвлекались на завлечение мяса. Ты тревожно вздохнула, понимая, что и так не совсем нормальное поведение некоторых представителей нисшего общества может стать только хуже под влиянием веселых токсинов: только Шут сразу воодушевился идеей, пока Лис уперя лбом в ладонь, моля всех существующих об избежании какого-нибудь неприятного инцидента, какие всегда случались с Псом по чистому стечению всех сопутствующих факторов.

  Когда первые капли осели в желудке самых активных участников распития: Провидец разумно отказался от предложения, Лис пил понемногу, распробывая каждую градину и прекрасно зная, что не сможет себя контролировать, а ты из вежливости иногда принималась губами, отпивая меньше, чем поглощает обезвоженная птица: а мясо было доедено с аппетитом теми де участниками, Шут пустил в ход свои самые ужасные представления, выполненные с тем неумением управленца, которое возникло под влиянием измененного сознания. Расписанные вручную карты валились из рук, птица никак не вылетала из накидки, зацепившись крылом о ветку где-то по дороге, а шутки, и так всегда мрачные, веселили только Пса, который готов был смеяться над самым серьезным словом в усладу чужому эго: Лис, привыкший к таким глупым вечерам и всегда знавший, что после этого следовало убийство агнеца смеха двух зачинщиков ради, глазами перебегал с твоей фигуры на Око, не проявлявшего особой эмоциональной реакции; по временам, когда Шут затихал, долго раздумывая о твоей макушке, Лис подстегивал Пса, вызывая очередную ссору для отвлечения шутовского внимания, который всегда с жаром следил за людской агрессией. Сам Пес, видя намерения, вскоре перестал отвечать, выдавливая из себя ухмылку самую напыщенную и манящую, водя плещивой бровью по лбу с доказательством, что Лис есть подстава, а не есть величие света.

   — И она так кричала, что мне аж самому холодно в груди стало! — распинался Шут в сердобольных признаниях, театрально хватаясь за грудину и закидывая кисть на здоровый глаз, упираясь теменем в собачье плечо; дернувши мускулом подбородка, Пес смиренно терпел, желая быть всем удобным того ради, чтобы отдать на растерзание воронам да стервятникам, сплотившимся в одно целое птичье. Ты безынициативно потягивала горькость из бокала, заставляя себя хоть чем-нибудь заглушить неприятную опалу в трахее, дававшую знаки о срочном отступлении: когда ты практически достигла дна и видела уже только скопление концентрата, начала однимт движениями глаз выискивать что-то интересное.

  — Как хаотично было с вашей стороны путешествовать по окрестностям, — заметил Всевидящий, когда Шут рассказывал наипрекраснейшую историю о том, как их с Псом однажды поймали в рыболовные снасти и вытащили на берег, «как прокаженных или чумных!», но при этом «Пес определенно чем-то болеет...» Твои уши уже не перекладывали информацию с полки на полку, и единственным ориентиром было не потерянное зрение; ты на секунду, занося палец над кромкой бокала, задержала дыхание, когда в тарелке Шута, во всем оставшемся мессиве что-то дернулось: сохраняя мышечную память, не до конца обглоданный палец импульсами и рваными вздохами пытался вылезти за кромку, сбежать или спастись. Шут, тоже подмечая внезапное оживление, осуществил мечту части, в желудке своем встречая ее с некоторыми остатками владелицы: палец был женский, а ногти сохранили под собой грязь.

  — О, мисс Падение, вам не понравилось наше гостеприимство? — внезапно спросил Клоун, поднимая твоя взгляд от ног, переместившийся туда из страха разоблачения; носок его туфли, постоянно раскачиваемый им взад-вперед, мгновениями трогал твою обнаженную икру, теперь надавливая на нее посильнее, задирая пятку собственную повыше, в опасной близости к тому, за что ты боялась в обществе взрослых и сформированных мужчин более всего остального.

  — Никак не может не понравиться то, что приготовлено твоими руками.

    Даже Лис поднял шрамированную щеку с установленного кулака в немом удивлении: кто-то вложил эти лестные слова в твои уста, и не ты то говорила, и не то ты думала.

   — Тогда... — Он со скрипом отодвинул стул, пропорхал, прочирикал, поднимая хозяйскую нетронутую ладью и прокрутился к тебе, обгибая готовящегося схватить его Лиск и отодвигаясь от Провидца, тянущегося к роскошной ткани его официальных одеяний. Мужчина соскреб в твою размаженную массу чужое мясо, приправляя все похлопываниями по склизким покровам и бьющимся в послесмертнлй агонии тканям; яркий запах алкоголя с поверхности его лица намекал на бесприкословное подчинение, которое ценилось более всего остального.

   — Не перекармливай девушку, — воспрял Провидец, при том не проявляя активного противостояния внезапно навалившемуся на тебя грузу ответственного поглощения того, что никогда не было животным.

   — Она точно осталась голодна, — парировал Пес, уже облизывая пересохшие губы, когда взор его не отрывался от блюда.

    — Клоун, ты с ума... — начал браниться Лис, не докончивши фразы, когда получил предупреждающий удар сапогом о коленку, нанесенный коварно с фронтовой стороны стола, с направления какого-то неисправного товарища с обмотанной половиной вполне юношеского лица, изрезанного временем. Лис зажал переносицу между пальцами, задерживая дыхание от нежелания окунаться в зловоние подношения убойной; Шут, расположившись за спинкой твоего стула, бесцеремонно подхватил вилку, наколол волокна на нее и поднес к еле открытому рту, противившемуся всему происходящему: теряя недолгосрочное терпение, мужчина с нажимом раздвинул твои челюсти, по куску отправляя внутрь.

  Ты ела и ела, забывая миры; поглощала и поглощала, поминая себя; употребляла и употребляла, возносясь за края; пожирала и пожирала, обливаясь слезами. Вкус, который ты так и не распробовала в первый раз, оказался ужасен именно из-за того факта, что ты не была уверена в точном происхождении ужина: во рту, который двигал Шут даже при жевании, смещались жир, вкрапления чего-то черного, напоминающего перец, тонкие недосушеннве волокна и образцы хрящей, от которых тебя тошнило даже при внезапной мысли об их исчезновении в пределах твоих нездоровых от питания и среды зубов. За деснамт задерживались особо жилистые куски, от которых к языку подступал неприятный, но сладкий ком, сдерживаемый только тем, что ноздри мужчины позади раздувались в каком-то экстазе, а сам он пребывал в блаженстве от того факта, который ты не могла обнаружить в глазах наблюдающегося Пса и отвернувшихся остальных компаньонов. Только после окончания унизительного поглощения себе подобного, когда Клоун все никак не отпускал осунувшейся челюсти, залитой потом и пущенными на миг слезами, Провидец, так и не вкусивший до того алкоголя, выпил увеселение залпом, покидая почетное первое место за столом.

   — Время уже позднее, а вы, как вижу, засидитесь до рассвета, слушая Шута. Скукота! — воскликнул поднявшийся, показывая дальние зубы в кривой улыбке и раскрывая изумрудные радужки, прожигавшие Клоуна до широкого мощенного скелета; поняв намек, он с грустным выдохом отступил, переключаясь на Лиса и подначивая его локтем в висок, за что сразу же получил ответ, направленный в область его медового живота. Око, не спрашивая дозволения, потому как в отсутствие Ворона являлся полноправным хозяином, получавшим все привилегии управления, подхватил тебя под руку, лихо отодвигая ножки и подхватывая под плечи, по сравнению с его покатистыми широкие. — Совсем, совсем...совсем неприлично девушке с вами трапезничать! — уже криком адресовал он подчиненным, когда ваши фигуры скрывались за зашторенными проходами.

     Пес возмущенно склонил бровь, теряя добычу на продолжение вечера в окружении аккомпанемента криков; Лис, раздраженный, отбивался от нападающего на него с шепотками Шута, который глазом пытался пробиться сквозь повязку и рассмотреть тебя, обреченную на его компанию, поближе.

    Око открыл дверь в твою комнату, впуская тебя и тут же укладывая на кровать без твоего сопротивления, притупленного тяжестью в желудке и тошнотой в горле; его ямочки сомкнулись в подтверждении победы, а пятки отступали назад, бросая засыпающему мозгу:

   — Как только Шут вернется к привычному состоянию, он составит тебе сопровождение.

   «Сопровождение куда?» — крутилось в ухабистом затылке, пока дверь хрипяще закрылась, убаюкивая хрустом дерева.

★★★★★★★★★★★★★★★★★★★

   Кто-то полноправно тыкался горячим, раззадоренрым носом в твое полуголое плечо, со всех сторон обвалакивая его влажным дыханием сокрытого от мужа любовника; полуосознанное тело напряглось, грудь встрепенулась, и ты начала уже мягко отталкивать незванного, пытаясь отыскать через веки намеки на рассвет: солнце спало до сих пор утробой, погребая под собой мечты о восхвалении добра. Ты приоткрыла слипшиеся ресницы, ведя наблюдение от  потолка, на котором появились неожиданные фрески, отблескивающие друг от друга рефлексами, к нарушителю необходимого спокойствия, когда воспоминание об ужине улеглось окончательно внизу животу, на который давила чья-то рука. Никого иного, кроме Шута, занявшего место на постели рядом и пробирающегося в закрома, притворившись несносным котом, ожидать не стоило, но даже так вторая рука его быстро перекрыла возможность закричать во все горло, отпугивая наблюдающих за представлением воронов на низине. Он заговорщически приложил палец руки, сдернутой с твоего живота, к своим неровным губам, давая знаки опасливого стоицизма: ты кивнула, желая только, чтобы перчатка оторвалась наконец от твоего лица вместе с частью облизанной кожи. Мужчина прополз боком к краю, поднимаясь на две переполненные ноги, потягиваясь, будто в полудреме, и вытягивая по сторонам торс, разминая затекшие мыщцы, рассекающие твое безвольное тело неизвестный промежуток времени. Его заплетенные в косу волосы прорезали воздух, метаясь из угла воздуха в другой угол; лицо его, всегда казавшееся тебе наиболее приятным, озаряло собою каждую древесинку стен.

   — Что ты...

   — Я ничего!

    Он специально отвечал шепотом, призывая тебя к сохранению конфиденциальности; если бы ты обнаружила хоть один красный след на коже, то точно бы закричала во все горло, получая в ответ смех каждого из обитателей, не готовых заступаться за обесчестенную.

   — Пришло твое время выполнить долг, незаслуженно на тебя взваленный! — Любую твою попытку ответить он прерывал сразу же, говоря большую часть того, что думал: — Провидец не видит дальше своего носа, Пес хочет веселья, Лис защищает то, что уже утратил! Как хороша была та девчушка, с которой он подружился, которую оберегал, какую лелеял вопреки тому, что принадлежала она по праву Ворону... А в тебе он видит лишь замену, и, если ты вернешься обратно со всеми конечностями, он точно расстроится, сделает вид, что не было между вами того единения, какое наблюдали вы под грозою! — Шут, в тот момент рассекавший пустоши, заметил вас с самой высокой позиции поместья: и более ты не могла сомневаться в его нечеловеческой сущности. — Но я, я готов на все, потому что, по праву старшинства, я заявил на тебя свои права...

   — В каком...

   — Во всех планах и даже в тех, о которых не говорят! Ты думаешь, я взял тебя с собою без злого умысла?

   — Я не собираюсь...

   — Знаю, знаю! Так или иначе, нам пора отправляться на убиение вездесущего проклятья. — Он развернулся на пятках, и ты уже собиралась подскочить за ним в поисках ответов на интригующие тебя вопросы, когда спина с треском поменяла свое положение, увлекая за собой голову. — Как тебя зовут?

   — Ты именовал меня, забыл?

    Некоторая насмешливость проскочила в твоем досадном тоне, отчего Шут, защищаясь, сложил руки на груди, замыкаясь обиженным ребенком, превратившим все в театр.

  — Точно, точно...но у каждого из нас есть имена! И я не помню, называла ли ты свое...

   — Тогда почему вы зовете друг друга по кличкам? — допытывалась ты закономерного ответа, не припоминая, чтобы хоть кто-нибудь обронил слог, похожий на именное значение.

   — Ну, — Шут отвел сцепленные руки за спину, принимая позицию учителя и просветителя в сложнейшие аспекты бытоустройства, — когда ты говоришь имя, ты доверяешь свою душу. А твоя душа уже и так наполовину моя, — рассмеялся он, пока ты с недовольством в мыслях отрицала этот факт, не воспринимая себя в роли занимательного беспринципного предмета. — Лис знает имя Пса, Пес знает имя Лиса, Провидец знает всех, а Ворон знает Волка. — Неизвестного Волка ты так и не видела, но предполагала, что надгробие, замеченное тобою лишь однажды за спиною расслабленного Провидца, занимало участок садовой земли не просто так. — А я не знаю никого, и становится так обидно, что меня обделили!

   — Я...я не помню имени.

   — А если Ω? — задумчиво приложил он пальцы к подбородку, перебирая какие-то варианты; ты, проигнорировав пульсирующие виски, кивнула, соглашаясь на любое данное тебе имя. — Тогда торжественно заявляю, что я, великий Шут, никто иной, как Николай Гоголь, самопровозглашенный, но общепризнанный шутник!

    Тебе не трогал за душу факт того, что ты теперь не Падение, а та, кто обладает местом в мире, выделенном тебе создателем; Николай, взирая на свое умалишенное дитя, расправил плечи, добавляя к речи:

— А ты...ты будешь величаться помощницей непревзойденного артиста и великого человека по всей его сути, твоего проводника и позднее спасителя!

   Ты не сводила с Гоголя цепких взоров, не понимая даже сложения букв в достаточно длинном статусе; игнорируя твою неосведомленность, принимавшуюся им за глупость, он с восторженным видом пояснил твое наименование так, что ты все равно не поменяла значения звуков:

— Всех воров найдешь, всех лжецов обнаружишь, все тайны раскроешь, все на круги своя вернешь!

   Рука его с согнутой кистью взметнулась к высоким потолкам, расписанным настоящей золотой краской и украшенной серебряными вставками в местах чужих ранений, блиставших ярче свежих лиц; его задор не поутих, но он, все еще являясь человеком, немного подуспокоился, снимая с лица горящую гордость и пряча ее под умиленной улыбкой от того, что появился у него теперь настоящий несмышленный ребенок, которого, конечно же, хотелось отправить обратно в чрево.

   — О, дочь моя ребячья, но нам надо спешить!

    Он без спросу подхватил тебя под руки, ускоряясь и практически переходя на бег, широкий для женского таза, выводя тебя прямиком на улицу, через сады и по направлению к размашистым зарослям, уже на подходе к которым ты начала задыхаться от неподготовленности тела: вы проносились между деревьями, кустарниками, камнями и горизонтами, сменявшими часовые пояса и климаты. Он изредка оборачивался, все сильнее сжимая твою руку и шепча наставления, которые мгновенно растворялись в атмосфере и отдавались тишиной в его двигающихся налитых губах; пожухлый венок упал с его поблескивающих в темноте волос и похоронился под твоим шагом. Шут резко остановился, вдавливая тебя в широкую спину, под которой чувствовались не кости, а настоящее человеческое тепло, застоявшееся в его пульсациях и вырывавшееся из желания забрать кого-нибудь с собой на ту сторону, о которой никто не мог дать конкретного объяснения, выдумывая расходившиеся между собой теории и догадки, ведущие к вечному вопросу о том смысле, какой заложен был в человека и утоплен под его растущими амбициями.

   — Здесь я обязуюсь покинуть вас, мисс Падение. — Гоголь подтолкнул тебя вперед, во тьму твоих страхов, вожделений и запутанных клубков реальностей. Шут издал «а», потом «м», потом «хм», смешанное с шипением, и уж больше не сказал ничего, понемногу отступая в обратном направлении; ты хотела крикнуть, схватиться, умолять не бросать наедине с выступающими сосновыми борами: да только никого уже не было за тобою, а горизонт заволокло пожирающим туманом, подбиравшимся к ободранным гнойным пяткам. Путь был только вперед — ты, повинуясь приказу судеб, вступила в неизвестность.

    Лесу не было видно конца и края, а опушки высились для того, чтобы разрезать нависшие темные облака своими нещадными пиками; вдали, по направлению немного в сторону, виделся туманный блеск домовой свечи, коптившей чьи-то стены и призывавшей получить либо помощь, либо смерть уже не от голода, а от хозяйской злой руки. По тому, что камень мерцал сильнее прежнего, а на карте стерлись практически все ориентиры, которые ты так и не встретила, ты осторожно ступала далее, перебираясь босыми ногами через опавшие ветки и хрустящие камни до того, как перелетела через яростный корень, головой встречаясь с основанием раскатистого дерева, тянущего плач к земле.

   Ты раскрыла веки, встречаясь с закопченным потолком и гарью от застроенной печи, в которой варилось что-то непонятное, обладающее приятным цветом: казалось, что твоя задача заключалась лишь в том, чтобы постоянно терять сознание, оказываясь в позиции слабой девчушки, и встречаться с лишенным силом лицом к лицу. Ты не хотела привлекать к себе внимания, оказавшись дополнением к обеденному столу, потому натруженно сомкнула губы, подавляя даже и так тихое дыхание, мотая головой из стороны в сторону в поисках недоброжелателя: за окном тлели леса, под ногами хрустела мягкая постель, по бокам покоились лечебные и отравительные травы, приготовленные для особых предвиденных и непредвиденных случаев. На единственном в комнате стуле расположился тот, кого ты никогда не смогла бы назвать Проклятым, вышедшим из твоих представлений, сформированных под влиянием баек и запугиваний: его нездоровая кожа была белее любого чистого снега, осыпающегося на грязную голову, достаточно узкие глаза покрывались редкими и короткими чернейшими ресницами, крючковатый нос выдавался вперед, покрытый испаринами от усердия, с которым он в ступе перемешивал травы с порошкообразными добавками, волосы с обрубленными концами полностью покрывали заостренные уши, пока натянутая шея блестела от влажности, выходившей из его тела только в моменты особого физического напряжения: хотя любое движение давалось ему с трудом и становилось практически непреодолимой преградой в достижении цели, потому пришлось ему натренировать руки для работы и ноги для долгих скитаний по бесконечным лесам да полям с тополями в поисках необходимых трав. Он редко продавал свои услуги и пользовался спросом в очень ограниченном кругу, которому дозволялось притронуться к таинству врачевания; остальное время его боялись и даже не заходили на территорию, абстрактно ограждающую живого от Проклятья в плоти и крови. Мужчина, заметив твой любопытный, слишком невинный для той, кому суждено было занести над ним острие, взгляд, улыбнулся иначе, нежели Шут или Пес, и даже Лис, в ухмылках которого сквозило недоверие: было в его чертах лицах то привлекательное, что зазывало к плоду познания, склоняло на свою сторону врагов и заговорщиков, принуждало к выполнению договоров, которые никогда зазванными не подписывались, но нарекались их живой кровью. Несмотря на растянутые пересохшие губы, трескавшиеся по бокам, глаза его были для тебя полностью мертвы: любой слабый свет, в них попадавший, поглощался, и ни единого просветления не маячилось на краешках затемненных радужек, проходящих через голову и выходящих с затылка. Ты подобралась: он был тебе знаком, был притворен, был театрален, был опасен, но был близок.

  — Рад знакомству, — поклонился он, соблюдая манеры самые высокие и царские. — Полагаю, ты не хочешь задерживаться здесь надолго, особенно зная, что я проклят.

   — Вы...правы, — ответила ты, ухватываясь за любую возможность выпрыгнуть в раскрытые ставни, пробежать через специально незапертую дверь, пробраться в соседнюю комнату, из которой сквозило нехарактерным морозным холодом; Проклятый, читая все намерения, спокойно продолжил работу, не глядя, что добавлял в ступу, ибо знал все составы наизусть.

  — Тогда прошу к столу, — огласил он после непродолжительной тишины, когда добился от снадобья нужного запаха, а в котелке в печи началось небольшое возгорание, необходимое для полной готовности: когда достался продукт из затворок, ты почувствовала запах супа из овощей, к своему счастью, без мяса, видеть которое больше не желала никогда в жизни, обрекая себя на насильный отказ от белка. Проклятый поставил все на стол, с одной стороны которого располагался небольшой диван, немного поцарапанный человеческими ногятми, а с другой — тот самый стул, на котором он привычно располагался, погружаясь в умственную работу и исследования в области медицины, кардинально отличавшейся от иновационных методов Ворона, приводивших тебя в немое исступление. Как только перед тобой, голодной и изнеможденный даже после обморока, поставили дымящуюся тарелку, а к ней подвинули ступу, ты тут же потянулась за большой ложкой, нервно ожидая, когда температура достигнет нужной отметки. — Травы помогут восстановить силы, чтобы вернуться в...поместье, — пояснил Проклятый, покорно усаживаясь напротив и не приготавливая ничего для себя за неимением голода как природного инстинкта.

   — Откуда вы столько знаете?

     Ты чувствовала себя под его влиянием глупой маленькой девочкой, пришедшей к дедушке за интересными историями его молодости или мудрыми фактами, направляющими по жизни; Проклятый, не сдерживая удовольствия твоим интересом, расслабленно пожал плечами, когда в твой рот отправилась первая ложка обжигающего сломанные внутренности бульона.

   — Моя борьба с Вороном нескончаема на протяжении жизни всех его поколений. — Твой немой вопрос о количество его прошедших лет им не подтвердился, довольствуясь лишь загадочным выдохом. — Я и не знал, что его люди еще не закончились, но ты... не отсюда. Шут тебе не намекал?

   — На что?

    С невероятной скоростью овощи уже заканчивались, а бульон не достигал и половины тарелки; чувствуя себя попавшей под чары, ты так и не притронулась к травам.

  — На то, что они глупо пытаются избавиться от меня, почти что ангела во плоти. Они считают мое врачевание...опасным. Но меня не зря назвали проклятым, которого невозможно достать из-под земли.

   — Но если бы они объединились, они бы смогли вас...убить?

   — О, точно смогли бы, но только они слишком дорожат собой, чтобы бросаться на меня. Легче отдавать в жертву девчонок и мальчишек, как говорил мне когда-то Ворон, — погрузился Проклятый в воспоминания, которые тут же отогнал: все они были созданы искусственно, а значит не имели под собой той ценности, которой обладает природный человеческий разум, хранящий каждые обиду, позор и недопонимания, приведшие к разлукам. — Я возложил на себя ответственность исцелять людей, и если уж Ворону не понравилось, что я сделал с его дочерью, то я искренне сожалею. Но я и тебя смогу вылечить, возратив туда, откуда ты пришла.

   Ты не сопоставляла еще, что крылатая нимфа могла быть кому-то близкой или вообще существовать, потому что ходили о ней только редкие обрывки слагаемых легенд да вспоминаний; ноги в разорванных от падения чулках заныли, начиная кровоточить, но быстро вернулись в установленную норму, лишь подрагия от мыслительного перенапряжения, когда перед опущенным взором мелькали металл, прутья и цепи, окружающие тебя со всех сторон и приколоченные перчаткой к жухлым стенам. Ты не хотела возвращаться к зверью: зверью, которое являлось в человеческом теле, но не обладало сознанием для того, чтобы обволочь мысль в надежную проволоку; к зверью, которое окружило тебя со всех сторон, и одно только розовое пятно среди белого и черного помелькивало, не выказывая к тебе той животной жестокости, которая хранилась в окружающих тебя медведях и барсах; к зверью, которое заковало тебя в цепи на развлечение двух наблюдающих, один из которых никогда не показывал даже слабой улыбки, заявляя о твоей необходимости достаться ему живой, а второй превращал все в шутку, веером кружась вокруг клетки и дьявольски нашептывая что-то, прячась в тени. Проклятый, заметив твое погружение, поднял из ступы маленькую завалившуюся ложку, подталкивая, как птица-мать, к твоему рту травы: ты без сопротивления, робея перед нутром этого человека, открывала рот пошире, вбирая каждую каплю, задерживающуяся на серебре. Закончив, он взял с обрущающихся полок чашу, наполняя ее остатками трав со стенок ступы и делая своеобразный чай из кипятка, оставшегося на огне, который ты желала проглотить целиком, обжегши желудок. 

— Зачем меня лечить?

— Затем, что ты пустышка. Пустой сосуд для чужой воли, чужого желания, чужой мечты — но в тебе нет ничего своего. — Кончиком пальца Проклятый провел холодную линию по твоей костяшке, следуя жизненному пути, в котором, возможно, и не было ничего собственного: он мог так сказать, и ты могла поверить — он сказал, и ты поверила. — Но даже когда вольется в тебя что-то, чего ты хотела бы в яви...никому не интересна будет скука, смута и животная сурьма.

   Чай постылел остатками лесной травы, собранной им на рассвете и сохраненной для кого-то особенного, кого он точно ждал в некотором юношеском, давно умершим возбуждении, в кого он верил искренне, кому собирался посвящать непопулярные, интимные и практически сакральные стихи-легенды о подвигах сердца; возможно, Шут мог бы последовать его примеру, пытаясь обыграть противника в искусстве слова; возможно, вечно улыбающийся мордой Пес наклал друг на друга пару слов от безделия, все равно внося в них понятный только определенным лицам смысл; возможно, Ворон, поддавшись зрелой романтичности, пожелал бы впечатлить даму сердца, отвлекая ее внимание от черноволосого отца, пожирающего неродную дочь с упомрачением; возможно, Лис в порыве очередного несдерживаемого чувства излил бы эмоции на бумагу, ломая на двое перо и оставляя по краям пятна чернил; возможно, Провидец, имея намерение вновь подтвердить свою значимую личность, попытался бы не только передать интимность, но и однажды увековечить себя в истории поэзии или прозы; возможно, все они поступили бы так — но никогда для тебя, пустого, бездушного сосуда.

    Его близость могла быть почти интимной, если бы ты не знала, что все это фарс и обман ради удовлетворения внутренней потребности человека самоутверждаться засчет глупцов и слабаков, не способных ответить злом на зло и принимающим все добром на добро; когда первый луч рассвета опустился на твою ободранную щеку, ты не могла поверить, что беседа ваша могла длиться более нескольких часов, но твое понимание времени и пространства было искажено настолько, что птичий щебет ты воспринимала, как человеческие перемолвки о невозможности заполучить свободу.

  —  Я не хотел огорчать тебя, дорогая, — протянул он сладким голосом, когда твое дыхание многократно участилось, не справляясь с нахлынувшим пониманием отведенной тебе роли в мире, который ты ошибочно выбрала: Шут развлекал публику, Лис выступал защитником, Пес являлся соблазнителем, Провидец рассчитывал шаги, Ворон руководил процессом, Проклятый занимал позицию ополченца, и только ты была той, кто похоронен никем. — Я хочу тебе кое-что показать, — коснулся твоих ушей низкий тон вместе с легким подначиванием от прикосновения его мертвенно холодных пальцев к твоим, живым и горячим.

   Т Проклятый проскользнул в соседнюю комнату, и, борясь с холодом, на негнущихся ногах ты собиралась последовать за ним. Остановилась, когда на боковои зрении озарилось все белым; прошла назад, восстанавливая хронологию движения; заметила наточенный нож и взяла.

    Проклятый безмолвно стоял над кроватью, на которой лежало женское тело, с первого взгляда живое, а со второго бледнейшее: в редких промельках прослеживались твои черты, спокойные и не обремененные положением ассистентки, сосуда, подчиненной, нежеланной; все в твоем умиротворенном лице свидетельствовало о безмятежном сне и пребывании в том мире, до которого страшно было докоснуться даже кончиками пальцев. Одежда была странной, нехарактерной, не из этого времени и обстоятельств: открытая ночнушка, облегающая все голое тело без намека на нижнее белье, отобранное в качестве унижения для любой девочки, девушки и женщины, накрашенные прозрачным цветом ногти на пальцах ног, аккуратно подстриженные и выравненные по всей длины, выщипанные брови, которым чужая рука придала нужную форму, слегка накрашенные красным губы, источавшие цветом своих сок и сексуальность, характерную только тем, кто нарочно соблазнял необходимых мужчин, к которым ты никогда не стремилась, остерегаясь любого кривого внимания, направленного на открытые ноги и грудь, хранимую для определенного мужчины. Проклятый с умилением смотрел на картину, которую поддерживал собственноручно, не брезгуя намазывать тело настойками и натирать травами, впитывавшимися под кожу; губы его подрагивали в восхищении молчаливым питомцом, какого он не смелидся разорвать, но стремился загрызть. Мужчина стоял перед тобой, и только из-за его спины ты поглядывала на ту, что не могла быть тобой, просто слишком похожая и типичная для общества; его вдохи переходили к азартному возбуждению, вызванному упованием своим умом.

   — Заноси нож.

    Он ни разу не обернулся, не посмотрел, не вгляделся, но знал, какая ему продожена дорога: и рад он был распрощаться с жизнью от руки той, кого поместил в кошмар, веселье, хаос, сделанный совершенно случайно, но переросший во всю твою жизнь, во все твое сознание.

  — Не там, но здесь ты свершишь свою мечту, и я позволю тебе краткий миг торжества. Мне искренне жаль, потому что я человек... — Голова его опустилась в кратком сожалении, но тут же механически выпрямилась: нет, не мог он называться человеком. — Но мои цели в высшей степени благородны и требуют того, что не простительно.

    Краткая минута откровения закончилась, и ты занесла нож; один раз ударив, больше не смогла, чувствуя в ногах теплоту сворачивающихся тел. Выбежала, бежала, бежала и бежала, перепрыгивая корни и разбрызгивая свидетельства исполнения мечты, избавляя себя от улик; бежала, минуя ловушки и зверье; добежала, врезаясь в расхаживающего Николая, снося его с ног и укладываясь гармошкой сверху. Он, захрипев, рассмеялся:

   — Куда ты уходила? Мы все переживали!

    Ты, задыхаясь, ответила:

   — Но ты же...

   — Последние два дня я спал, как убитый Лисом!

     Сидящий на лавочке, сокрытой в кустах, Лис в негодовании зарычал, когда Пес поддержал Шута кратким: «Это точно!»

★★★★★★★★★★★★★★★★★★★★

    Ты больше недели не поднималась с постели, чувствуя себя давно мертвой: внезапно все обитатели оживились, чувствуя к тебе душевную симпатию, и не оставляли тебе и минуты покоя, все интересуясь состоянием после внезапного побега. Ты заявляла всем, что выполнила миссию, что избавилась от Проклятого, но Шут, всегда приносивший с собой недовольного Провидца, задумчиво склонял голову и вопрошал: «Проклятого? Да ты, кажется, сошла с ума!», а Всевидяший подтверждал: «Мы не знаем никакого Проклятого». Ты билась головой о каркас кровати, резала себе руки, чем попадалось, вскрывала горло: но весь наносимый урон поглощался и оставлял лишь мелкие царапины, а вскоре Лис и вовсе обезоружил твою комнату, забрав даже стеклянную посуду, так что убиваться было нечем. На девятую ночь пришел Шут, Николай, начальник, Клоун, весельчак: ты уже не знала, что было правдой, а что рождалось ложью.

— Эй, Ω... В главном коридоре есть зеркало рядом с картиной: такой картиной, которую ты не запомнила! Агнец, божий сын, терновник... Посмотри туда и выведаешь правду!

— Какую правду? Что вы сводите меня с ума, запираете в доме, что Проклятого не существует, что я глупа, что я мертва? — перечисляла ты только небольшую часть интересующих тебя вопросов, пока Гоголь валялся на столе напротив кровати.

  — Всю правду, всю, всю, всю! — харизматично заявил он, не отвечая ни на одно слово, заданное с вопросительной интонацией.

   Николай закинул ноги на стену, все еще перекиданный через середину стола и поднимавший верхнюю часть тела на собственной силе; ты могла не верить тому, кто называл себя истинным провидцем, зревшим в корень всех истин, но, не имея больше желания опускать голову на подушки, пошла со свечей в руках через главный коридор, оглядываясь на стены в поисках агнеца: ты смертельно устала, ты осталась истощенной, ты сходила с ума, заточенная в клетку сознания. Картина, на которую ты никогда не обращала внимания, мерцала в свете свечи, будучи самой большой и, как оказалось, заметной на фоне миниатюр; рядом висело и зеркало, чистейшая из всех возможной поверхностей. Ты взглянула, оставаясь на месте и вглядываясь долго, как меняется твое лицо, как появляются сзади фигуры, как разлагается тело, как стекает свеча, как воспламеняется фон: и как руку кладет тебе на плечо привлекательный змей, и как хватает за иссушенную талию медведь, и как стелится у ног боязливая ласка, когда появилась наконец белая вспышка, закончившая историю сумасшествия.

★★★★★★★★★★★★★★★★★★★★

   — Федор, я точно в этот раз переборщил! — щетебал с наигранной тревогой знакомый голос, обладатель которого кружился вправо, назад, влево и вперед, прикладываясь заостренным широким носом к прутьям, пытаясь тяжелой головой протиснуться между. Тот, кого назвали Федором, издал незаинтересованное мычание, притрагиваясь к недопитому чаю без сахара, в котором кружилась заварка, от которой Николая, которого ты теперь узнала, тошнило; поодаль на негнущихся ногах стояла милая ласка, зупуганная снаружи и сильная внутри, розоватые волосы которой нисподали на плечи, путаясь на ключицах. — Сигма, не стой в стороне, подтверди!

   — Я не буду...смотреть, — ответил Сигма, сглатывая от одного представления о том, что ему нужно подойти, взглянуть, притронуться: не из смущения отторгался он, а из знания, как бесчеловечно поступали те, кто рождены были людьми, кто должны были обладать эмпатией, кто могли понимать настроения и прекрасно их читали, игнорируя твои состояния из одной лишь прихоти руководителя в лице Достоевского. На языке оседала горечь, неприятный привкус, сводящий скулы, но заставлявший двигаться челюсть: Николай, не отрывая жадного взора, тянулся к твоей оголенной ноге, желая дотронуться. Ты позволила.

   — Или не переборщил... Федор, а она ласковее!

    Федор хмыкнул: на удивление, тебя даже не пришлось силой заставлять расстелиться, покориться, уподобиться слуге и материалу. Ты не убила, ты не смогла, ты не мертва: жизнь твоя в заточении продолжается своим чередом, но все это было... Все это не было.

   — Итак, — начал Гоголь, усаживаясь перед тобой в позу турецкого лотоса и складывая ладони на коленях: одна из них все еще хранила теплоту твоей голени, и Николай с благоговением держал ее над тканью, чтобы не стереть прикосновение, воодушевленный глухим лепетанием твоих губ, пытавшихся вырвать из себя яростный крик непринятия реальности. Ласка, зажавшись, с сожалением глядела в сторону твоего хранилища, понимая свое бессилие и подавляя стремление к справедливости: не только робел он перед своими создателями, но и не тяготел к спасению тех, кто загнал себя по глупости в ловушку смертоносных носителей, несмотря на то, что сам обречен был им подчиняться. — Что за Проклятого ты убила? Неужто Дазая? Скажи, что Дазая!

    Ты в полутрансе разглядывала всех присутствующих в комнате: все было сном, глупой игрой сознания, проделкой Шута, наваждением агнеца; вот сейчас ты точно выбрала не ту ветку реальности!

  — Кто такой...Дазай?

   Гоголь удивленно вздохнул, прикладывая перчатки ко рту и выпуская из себя горячий воздух, согретый его обтянутым в разные слои телом; Сигма поджал губы, не довольный представлением; Федор впервые показал на себе эмоцию, заинтригованно поднимая брови, но не меняя положения бездушных глаз. Ты, как могла через всю фигуру Гоголы, пригляделась к нему, тут же заходясь кошмарным воспоминанием не только о Проклятом, но и о самом Федоро: его колени, руки, стопы, спина, торс, слова, гипнозы, наваждения, иллюзии, манипуляции. Николай потряс головой, как ребенок, решивши ввести тебя в курс дела, как делал это часто после того, как просыпалась ты, когда доза легкого наркотика отпускала, и ты могла относительно адекватно воспринимать реальность проженным сознанием:

   — Кажется, я дал тебе слишком много того, название чего не помню, ха! Ты проспала, кажется, дня три, и все лепетала что-то о реальности, Псе, Лисе; а когда я тебя спрашивал, ты упомрачительно рыдала и просила Клоуна тебя покинуть! Я Шут, а не Клоун, дорогая. ...А Сигма стал непослушным и пытался тебя «оживить». 

   Ты свела зубы, скрипя челюстями, когда Шут зашелся смехом, уже придумывая для Сигмы достойное психологическое, но не физическое, потому что не дозволял Федор, наказание; от нервных укусов губы начали кровоточить, а глаза заходились слезами. Николай, как исследователь, придвинулся ближе, желая впитать в себя каждую твою реакцию, влезть тебе под кожу, стать тобою; Сигма в расстройстве отвернулся, понимая, что сердце его для подобного слишком ранимо. Достоевский прислушался, вылавливая каждое будущее слово из рассказа своей милой, но несносной кошки, давно отвыкшей от его строгости, которую он смягчал только ради тебя.

   — Это неправда, ты ненастоящий...— истерично заявляла ты почти шепотом, отодвигаясь и затягивая цепь на руках за собою. — Я прожила там всю жизнь, я не могу быть здесь, я... Меня послали убить Проклятого, я убила, но Ласки там не было, а Шут — он проводник, он спаситель, он величайший... Провидец мне все рассказал, но он все подстроил, пока Ворон исчезал, а Волк лежал мертвым, и Лис меня спасал, но спорил с Псом...

   — О, кажется, ты полностью бредишь!

     Смех Николая всегда озарял комнаты, служил заводным механизмом для всех остальных, но при том ложился на твои плечи тяжелым грузом, потому что обещал не самые приятные физические условия. Каждый раз, когда Николаю удавалось утянуть тебя за собою без прямого согласия, ты после возвращась с больными ногами, синяками и небольшими садинками, которые свидетельствовали о том, что Гоголь себя сдерживал; тело всегда пульсировало, разливалось неприятное тепло, мыщцы болели, а пальцы ног поджимались в болезненности, пока Шут трясся от удовольствий, вызванных удовлетворением его садистских наклонностей. Сигма никогда не принимал в чем-либо прямого отношения, всегда оставаясь в стороне и наблюдая, потому как и Федор его не допускал, и сам он не хотел становится соучастником преступления против человечности; сам проклятый своим существованием Достоевский держал тебя большую часть времени подле себя, а когда уж Гоголь тебя достигал, иногда подсказывал, как лучше искрутиться и какой фокус тебе, исходя из психоанализа, понравится больше. Даже когда воспоминания нахлынули волною, ты никак не могла объяснить, для чего тебя держат в клетке, почему ты заточена, в чем твоя ценность, если таковая существует. Гоголь уже протянул руку через клетку, чтобы ухватить тебя как-нибудь за подбородок, но прервал его приказной тон Федора:

   — Выпусти.

   Шут «мыкнул», одним движением под плащом раскрывая и клетку, и твои цепи, обмотанные по конечностям; Федор унизительно подзывал тебя движением сложенных пальцев, как подзывает всегда собак и котов, провинившихся и лишенных внимания хозяина. Николай проскользнул через измерения к Сигме, опираясь на его плечи и умиленно смотря на картину воссоединения питомца с владельцем; Сигма, человечный и эмпатичный, насилу смыкал веки, неспособный впечатлиться картиной унижения данного природой человеческого достоинства, утверждения себя человеком над зверьми.

  — Моя кошка, моя нимфа, — приговаривал Федор, поглаживая тебя по голове, когда та опустилась на его колени под высшей властью после долгого ползания на коленях от клетки и до запретной зоны, на которую ты часто смотрела через металл. — Я содержу тебя не ради того, чтобы ты меня убивала, как в твоей сказке, придуманной мозгом. Как вижу, он и вправду хочет лишить меня жизни. — Его поглаживантя не становились агрессивнее или боязливее: смерти он никогда не боялся. — Мне нужна твоя способность, твоя плоть и ты сама.

   Гоголь поддакивал, не останавливаемый товарищем; Сигма, безучастный, сглатывал ком рвоты, которая всегда настигала его при нахождении с Достоевским в одной комнате.

   — Мило, правда? — прошептал Николай Сигме, разгоряченным языком проводя по влажным губам.

   — Заткнись, — отвечала Ласка, поглядывая на наручные часы и ожидая конца «совещания», на котором вопросы обсуждались всегда быстро, а после главной темой становился Питомец, играющий в неизвестном плане Достоевского ключевую роль: но никак не понимал Сигма, как ты, с измененным сознанием и искусственной зависимостью, могла на что-то повлиять.

   — Я бы никогда не позволил тебе опуститься в свое сознание слишком глубоко, ведь так? — Риторический вопрос ответа не требовал. — Больше не бери сладости с рук Николая, а я о тебе позабочусь.

    В подрагивающей голове, клонимой к коленям мужской ладонью, появилась единственная связная мысль, способная воплотиться после другой реальности: ни один из тех, у кого были животные клички, не являлся зверьем — зверьем были те, кто носил определения человеческие.