Реакции: Великий из Бродячих Псов

Персонажи: Фукучи, Фукудзава, Нацуме.

Предысторию Нацуме, как я помню, не раскрывали, но мне он представляется каким-нибудь серьезным наследником клана, связанного больше с духовной сферой:) (его характер полный ООС, построенный на моем личном предположении о его прошлом + я хз, кот он или кошка). Ω имя, ∆ фамилия.
Насчет Фукучи: он хоть и показан в арке Ищеек относительным добрячком со смехуечком, для меня он все равно жестокий человек тупо из-за того факт, что он 100% все то время после арки с Фукудзавой явно не на бабочек смотрел и не на травке лежал🤙 поэтому для меня в нем есть вот эта вот капелька садизма, которая многими факторами (которые, конечно же в основной манге никогда не раскроются, ибо нехуй) может быть оправдана. Для тех, кто не поймет, Геньичиро - настоящее имя Фукучи, как в манге, так и ирл, но почему оно, на моей памяти, не упомянуто ни в одной арке и нигде не обозначено я хз🫲🫱

Примечание: Романтик ей не нужен,
Ей нужен мужчина,
Нашла себе кормушку,
А на душе паршиво.

Фукучи

   Фукучи, что ему всегда было свойственно по натуре, отдыхал: в отличие от сверстников, воспитанных в таких же условиях и выращенных в таких же семьях, Геньичиро предпочитал разлечься на летней траве, раскрыв голый живот палящему солнцу, выжигавшему на коже длинные ряды красных воспаленных узоров, прикрыть саднящие от перенапряжения глаза, расслабить забитый до отказа руки и погрузиться в тяготы философских размышлений о своем будущем. Пророчилось ему быть защитником своего рода, стоять на охране общественного спокойствия: по большей части, потому что подобная работа в последнее время для последних выходцев из самураев становилась все более и более оплачиваемой: и познать некоторые житейские радости, которые будут выбраны родительской рукою: невесты, дети, смерти, жизни. Не то, чтобы Геньичиро сильно тому противился или восставал: пока что в нем не бушевали гормоны, не просыпалась жажда свободы и не рвался на волю подростковый бунт против родителей, который жестоко осуждался в его обществе самими недавними подростками; но что-то саднило на закромке его уже седой головы, когда возникала перед ним картина того, что придется жить так, как нужно, а не так, как хочется.

   Фукучи положил руку на живот, мо сладостью припоминая недавно съеденнын клецки, которые ему подкинули с хозяйской кухни, и небольшую стопку саке, которую ему, благодаря вызубренным навыкам, обернувшимся против учителей, удалось выкрасть с отцовского стола, пока тот не мог посреди завтрака не посетить сад, питая к тому почти женскую слабость; даже ранним утром новомодные ртутные градусники не выдерживали показателей и отказывались подниматься выше тритдцати градусов цельсия, и весь жар серединного лета Фукучи, уже почти тринадцатилетний юноша, ощущал на подпаленной со шрамами не по возрасту коже. Мысли резко отвернулись от родителей, и в дымке показалось лицо какой-то девочки; кажется, ей тоже около тринадцати лет, и еще не совсем сформированный характер соответствует малым годам; кажется, она в каком-то старомодном кимоно, какое даже в старейших семьях их округа признали бы слишком древним; кажется, рядом стоит Фукучи, который подхватывает девочку под руку, слушая ее женские протесты, таящие в себе прямое согласие, и ведет за собою в какое-то озеро, стягивая пояс кимоно... Фукучи подскочил, ударенный осознанием под желудок, и тут же начал яростно мотать головой, сбрасывая с себя мелкие травинки, в моменте размахивая руками по воздуху, будто отбивался от назойливого стада комаров.

   Ты, приближаясь, остановилась, поднимая одну бровь; Фукучи никогда не отличался серьезностью, а большую часть времени и вовсе походил на не совсем умственно развитого.

  — Опять отдыхаешь? — закричала ты, чтобы Геньичиро услышал тебя на расстоянии почти целого поля; он в один миг, за который ты успела только моргнуть, подпрыгнул, выпрямляясь по стойке и подхватывая катану; различив направление, юноша повернулся, напуская на себя вид самый серьезный, и прокричал ответом:

  — Тренируюсь!

   Мокрый след в районе спины, какой ты различила за ту минуту, пока Фукучи пытался покрасоваться, выдал тебе очевидную ложь; по всему тренировочному халату тянулась полоса влаги, оставшейся после утреннего дождя и не успевшей высохнуть в тени ив. Насмешливо закатив глаза и оглядевшись за плечо, чтобы не следовал за тобою вновь слуга, посланный беспокойной матерью, ты пропрыгала вниз по каменистым выступам, поросшим травою, чтоб достичь Фукучи; он сразу напрягся, готовясь в любой момент поймать тебя, если вдруг ты упадешь, чтобы предстать перед тобой не только красавцем, но и силачем, способным вытащить тебя из любой опасности. Единожды, когда Геньичиро полез «спасать» тебя от падающего на голову камня со скрипучей крыши, ты совсем случайно отправила этот камень ему в лицо, испугавшись молчаливого защитника; впрочем, ты не сожалела и так и не извинилась, все еще помня то, как сердце практически оборвало пульсирующие нити кровотока.

  — Бери пример с Фукудзавы, Геньичиро! — поучала ты его, когда наконец добежала до спасительной тени: натянутая на уши европейская шляпка, привезенная отцом из последней поездки, не особо охлаждала и так разгоряченную от волнений голову. Фукучи сомкнул губы в тонкую ниточку, проявляя в уголках ямочки неудовольствия, как делал всегда при малейшем раздражении; а если уж раздражение было сильнейшее, он всегда показывал острые зубы, которые походили на собачьи и, ты думала, кусают плоть так же.

   В отличие от Фукучи, Фукудзава не допускал себе и капли отдыха, всегда тренируясь с утра до самой полуночи: в день у него было два перерыва — обед и сон, который никогда не длился более пяти или шести часов, обозначенных заходом и восходом солнца, светившего в его комнату под любым углом. В отличие от Фукучи, Фукудзава не был склонен к каким-либо житейским радостям, в которых нашел отдушину Фукучи: не только алкоголя, но и журналов с женщинами, которые Геньичиро прятал в разрезе своего футона, у Фукудзавы не было... Фукудзава казался ему маленьким глупцом, не понимающим прелести жизни.

  — Фукудзаве стоит взять пример с меня, милая Ω! — повторял Фукучи обращения из того современного романа, о прочтении и пристрастии к которому ты случайно ему проболталась, плескаясь на берегу местной речки. Геньичиро не только прочитал его, удивляясь некоторым постельным сценам и задумываясь о твоих зарождающихся предпочтениях, от мысли о которых у него загорались щеки, но и выучил некоторые строчки наизусть, в самые неудобные моменты начиная их тебе цитировать: ты всегда со смешком била его в плечо, все равно удивляясь участию Фукучи в твоих интересах. — Он даже саке не пробовал, что с него взять! — Геньичиро считал себя настоящим взрослым: правда, факт воровства ему не шел на пользу обольщения, потому он всегда говорил тебе, что ему дают стопки за прилежное поведение и успехи в учении.

   Ты присела под иву, подзывая Фукучи к себе: он показательно встал рядом, облакачиваясь на катану и устремляя философские взоры на необъятные реки. В чем-то Фукучи мог быть прав: в том, что он сиял ярче Фукудзавы; но неправота его заключалась в том, что Фукудзава сиял глубже. Ты выдохнула, впервые за день снимая с лица саркастичную улыбку, устремляя взгляд с полузакрытого неба на босые влажные ноги друга, большой палец на которых раздуло от недавнего укуса пчелы, когда Геньичиро решил, что станет великим собирателем меда. Ты мельком посмотрела на него изподлобья, но Фукучи тут же отвернулся в сторону каменистых выступов со мхом.

— Пример заключается не в количестве выпитого саке, Чиро, а во внутренней силе.

   Геньичиро хмыкнул, не согласный с тобою: все взрослые, которых он встречал, обладали огромной внутренней силой — и все они пили саке! Неожиданно Фукучи вскрикнул, как новорожденная девочка: ты ткнула его в большой палец ноги, заливаясь издевательским смехом.

§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§

   Фукучи никогда не оглашал тебе принятых им решений, всегда оставаясь в тени своего сознания, которое редко играло с ним на одной стороне: то рационализм, привитый с детства, передвигал весы в свою пользу, то природная чувственность и яркое влияние эмоций, усиленное юношеством, тянуло чашу в направлении глупостей. Геньичиро редко нервничал, выдавая собой царственное спокойствие, в котором ничего не нарушало привычного распорядка жизни: не выпадающая из рук катана успокаивала буйную голову, тянущуюся к новым свершениям; понемногу краденное саке делало тело поддатливым, расслабляя постоянно напряженные мыщцы и тела, и лица, назодящегося в поиске эмоций; тихое пение местных птиц, которые слетались в поместье клана на водопой и кормежку неравнодушными слугами, отсыпающими им по зерну то риса, то иной крупы, проникало в нежные уши и дарило духовное умиротворение, которого невозможно было постичь ни молитвой, ни написанием кратеньких стихов, к которым Фукучи все равно не был природно расположен. Из раза в раз слова повторялись, рифмы не сходились, а отдельные части строф казались бессмыслицей, никак не связанной между друг другом: вспоминая стихи из-под руки Фукудзавы, которые ты ему цитировала и которые подобны были медовой реке, Геньичиро раздражался еще сильнее и постоянно ломал ручки для каллиграфии, отчего получал «нагоняй» от отца, который скоро должен был разориться из-за постоянных обновлений этих самых ручек.

   Все те годы проведенные рядом с тобою не по воле судьбы, а по случайности события, что рождены вы были в почти что родственных кланах, которые с начала веков сходились на первом рукопожатии, Геньичиро не мог мечтать ни о чем другом, чтобы после всех тягот, службы и скорой отставки по настоянию какого-нибудь врача или генерала, который вступится за выходца, просить у отца твоей руки; являясь старейшиной, который пропивал последнее свое состояние и приглядывался к выгодной партии, число которой измерялось одной тобою, Фукучи-старший без долгиз раздумий благословил бы молодых на долгую совместную жизнь и множество детей. Как бы Фукучи перед тобой не красовался, выставляя напоказ натренированные мыщцы и отголоски шрамов, сколько бы книжного пафоса на себя не наводил, рассказывая тебе о своих будущих величайших победах, как бы не упражнялся в победе над Фукудзавой, кидая его тебе, стоящей поодаль от площадки, в ноги, чтобы ты случайно на него наступила, унизив мужское достоинство, Геньичиро все равно являлся юношей мягким и втайне от всех мечтал о том людском счастьи, идеал которого представлялся в кадрах черно-белого кино и на желтоватых страницах книг. В раздумьях Фукучи решил, что примет любой твой характер, как бы он не поменялся со временем, лишь бы ты осталась рядом с ним растить маленьких «фукучят»; главным условием было то, чтобы ты приняла его развивающееся из-за генов и модели отца пьянство и выступила «ангелом-хранителем», даже если того не желала — такую роль тебе придумал Геньичиро, осознавая в себе манию к контролю и властвованию над ближайшими.

♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪

   Ты устраивалась всегда в своей мирной постели, незаметно приоткрывая створки окон сильнее, чем то требовалось для потока воздуха; а в зимний период ты лишь слегка отодвигала заслон, оставляя между рамой и хлипкой стеной медленно осядающего дома некоторое пространство для того, чтобы мог проникнуть туда палец и постучать два раза о створу, оглашая тебя о прибытии жданного. Геньичиро всегда приходил незаметно для остальных, являясь воплощением призрака, и ярко для тебя, готовой к ночным беседам и рассуждениям: в такие моменты, ставшие еженедельной обыденностью, младший из Фукучи всегда рассказывал о тех подвигах, которые уже успел совершить за свои семнадцать лет жизни, нарочно небрежно садился так, чтобы ночное хаори посильнее натянулось на его мышцах, несуразных на фоне все еще детского лица, но необходимо больших для человека его предназначения, и особенно любил погрузиться в думы о будущем. Обычно в этих планах он становился великим самурайским выходцем, сохранившим память предков, Фукудзава был отброшен в его тень, и о нем Геньичиро вспоминал только в том случае, если ему нужен был в будущем козел отпущения, а ты вставала всегда в этом представлении рядом с ним и прыгала под руку, будто жена: хоть женой он тебя никогда не называл, но какое-то подозрение о его нечестности у тебя проскальзывало в мозгу шершнем.

  — О, а потом мы вместе встанем на Фукудзаву и будем на нем прыгать, пока не отобьем почки...

   Задумчивость, которая тебе вовсе не казалось смешной, ввела тебе в голову резкий, но вполне закономерный вопрос: «А если судьба нас разведет?» Вопрос был глупым, по крайней мере в установившейся уютной обстановке, но логичным в том плане, что жизнь всегда решает все по-своему и сама выбирает людей.

  — А вдруг мы все расстанемся? — вырвалось с твоего рта, когда Геньичиро на секунду замолчал, чтобы вобрать в себя воздух и продолжить непрерывной рассказ о фантазиях; глаз юноши дернулся, а седые подбритые брови взмыли почти что к линии роста волос.

  — Ты прекрасно понимаешь, Ω, — он вздернул вверх палец, как учитель, поясняющий ученику самую простую научную истину, — что ты никогда не останешься без моей защиты!

   Тон его был насмешлив, но ты уже была достаточно не наивна и не глупа для того, чтобы понять сквозивший в нем оттенок той правды, которая являлось Фукучи самой обыденной.

    Ты ничего не ответила и положила голову себе на колени, когда Геньичиро воодушевлено вернулся к способам пыток над Фукудзавой.

♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪

  Фукучи готовили отправлять; он и сам готов был отправиться, оставив в родном краю все то лучшее, что могло подарить ему детство и раннее юношество. Он выполнял долг — но почему-то к долгу сердце не лежало, а сознание теплилось от мысли остаться дома, рядом с отцом, утопающим в некоторой степени пьянства, матери, потерянной в своих мыслях, и с тобою, которая уже собиралась и сама покинуть малую родину, отправившись покорять столицы.

  — Хочешь уехать? — насмешливо спросил Геньичиро, переворачиваясь с одного бока на другой, чтобы увидеть твой выдающийся профиль лица: нос, каким бы он не был для окружающих, казался ему признаком высочайшей породы; мелкие углубления кожи, которые невозможно было бы разглядеть даже в самой близи, казались ему лунками на небесном теле, отдаляющимся от Земли; любой длины ресницы виделись ему стройным рядом древнегреческий афелий, выстроенных по стойке, чтобы ублажать чужие взоры. Ты моргнула, переводя зрачок в бок и хмурясь на явный сарказм, обозначавший несогласие друга с твоей наважденной идеей. — Тебя ждут только здесь, Ω. А в столице тебя некому защищать.

   Ты покрутила носом, когда в вечерней тишине заблагоухала сильнее скошенная недавно трава: это было ваше семнадцатое вместо проведенное лето, отсчитывая с рождения на свет и заканчивая сегодняшней безлунной ночью, когда даже светлячки предпочли сон неумолимому стрекоту под раскрытыми ставнями.

  — А ты?

   Фукучи криво улыбнулся, обнажив подбитые от удара тупой стороны катаны клыки, стесанные на концах.

  — Меня не будет в мирной жизни ближайший год, или два, или три... Поэтому даже я не смогу прийти тебе на помощь.

   Фукучи, как и в детстве, как и все твое окружение, воспринимал тебя беспомощной, неспособной на самостоятельность и принятие личных решений, которые не будут продиктованы устаревшими распорядками: дело были либо в его воспитании, сохранившим патриархальные устои, либо в собственном характере, из-за которого Геньичиро стремился защищать всех, кто был ему зоть каплю дорог, отстаивал чужие интересы в ущерб своим и не страшился пойти против слишком радикального решения старшего; а теперь он пророчил тебе судьбу запертой домохозяйки-родительниця, которая должна со смирением ждать суженного из далеких краев, проявлять полную покорность судьбе и не восставать против мужа, за которого насильно отдана была замужем не по любви, а по выгоде, которому целует каждую ночь ступни и кисти, которого ублажает по его велению и после засыпает спиною на футоне, обращаясь подбородком к закрытому потолком небу, сдерживая крик и межбедренную боль; Фукучи, проявивший себя только в качестве друга, не имел права претендовать на роль более высокую, чем лучший товарищ, знакомый с детства — но тебе вдруг почудилось, что он собирается тобою владеть, и сам факт подчинения кому-либо возвал в тебе к первородным инстинктам великой матери.

  — Я могу жить без тебя, Чиро.

   Ты поднялась на локтях, сгибаясь в пояснице и собираясь полностью встать на ноги, чтобы закончить разговор, ведущий в точку «никуда»; Фукучи ухватился за твое запястье своей сильно сжимающей ладонью, не давая вырваться; будучи в возрасте семнадцати лет, юноша уже обладал той физической силой, которая закрыта была для молодости, зрелости и преклонности. Ты поджалась: сейчас Геньичиро наставлял тебя только на путь страха.

— Ты ошибаешься, Ω. Никто не сможет защитить тебя так, как я — я сильнейший среди всех выходцев.

   Ты прищурилась от болезненности, потому что он не отпускал запястья; не найдя выхода лучше, ты мгновением чмокнула его в пересохший нос, чтобы наконец избавиться от давления. Геньичиро, ошеломленный, разжал на миг пальцы, уже потягиваясь к твоему лицу для страсти; ты в месть вскочила, переставляя сандали по влажной земле и утопая в ней почти по колено в стремлении побыстрее добраться до комнаты, седзи которой оставила незапертыми.

  — Жди меня, Ω! — прокричал в спину Фукучи, стыдясь бежать за тобой, как брошенный любовник на краю помоста: ты же решила, что это твоя одна из последних ночей в кланах.

§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§

— От тебя не было вестей три года, Геньичиро, — прогремел отец, ставя на поднос пятую рюмку саке, опустошенную до дня, и тянясь к закопченной рыбе, запах которой всегда вызывал у Фукучи тошнотворные спазмы; слегка подросший и обзаведшийся новыми шрамами, распологавшимися теперь на лице, Геньичиро насмешливо поднял брови, не желая разводить с отцом «тягомотину».

  — Не было времени, знаешь.

   Теперь и самому Фукучи-младшему разрешалось пить в кругу семьи без утайки; отец разделял стакан с сыном, пока мать вновь заперлась в отдаленной комнате поместья, не желая встречать сына после долгой разлуки, какая для нее не значила ничего, кроме статуса матери-мученицы по старшему сыну.

  — Но время писать ей письма нашлось, — наругивал отец, кивком головы указывая на европейский сундук, поставленный под иллюстрациями в боковой стене комнаты: впервые за день посмотрев в эту потаенную сторону, Геньичиро увидел вываливающиеся из сундука письма, написанные им собственной рукой.

  На бумаге Фукучи объяснялся больше не в том, как тянутся его дни и кого он встречал в штабах, хотя о них он мог тоже многое рассказать и самые едкие предложения высказать, а в своих чувствах, которые усиливались от расстояния и постоянного напряжения: в том, как он скучал по развивающемуся на весеннем ветру поясу кимоно, зашитого по краям, чтобы не тратиться на новое; в том, как мил ему был злорадный смех, вызывавший не раздражение, а усиление детской привязанности, переросшей в юношескую симпатию, а после в зрелую глубокую любовь; в том, как он желал бы прикоснуться к тебе, поводя кончиками мозолистых пальцев по губам не с похотью, а с природныи желанием близости душ на метафорическом уровне, которые могли бы соединиться в акте чуть ниже пупков, о котором не принято было говорить напрямую в приличном консервативном обществе — последнее он, правда, тут же в неутолимой спешке зачеркивал обильными каплями чернил, понимая, что не каждая девушка была бы рада прочитать о том, что ее хотят по-животному и в самом людском из всех возможных планов. С каждым днем, проведенным на отдаленном острове, среди несчастных, которые не желали оттачивать навыки, отчего Фукучи плевался ядои отвращения, усиливалось его желание свидеться с тобой хотя бы на несколько минут, в которых он объяснился бы тебе во всем и перевязал ваши мизинцы тонкой красной нитью: как бы он не внимал отрицательный вариант, юноше хотелось верить, что ты, со всем своим свободолюбием, тут же кинешься на его шею в женском восторге.

  — Она не прочитала ни одного, — подтрунил родитель, достаточно затуманенный для того, чтобы не подбирать слов: его отражение нашлось в языке Фукучи, часто не контролировавшим поток сознания.

  — Где она?

   Седой мужчина пожал плечами, честно не зная твоего местоположения.

  — За несколько месяцев до того, как их клан окончательно пришел в упадок, она сбежала. Птица в свободном полете. — Отец показал руками пташку, плывущую по небу, и тут же рассмеялся с собственной неуместной шутки. — Ее семья теперь живет в нашем поместье на условных правах, — заявил старший, большим пальцем показывая за спину, где распологалось второе крыло поместья: из запертыз комнат доносились женские визги и утробные стуки барабанов, смешивающиеся в безумную какофонию, до того казавшуюся Геньичиро фоновым шумом. — Но ее отец и то знает не больше, чем я.

   Фукучи поджал проявившиеся недавно скулы, рожденные из-за похудения в лице; ты нарушила обещание, которого не давала — а самурайские жены, даже непровозглашенные таковыми, всегда несли наказание за нарушение традиций.

§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§

   Особых средств к существованию у тебя не было: единственными сбережениями являлись несколько тысяч йен, не более тридцати, которые ты скопила путем мелкого воровства пожалования для малочисленных слуг и выниманием монеток из родительской казны, когда отец уезжал в дальние поездки по зову души, прихватывая с собою и мать, обычно недовольную, но во всем соглашавшуюся с выбранным не еб лично мужем. Вариантов, куда идти, не было; но ты чувствовала не только то, что от Фукучи не сможешь «отвязаться» при условии того, что останешься в домах, но и то, что скоро клан совсем придет в упадок: подчиненный штаб сокращался, еды на столах было все меньше, традиции все дальше уходили в прошлое, заменяясь жизнью среднего класса из быта городских без особых заслугов и знатных предков. Мельком видя жизнь в столице, располагавшейся за несколько десятков километров от твоего наследного участка, в которой ты была несколько раз за непродолжительную жизнь, ты четко обозначала для себя сложность выживания в мире, постоянно бегущем вперед и не стоящим на месте, где главными становились не статус или положение, а самостоятельная способность развиться и достичь успеха; пробираясь до костей одними мыслями о том, в каких условиях придется существовать хотя бы первый год, ты перебарывала отвращение и молилась перед духами за обретение личных духовной и физической свобод. На следующий день провожать Фукучи ты не вышла, оставив расставание на плечи Фукудзавы, который, как ты предполагала, соизволит проститься с недругом, ставшим втайне крепким товарищем; мать пыталась тебя в том упрекнуть, но одного твоего усталого взгляда, в котором теплилась радость от долгожданного одиночества без измытвающего щенка, достало для того, чтобы женщина тяжело выдохнула и оставила тебя на попечение необходимой разлуки.

   Единственным подходящим по всем критериям вариантом оказалась работа в небольшом чайном доме с гейшами, не получившими должного образования из-за постепенного вымирания известнейших школ, которые последнее десятилетие «держались на плаву» только из-за отголосков их былой славы в ту эпоху, когда не разрастались с такой скоростью города и не отдалялись люди от их традиционной культуры. Имея образование самое начальное, которое позволяло тебе только читать, писать и немного сочинять, ты согласилась на роль обычной служанки, приносящей чаи, уносящей угощения и подающей руку расплывшимся господам; о своем непростом происхождении ты благоразумно молчала, не желая навивать на себя недовольство тех, кто считал сохранившихся самураев лишь «выскочками», не отпустившими старину и ставящими себя на ранг выше, хотя давно уже подобный статус не пользовался особым почетом и благоговением. Первые месяцы, выпавшие на переходное состояние природы, оказались для тебя самыми тяжелыми: поддаваясь осенней апатии и начинавшемуся сезону легких заморозков, приходящие и уходящие господы, заработавшие данное звание бизнесами и постоянной работой, не терпели любого вида ошибки, получавшейся из-за ступени новичка, с твоей стороны; само тело, довольно слабое и пережившее резкую перемену обстановки, постоянно ломило и простужалось, отдаваясь в узких легких кашлем с мокротой, а в носу — постоянным застоем слизистой, которая при малейшем ветре начинала неподобающе женщине течь; снятая тобою комнатка рядом с чайным домом, на которой тебе не сделали скидки хотя бы в тысячу йен, резко отличалась от прежней детской обители, и не было в ней ничего уютного, кроме принесенных тобою от какой-то неравнодушной коллеги сырых одеял и нескольких мягких игрушек, которые тебе вручила маленькая дочка управляющего: хоть и были они с надрезами и нарывами от бешеной детской игры, ты все равно любовалась вещами, как чудесами дальнего света — в твоем детстве все игрушки были новыми и дорогими, но не приносили такой настоящей радости, как кот без одного пуговичного глаза и нескольких клоков сохранившейся шерсти.

   Через полгода дела начали налаживаться: по крайней мере, ты привыкла к своим обязанностям и уже заучила самых частых посетителей по всей их родословной, о которой они особо любили болтать в жарких спорах, отмечая неприкосновенность своих страдальческих предков; комната в подобии общежития обзавелась маленьким камином, который грел особенно холодными зимними и ранневесенними ночами и вечерами; на работе к тебе относились с той долей уважения, за которое с родными пришлось бы встречаться клыками о металлы: даже управляющий, не славящийся теплым отношением к своим подчиненным и обращавший внимание на малейшее допущение, похлопывал тебя по спине, выливая из губ скромную благодарность, когда твои успехи становились все ярче и ярче. Однажды он даже предложил тебе пополнить ряд его гейш, состоящий из трех молодых девушек, оставляя за тобой право выбора: ты с небольшой тревогой по поводу его реакции отказалась, объясняя это выдуманной историей о том, что однажды в храме дала себе обещание не допускать внимания мужчин к своей персоне до замужества — управляющий пожал плечами и отпустил тебя мыть деревянный пол в танцевальной комнате.

   Все значительно переменилось с того момента, как на пороге дома появился мужчина, отзывающийся только на имя Асуми; самая старая из работниц, видевшая его в последний раз около десятилетия назад, когда тот был значительно моложе и было ему около двадцати лет, назвала его при первом посещении по какому-то имени, которого ты не запомнила; господин не отреагировал, отрезая слово «Асуми». С того момента его так и называли, не задавая лишних вопросов ни об имени, ни о появившемся на всем протяжении левого глаза шраме, который пожилая работница не припоминала из их прошлых свиданий. Не сказать, что Асуми тебя сильно интересовал: скорее, его интересовала ты. Мужчина соглашался распивать чай только в том случае, если ты, даже не обладая этим правом, заваривала напиток; ел только тогда, когда ты приносила ему полные тарелки лапши, а если уж кто-то другой хотя бы притрагивался к подносу, Асуми тут же складывал палочки и ждал другой порции; видимо, давно знакомый с управляющим, он однажды спросил, сможешь ли ты сыграть ему на маленьком барабане, звук которого пострадавший от чужих проделок так любил: когда управляющий сообщил ему о том, что ты не являешься обученной гейшей, брови мужчины в удивлении вздернулись и также быстро опустились.

♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪

   Ты вышла из общежития, поправляя пояс необходимого для работы халата, который стремился исшиться в кимоно; перед тобой, прямо у куста, иссеченного местным садовником, который безвозмездно облагораживал район в следствии своей тяги к красоте, стоял господин Асуми, поправлявший почти что в волнении деловой костюм, который выглажен был сегодня с особым участием, и заводя по новой наручные часы, стрелки на которых именно сегодня сбивались на долю секунды. Ты неспешным шагом направлялась мимо господина, находившемся не в том месте, в котором ему следовало бы быть; а Асуми, заслышав твою тихую поступь, гордо пролетавшую мимо его лакированных туфель, резко вздохнул, сбивая короткую челку на висок, когда его ноги бессовестно подпрыгнули без его веления.

  — Госпожа Ω! — в непривычном для себя воодушевлении воскликнул всегда холодный и отстраненный мужчина, кланяясь тебе и показывая неровный пробор на розовой голове; лицо твое от этой нелепицы выглядело хуже любой екайской карикатуры на человека. — Выходите за меня! — он достал из кармана кольцо и встал на одно колено, как всегда делали во французских фильмах, увиденных тобою с кассет.

   Ты постояла; постояла; двинула ногою в сторону; и пошла в направлении чайного дома, не проронив ни звука; губы твои еле сдерживали смех.

— Госпожа Ω! — Его ноги, не потерявшие еще молодых мыщц, понеслись за тобой мышиными шажками.

-— Мы даже никогда не говорили, господин Асуми. Вы впервые слышите мой голос, — резонно заметила ты на его неожиданное предложение, не подразумевавшое под собой ничего кроме того, что ты ему приглянулась внешне: тот, кто готов был связать себя обременяющими узами лишь с привлекательной картинкой, был тебе совершенно не к месту.

— Я понимаю вас, госпожа ∆! — Ты обернулась: во избежании узнавания рода, ты сразу сменила фамилию, отсылавшую к предкам; а Асуми, сменявший имя, разузнал про тебя то, отчего ты всем сердцем отказалась. — Я дам вам деньги, спокойствие, свободу.

   Последнее слово заинтересовало тебя пуще любого обещания:

— В чем будет заключаться моя свобода?

  — Вы вольны делать все, чего пожелаете, я не буду держать вас в стенах одной Японии, от вас не требуется никакой работы или рождения детей: единственным условием будет ваша преданность и желание провести жизнь со мною. Ну...и играть мне на барабанах.

   Весь абсурд, низложенный им, казался тебе подозрительным: но обещанная свобода, да даже игра на громоздких барабанах заместо тех йен, которые тебе выплачивались... Ты повернулась к чайному домику спиной, протягивая палец утонченной руки; сегодня на работу ты не явишься, а вещи из комнаты уложишь по чемоданам.

§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§

   Тетте вынул из кармана свернутый документ, в котором написана была та информация, смысл которой он никак не мог понять: но командир сказал, что это его личное деле, потому Суэхиро не смел противиться и дознавать что-то сверх того, что дозволено было усвоить. Информатор, выписывавший каждое слово довольно медленно, под пристальным наблюдением ищейки, отдал ему лист с небольшим подозрением, пока в глазах было полное недопонимание: Тетте выглядел также глупо, подумавши, что информатор разузнал что-то не то.

   Положив бумагу на стол, Тетте поклонился, ожидая от командира приказания удалиться; но Фукучи схватил лист, как последний оплот надежды, и начал вчитываться в каждый иероглиф, слегка съежающий с воображаемой линии границы. Дзено, расположившийся за спиной командирского кресла, скривил нос от резкого запаха рыбы и белого соуса, которым от Тетте «несло» перманентно. Внезапно командир без какого-либо предположения ударил по дубовому столу кулаком так, что на нем появилась трещина, расходящаяся в разные стороны; оглушенный Сайгику закрыл уши, навострив зубы и желая сбежать от Фукучи. В мгновение главный подал знак рукой, приказывая прячущейся в углу Теруко принести ему стопку саке, двадцатую за неначавшийся полдень; девочка тут же обслужила идеализированного господина, кланяясь ему в ноги.

  — Господин Очи, не переживайте! Ваш отряд всегда вам поможет, — воскликнула девочка, желая уподобить своему командиру: но та холодная решимость, которая проявлялась в нем только в моменты смертельной опасности или идиотского решения руководства, быстро успокоило спасительницу и вынудило отступить на шаг назад, поближе к окну, которое могло расколоться только от напряжения в тяжелом воздухе. Но Очи резко задумался, не сводя с Теруко потемневших зрачков; улыбнулся, в чем-то удостоверяясь и приговаривая:

  — Ты идеальна, Теруко. — Девочка восхищенно вздохнула, почти что падая на колени от необходимой похвалы старшего. — Именно вы его убьете. — Девочка вздохнула кратко, не понимая ни слова из бессвязной нити мысли.

  — Кто опять, командир? — спросил Дзено будничным тоном, уже пальцами отстукивая по основанию катаны, которая уже больше недели не встречалась ни с чьими внутренностями, развешивать которые Сайгику так хотелось; Суэхиро молчал, показывая постоянную готовность стоять на справедливости, не отводя взгляда от залакированного паркета под сапогами на небольшом каблуке. Фукучи отворил ящика своего стола, почти расколотого от приступа гнева на две части, доставая со дна какие-то старые фотографии: на них был он сам, на много лет моложе, и какой-то мужчина одного с ним возраста, отчасти поникший, но через силу улыбающийся в объемный обьектив; отличительным признаком был шрам на глазу, тянущийся почти что к скуле. Очи тыкнул в мужчину пальцем и скопившиеся вокруг него подчиненные тут же кивнули, запоминая облик цели; только Дзено цыкнул, вставая в позу оскорбленной модели.

—Он женат на Ω ∆, живет в ★ районе Токио, на западной стороне, если еще не переехал в Окинаву, о которой мечтал. — Теруко переглянулась с Тетте, глупо хлопая ресницами: командир знал о внезапном человеке слишком много для того, кто был ему только старым товарищем. — Оставьте от него только палец.

  Теруко воодушевленно кивнула, тут же прыгая к двери; Дзено, постучав по виску после того, как Тетте чуть не споткнулся о задравшийся ковер, направился за напарницей. Фукучи, выждав, когда шаги удалятся окончательно, подошел к шкафу в дальнем углу, отодвигая видимые награды и доставая из-под раздвижной задней стенки рисунки: хотя и никогда не обладал он склонностью к искусству, твой профиль, запачканный высохшими мужскими слезами, получался у него всегда прекрасно; губы, которое он на пергаменте подкрашивал настоящей женской помадой, украденной у им убитых, манили его слизать всю помаду; очертания взлахмоченных волос, на густоту которых он клеил искуственные, побуждали его зарыться в них и представить твой аромат, схожий с которым он так и не отыскал. От волнения бывший Геньичиро зажег сигару, зловонную, но вызвавшую привыкание в моменты самого тяжелого стресса, когда обычный никотин не помогал и приходилось прибегать к опиуму: нерешливо мужчина прижег нижнюю губу, плюясь от тремора рук.

♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪

    Асуми тебя не обманул: свобода твоя была полная и ничем не ограниченная, в которой он позволял тебе все, чего хотела душа и что было относительно разрешено законом. Несмотря на небольшую разницу в возрасте, он оказался человеком приятным и понтмающим, правда истинная цель вашего замужества казалась тебе все еще туманной; но видя, в каком одиночестве он находится и что даже с единственной домработницей не может нормально общаться, тебе думалось, что он просто хотел найти себе друга, который от него не сбежит: ну, тебе бежать было некуда и не с кем. Господин оставил все домашнии заботы на молодую прислугу, которая даже в одиночку справлялась лучше целого штаба обученных слуг; ты в это время познавала мир в дальних плаваниях, себя в будийских храмах и мужа в покоях, когда он с настоящим азартом рассказывал тебе о своей службе, в которой и получил шрам, правда, не уточнял он никогда подробностей и лиц, и о своем прошлом, в котором случайно виделся с тобой на официальных приемах, когда те еще проводились регулярно.

   Асуми, что для него было обычно, направился в новопостроенный чайный дом, в который стекались все именитые люди вашиз окрестностей: твой закрылся около пятнадцати лет назад, и ты особо о том не горевала, потому что заведение изначально находилось в упадке. К женщинам, служащим в чайной, ты Асуми никогда не ревновала, потому что он ни разу за вашу странную семейную жизнь, более подходящую на товарищество, не давал тебе повода усомниться в своей преданности; мужчина тайком искренне любил национальное искусство и не мог прожить нескольких дней без того, чтобы не заплениться плавными танцами или не заслушаться струнной игрой нежных пальцев. Отпустив мужа со спокойной душой, ты на несколько часов погрузилась в написание стихов, которые сегодня у тебя складывались особо хорошо и выражали все накопившееся чувства светлой привязанности и мягкой любви, к которой сердце прилегло само собой; домработница Мирэн, по твоей памяти иностранка по происхождению, часто забывавшая сложные японские слова, отчиталась тебе о генеральной уборке небольшого домика и о приготовлении ужина; отметив, что ты не голодна, ты с добротой отпустила прислугу наслаждаться едой в одиночестве вместе с дворовыми котами, которые часто забегали на территорию частного сектора в попытке украсть со стола сырую рыбу.

    Время заходило за одиннадцать часов наступающей ночи; Асуми все не возвращался, но ты отпустила всю тревогу, подумавши, что он мог увлечься разговорами с партнерами по ведению бизнеса — так происходило часто, потому что производством часов муж увлекался по-детски глубоко и мог разговаривать о них днями, забывая о том, что не все разбираются в том, чтобы хотя бы отличить секундную стрелку от минутной.

— Госпожа! — позвала тебя Мирэн, с тихим шелестом проникая в покои: уже была глубокая ночь, и молодая девушка никогда бы не посмела разбудить хозяйку без особой надобности. Ты поднялась с нагретого футона, потирая затекшую спину через тонкие ткани, пока Мирэн протягивала тебе непонятную коробку. На второй стороне ложа все еще не виднелось мужской фигуры. — Почтальон принес.

   Девушка положила коробку рядом с футоном: ты потянулась к предмету, мельком его осматривая и распуская алую ленту, обтянутую вокруг жесткого картона; Мирэн, не желая нарушать твой покой, откланялась, уходя в тускло освещенный коридор, чтобы дожидаться хозяина и снять с него по прибытие узкие туфли. Вся коробка от неизвестного отправителя была сверху наполнена мягким розоватым пухом, похожим на сладкую вату; все еще немного сонная, ты понемногу вынимала наполнение, гадая о назначении посылки. Под пухом находилось две красные подушки, на которых обычно укладывали ювелирные изделия: вместо ожерелья или серьг там лежал мужской палец с обручальным кольцом на нем. От Мирэн не доносилось даже легкого сопенья, которое начиналось у нее после первого часу ночи и продолжалось до пяти утра: а ты вдруг осознала, что почтальоны никогда не приходят после двенадцати часов ночи.

   Кто-то подхватил тебя под голову, прикладывая к глазам плотную ткань и перетаскивая через всю комнату через раздвинутые Мирэн седзи; ты, брыкаясь, пыталась нанести нападающему хотя бы каплю вреда, но натыкалась только на сложенные горой мыщцы и бесстрашие, доказывающее тебе, что сопротивление бесполезно; не припоминая ни единого врага Асуми, ты не желала становиться жертвой очередного серийного маньяка, потому продолжала царапаться о мужские руки, пытаясь вывернуть голову так, чтобы прокусить прижатую к глазам ладонь. После удара об пол, напоминавший тебе структурой покрытие кухни, твои руки заломили за спину, перетягивая той же тканью и держа саднящие кисти большим и средним пальцами: резкий свет, отбивающийся от кухонных торшеров, на секунду ослепил твои затуманенные глаза.

  — Сколько лет не виделись, Ω! — прогремел голос осипший, но все еще узнаваемый, а от всей возмужавшей фигуры разносился по комнате запах саке. Ты подняла голову, встречаясь с Геньичиро, который более им не был; теперь это был просто Фукучи, неизвестный Фукучи, забытый Фукучи, способный поднять катану на беззащитного не в целях защиты, а в целях избавления от помехи.

  — Столько же тебя бы не видела, — хриплым голосом ответила ты, пытаясь вырвать руки из хватки мучителя и трепыхаясь, как пойманный на продажу лосось, брошенный из воды подпэ палящее солнце без какого-либо уважения; Фукучи театрально вздохнул, опуская бок лба на массивное запястье и как будто склоняя роскошные для мужчины его возраста усы к краям челюстей. Мужчина за спиною не отпускал, а ты не могла даже повернуть головы в его сторону, прижатая к тому место, где его натренированная икра через колено переходила к жилистым прослойкам.

— Тетте, — показал Фукучи рукою знак, призывающий подчиненного развязать тебе руки и передать в собственную власть: как только мужчина отодвинулся, разрывая на руках сложные узлы, а ты смогла потрясывающеся встать, то, не особо обращая внимания на опасность своего действия и не внимания крикам разума о том, чтобы проявить перед проникнувшими полную покорность, плюнула Тетте на форменные ботинки, обозначая тем свою обиду на оказанное обращение. Тетте без удивления или злости посмотрел сначала на плевок, потом на тебя, растрепанную, рассерженную и разбитую появлением давнего товарища, которого ты перестала считать другом если не двадцать, то тридцать лет назад, проронил тихое «извините» и с каким-то подобием уважения склонил перед тобой голову, как на официальном приеме иноземного посольства. Хотя бы кто-то проявлял к тебе уважение — но оно исчезло из комнаты сразу же, как только Тетте откланялся перед командиром. — Присаживайся.

   Имея перед собой два выбора: согласиться и смиренно следовать указанию или броситься наутек, когда по поместью, как ты была уверена, неслышимо расхаживали хотя бы пара человек, пришедших с Фукучи, когда ты даже не знала что происходит с Мирэн: ты выбрала первое, кладя колени на немилосердные подушки, пока Фукучи с интересом подхватил струнницу, располагавшуюся в столовой для того, чтобы Мирэн училась играть английские мотивы для Асуми. На столе, низком и предназначенном не более, чем для четырех человек, располагалось только две стопки и бутылка дорогого саке, от которого Геньичиро не смог отказаться даже за те года, которые провел в отчуждении и крайней нужде.

   Фукучи, потеряв сразу интерес к струннице, отбросил ее на другое место, далекое от ее изначального, выверенного до каждого градуса севера полодения и приступил к проведению допроса:

— Как тебе жилось?

— Без твоей мании контроля - прекрасно, — ответила ты, без согласия вышестоящего наливая свою стопку; лицо Геньичиро не менялось, сохраняя ту улыбку, которая в сердцах молодых могла посеять надежду на полную его предрасположенность: а ты помнила свежо, что за натянутыми уголками скрывается буря ревности и тупого обожания той, кто этого обожания не желала и привела к нему без особых причин.

— Твой муженек, Асуми, был моим дальним товарищем.

   Ты повела плечами, отрезая сразу после того, как молчание в ожидании реакции затянулось, а у тебя наполнялась уже без воли вторая стопка:

— Я догадывалась. Не удивлюсь, если ты оставил ему шрам.

  Фукучи рассмеялся громко и резво, как в свои молодые годы, активно качая головой в отрицании:

— На тот момент у меня не было причин причинять ему вред.

— А сейчас нашлись причины оставить от него палец? — спросила ты возбужденно, отвечая ему таким же смехом, скорее истерическим, чем искренним, будто смерть единственного друга не вызывала у тебя особой печали: но где-то там, в той части, которая еще не пробудилась окончательно, ты боялась оставить после себя лишь мизинец, хотя понимала, что Фукучи на такое не пойдет: скорее всего, не пойдет: возможно, не сможет поднять катаны на женщину: вероятно, осталась у него совесть.

— Он не любил тебя, а хотел отомстить за те годы, когда я его, изнеженного и не способного к мужеству, превосходил во всем. Конечно, я в молодые годы глупо проболтался ему о своей настоящей любви, о том, как ты прекрасна: а он, встретив тебя, не мог упустить шанса за тобой приударить!

   В саду, за которым Асуми ухаживал с такой же любовью, с какой смотрел на выпады вееров в женских и мальчишеских руках, громко завопила первая утренняя птица, а сквозь открытые на ночь для проветривания седзи промчался первый проблеск худого рассвета, в ваших краях бледного, с преобладанием синего над розовым. Ты стукнула по рюмке щелком, удивляясь глупости недруга.

— А я любила его? — Этот вопрос давно волновал и тебя саму, потому что не представлялась тебе семейная жизнь, хоть и бездетная, хотя бы без капли любви: но ваша любовь, существующая в дружеской и скорее самой духовной форме, выражалось в полных принятии, понимании и разделении немалочисленных интересов, которыми вы друг от друга заражались. Те тридцать лет, которые ты провела вместе с немного пугливым и избалованным господином, представлялись тебе во много раз лучше того возможного «счастья», которое ты познала бы вместе с Фукучи, взращивая его детей, пока тот «кутил» бы с товарищами и проводил годы на службе, вдали от вашего родового имения. — Нет, не любила. Но он смог стать для меня хоть и не первым, но настоящим другом. А ты, Геньичиро, — ты подняла указательный палец, направляя на Фукучи и вынося мужчине приговор, — ты исчез, и более мне даже не друг. Ты враг всему мирскому. В тебе больше нет ни доблести, ни чести, за которые я могла бы с тобою остаться, — изрекала ты, незаметно для себя, но явно для наблюдательного Фукучи потирая покрасневшее запястье с выступившими от недавнего потрясения венами, — и в тебе воплощается все то старое, от которого я отреклась в надежде начать новою жизнь... Мне продолжать?

   Ты могла бы говорить еще долго, выдвигая Геньичиро те факты, которые вынесла из своего жизненного опыта в результате долгого наблюдаения за повадками людей и их настроениями; ныне Очи, кажется, не впечатлился твоей речью, лезя в карман форменных штанов и доставая из них то, чего не показал еще ни одному живому существу.

— Рисуешь...неплохо, — похвалила ты впервые за недружественную беседу, с некоторым отвращением подмечая, что на многиз портретах и профилях находились фрагменты настоящих человеческих тел, созданных из плоти и волосяных волокон: искренне хотелось верить, что эти части приобретены были Фукучи в качестве муляжа, а не сняты с кого-то.

  — Я ждал тебя все эти тридцать лет, Ω, — изливал он душу, пытаясь каким-то особым способом подхватить твои костяшки, лежащие на середине стола: когда у него это получилось, ты, помня о физических различиях, особо не отбивалась, продумывая план хоть какого-то побега, даже если ради этого придется получить несколько ударов неправедной катаны. — Я тосковал, я мечтал...

— И потому за эти годы не пытался меня найти?

— Ты хорошо скрывалась, — отрезал Фукучи: даже с его связями и статусами, найти информацию о той, кто вышла замуж тайно без юридических свидетельств, не обладала банковскими счетами, а все документы были просрочены и внесены в реестр уже умерших, Геньичиро никак не мог выйти на твой настоящий след, который ты специально запыляла, подумывая о том, чтобы скрыться со свету и легендой переродиться; внешность твоя также подверглась сильным изменениям не только из-за естественного старения и тех лет, которые ты провела в стрессе, но и из-за собственной прихоти: волосы были отрезаны и нарочно перекрашены, несколько пластических операций, которые провели тебе на дому во избежании официальных подтверждений, поменяли форму твоего носа, губ и даже ушей, а в когда-то юном теле теперь преобладала более небольшая и удобная пышность, которая манила Фукучи даже сильнее прежнего.

   Ты молчала, не зная, что ответить неудавшемуся любовнику, пока его рука не отпускала твоей, а глаза, потерявшие живой блеск и хоть какую-то расположенность к милосердию, вперивались в твои ланьи.

— Я убил за тебя.

  Ты в насмешке растянула губы: убийством твоего единственного верного друга было не впечатлить, но задеть.

— Я не просила.

— Ω, ты бы никогда не поняла! — На мгновение к нему вернулась та пылкость, ради которой ты и вела с ним сношения, всегда веселясь необдуманностью его поступков и резкостью характера: теперь, пройдя через моменты лишений и потерь, Геньичиро не мог остаться таким же. — Я тот, кто тебе нужен, только я смогу тебя защитить, только я достоин твоего внимания, только я...

   Его бредовое состояние назревало взрывом, а ты, не желая, чтобы тебя ненароком ударили или, того хуже, убили в порыве страсти, как некогда твою двоюродную или троюродную родственницу, спросила то единственное, что тебя могло волновать:

  — Я буду свободна?

  Фукучи горестно склонил брови, как будто это от него не зависело — но, погнутый тоской и помутнением рассудка, он сам избрал тебе дальнейший путь, руководя твоей судьбой так, как сам того желал:

  — Нет.

Фукудзава

   К Юкичи вновь сбегались все слуги, которым был неравнодушен молодой господин, продолжитель рода и традиций; Фукудзава мечтал лишь о том, чтобы его вновь оставили в покое и умиротворении, когда он мог бы мирно сидеть в излюбленной позе лотоса, вдыхая благовония и с глубоким рассуждением о мире размышлять о своем; но его мечты и помыслы всегда разбивались о фактор того, что его готовили к службе и семье, и обществу. Отец его, по всем критериям, был человеком высоко духовным и чтил все те наказы, которые передались ему от отца, тому от деда, тому от прадеда и так по всей мужской линии выбиравших себе жен самых красивых и знатных: потому-то отец Фукудзавы неустанно следил за развитием своего единственного сына, которому готовилась участь нового символа векового клана и который по достижении им шестнадцати лет должен был покинуть родной дом практически навсегда; воссоединение с семьей, по традиции, полагалось только по уходе в отставку или по причинам естественным, которыми могли быть либо старение, либо смерть, когда тело Юкичи внесут в родную комнату в последний раз в белом саване. Юкичи перед течением своей жизни, которая была предрешена с того момента, как при рождении определили его половую принадлежность, не роптал и не пытался избежать судьбы; наслушавшись отцовских историй и самостоятельно воодушевившись принципом гражданской справедливости, а также обладая необычным для мужчины милосердием, Фукудзава и сам с искрами на устах готов был перейти во владение вышестоящих, защищая слабых, нищих и обделенных.

   В доме, располагавшимся в северной провинции, никогда не было так шумно, как сегодня, в час знаменований: Фукудзаве исполнялось шестнадцать лет и готовилась церемония, о которой сам юноша узнал только за несколько часов до мероприятия и толком не понимала, что на этой церемонии ему надлежало делать, как себя вести и в чем вообще заключалась сама суть предстоящего пиршества; Фукудзава четко понимал только то, что он скоро расстанется с тренировочной площадкой, на которой проводил все свои ранние годы и где неоднократно побеждал Фукучи, который на его именины не пожелал явиться: за то Юкичи его не осуждал, понимая, что глубокая дружеская привязанность, сокрытая в Геньичиро под тонной ненастоящего цинизма, может пробить его на бесполезные самураю слезы; что покинет обширные поля, на которых, будучи несколько глупым, в тихие ночи бегал за светлячками в детской резвости, пытаясь поймать хотя бы одного только для того, чтобы посмотреть поближе на свечение и тут же отпустить: рука юноши не поднялась бы оборвать жизнь даже назойливого насекомого; что больше не увидит в ближайшие десятилетия лица матери, осунувшимся от неизвестной, но, кажется, вполне излечимой болезни, и нянек, занимавшихся его воспитанием, как достойного и статного юноши.

    Фукудзава, не обделенный вниманием носящихся слуг, прикрыл глаза, погружаясь в глубь ниточной мысли: шум вызывал не только головную боль, но и внутреннее тихое раздражение такого спокойного и умиротворенного человека, ценившего спокойную гладь более буйного ветра, сноящего ветхие соломенные крыши. «Матушка», как всегда Фукудзава называл самую родную женщину с искренним сыновьим уважением, располагалась за стеной, по временам кашляя, погруженная в работу и какие-то подсчеты затраченных финансов: Юкичи ее математический и рациональный склад ума не передался, а его добросердечный характер, кажется, восходил к каким-то далекии предкам. Внезапно все замолчало, и Юкичи уже подумал, что каким-то образом достиг возможной для человека нирваны: пропали и слуги, и мамин кашель прекратился, и рокочущие мухи, прячущиеся от январских морозов в трещинах стен, замолчали, готовясь к яйцекладке. Юкичи раскрыл глаза, ожидая увидеть перед собой смешение цветов в иллюзорном мире воображения: но перед ним все также стоял завтрак из риса и лосося в имбирном соусе, а на полу разложены были молитвенники. Седзи открылись, и выверенным годами службы шагом вошел отец, ведя за собой какую-то девушку, которая выглядела чуть старше Фукудзавы: он прикинул, что ей может быть около восемнадцати или двадцати лет, но молодость в ее чертах все еще преобладала над зрелостью, которая появится годами позже, ближе к двадцати семи и тридцати годам. Юкичи склонил голову, слегка задевая полы торжественного синего саму, делавшего его слаженную фигуру больше похожей на прямоугольник; девушку будто насильно, потому что при каждом движении ступни по доскам она хмурила брови, продвигаясь неспешно и постоянно задевая рукава, переодели в черную юкату.

  — Мы отсрочили твою отправку до начала июня, — начал отец без каких-либо объявлений или формальныз представлений, усаживая тебя прямо напротив Юкичи, который, редко общающийся с девушками примерно своего возраста, за исключением некоторых служанок, смущенно опустил голову, не понимая, следует ли ему говорить с тобой или показать, что он еще жив. — Госпожа ∆ натренирует тебя морально, чтоб не приехал ты через несколько месяцев домой.

    Юкичи сам по себе обладал внутренним стержнем, но ему требовалось раскрытие, а перед тем укрепление: юноша, жалеющий даже случайно наступить на корень какого-нибудь заморского дерева, с трудом прижившегося в местном климате, не мог хвастаться своей выдержкой, даже если для того пришлось бы приложить все усилия. Фукудзава всецело понимал, что, столкнись он с настоящей людской жестокостью или с крахом своих надежд на творение справедливости, рассудок его быстро пошатнется и никогда не восстановиться должным образом: п самым страшным рокои для наследника была очерстветь, огрубеть и потерять моральные ориентиры, привитые с детства.

    Фукудзава церемонно поклонился в пол, правда, достигая лбом только низенького стола перед собой: ты взглянула на его отца, который особо не интересовался тем, вовлечена ли ты в «укрепление» его наследника или нет, потому что обещанное тебе жалованье на ближайшие четыре месяца перебивало любое недовольство тем, что придется жить в доие зажиточных воинов довольно непростого в плане отчужденности характера. Отец слегка поклонился, помня про свое положение в вашем небольшом кругу, и решительно оставил вас — тебя, желающую поскорее улечься в постель, которую лично для тебя готовили заботливые женские руки немолодых служанок и которая должна была быть намного мягче тех тонких простыней, на которых ты потчивала последние два года, и Юкичи, которому трудно было контактировать с людьми, потому что юноша всегда предпочитал одиночество или хотя бы компанию Фукучи, который сам навязывался в общество благородного представителя — наедине, потому что самому ему следовало урегулировать несколько вопросов по поводу предстоящей церемонии вознесения в ранг настоящего самурая.

  — Ты можешь кого-то ударить? — резко спросила ты после того, как Юкичи до сих пор не поднял головы, а тебе становилось совершенно скучно ждать каких-то слов со стороны юноши немногим младше тебя, но с намного меньшим жизненным опытом. Фукудзава, подумав, покачал головой, ставя условия возможного удара:

  — Только если человек поступит не по справедливости.

  — А твой...друг, — продолжила ты с некоторой заминкой, потому что по разговорам Фукучи, с которым ты кратко свиделась, чтобы узнать о Фукудзаве побольше, ты могла бы сказать, что Геньичиро играл не в дружбу, а в унижение: для тебя пинать друг друга катанами немного не вписывалось в рамки дружеской связи, — рассказал мне, что ты очень даже не против лишний раз оставить ему синяк.

   Фукудзава никогда не лгал, но сейчас, если бы он начал отпираться от твоего замечания, это все походило бы на прямую ложь: однако с Геньичиро он всегда сдерживался, никогда даже не сломав ему руки или ноги, хотя такая возможность предоставлялась ему очень даже часто.

  — Фукучи такой же самурай, как я, поэтому мои удары не нанесут ему вреда. Но я никогда не обижу слабого или беозружного, даже если он совершит на меня покушение.

   Молодой человек, представлявшийся тебе холодным и полностью запертым в своем мире, чуждый необходимым в современном обществе моральным ценностям, оказался в моменте довольно приятным и даже одухотворенным юношей, с необходимой каплей гордости, с долей жестокости, вписанной в дозволяющиеся в ваших путях рамки, с, наконец, четким пониманием того, что следует ему совершать, а чего никогда нельзя допускать. Фукудзава на миг поднял голову, когда от тебя не доносилось ни звука: ты, как девушка с росписей, улыбалась, поджимая нижние веки и выдавливая вперед подкрашенные хной нижние ресницы; Фукудзава вмиг вернулся к тому, чтобы перебирать в волнении большими пальцами обоих рук и ног.

  — В мои задачи входит обучить тебя твердости духа и направленности твоих стремлений. Это хорошо, что ты хочешь поступать по справедливости...но справедливость бывает разная, а иногда от нее необходимо отречься во благо одной стороны и в ущерб второй. Нам с тобой придется поработать, — тяжело выдохнула ты, небрежно вытягивая под столом ноги, затекшие от недолгого сидения, касаясь пальцами мужских коленей: для Юкичи, который жил по строгим нормам, это казалось почти что интимным и недозволенным, а для тебя, выросшей в свободе от рамок, полной обыденностью.

   Фукудзава напряженно выдохнул через ноздри: он сломается еще до того, как его отправят.

§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§

   Для Фукудзавы жизнь стала невыносимой, но вместе с тем сладкой: помимо Фукучи, который за последний месяц с твоим появлением отстранился от юкичиного дома, ты была той единственной, кто с интересом выслушивалп краткие пометки Фукудзавы о повседневности; юноша всегда думал, что его тягучие речи, не несшие в себе никакого особого смысла, окружающим будут скучны — но тебе то ли по настоящему, то ли ради повышения жалованья было искренне интересно «погружаться» в подопечного. Однажды Геньичиро, всего через несколько дней, как ты поселилась в доме клана Фукудзава и только-только осваивалась на новом месте, во всю пользуясь баней на ближайшем участке, навестил Юкичи; Фукудзава был вновь погружен в созерцание застывшей в стуже, которая в этот год выдалась довольно теплой и мягкой, природы. Фукучи не желал нарушать покой друга, но придуманный им подкол под корку несформированного представления о жизни был сильнее любого здравомыслия.

  — Кажется, это единственная девушка, которая может терпеть твою скуку, — обронил Фукучи, облакачиваясь на седзи позади спины друга; Фукудзава, задохнувшись от возмущения, хотел уже пресечь неудавшуюся: хотя Геньичиро внутреннее смеялся во весь голос, восхищаясь своей гениальностью сарказма: шутку, но тут же, по велению кармы, Фукучи упал в комнату через раскрывшиеся от давления седзи. Отец Фукудзавы, занимавшийся в комнате расчетами готовящегося строительства второго имения, пресек назойливого мальчишку пинком под спину.

   Больше Фукучи не говорил Фукудзаве о том, как он не умеет общаться с женщинами, потому что не хотелось юноше вновь получить удар судьбы, благосклонной именно к Юкичи.

   На церемонии, в первый же день вашего знакомства, Фукудзава никак не мог собраться по достоинству, не понимая того, почему ты, наряду со всеми его родственниками по дальней линии, вообще присутствовала в храме на открытом воздухе, особо не обращая внимания ни на ветер, ни на снежинки, летевшие в лицо при любом случайном порыве или резком движении, противоречившим сфере; ты же, как будущий духовный наставник, выбранный на должность по стечению случая, заметила, как сильно может быть для Юкичи внезапное потрясение и незапланированная смена обстановки: прожив шестнадцать лет в одном и том же положении вещей, он не мог принять нового человека, а его мозг не успевал гармонично перестроиться под маленькое нарушение жизни; для себя ты сделала некоторые выводы, а Юкичи, чуть не уронив передаваемую ему в руки катану, так же не веря в новообретенный статус, устанавливающийся за его фигурой теперь официально, подумывал о том, чтобы поскорее отправиться на службу и забыться там в потоке работы или тренировок, которые по своей сути должны были уступать самурайским: то, что выдерживал организм самурая и его жилы, не выдержал бы ни один обычный человек, даже самый подготовленный и отверженный.

    Открывался он тебе не сразу и довольно тяжело, потому что почти каждое слово, даже если то были соглашение или благодарность, приходилось вытягивать с применением всех существующих манипуляций и тонких уговоров, подчеркивающих, что Юкичи, если к нему обращаются, стоит хотя бы издать звук; Фукудзаве даже это давалось с трудом, не говоря о возможном ответе на твои вопросы, направленные вглубь его запертой души.

    Самым трудным оказалось укрепление его внутреннего стержня, раскрытие необходимой твердости и мужской воли к доминантности: Юкичи более походил даже не на нежную стереотипную женщину, а на бесполого духа, не способного выражать человеческие эмоции и иметь внутренние побуждения. Он никогда не спорил, не огрызался, всегда соглашался со всем, что ты предлагала: даже когда ты в злую шутку предложила Юкичи отрезать себе мизинец и преподнести его отцу в знак вековой верности клану и ради показа своих чистых намерений в отношении семьи, Фукудзава, не медля ни секунду, потянулся за рукоятью напоясного оружия — он никогда не понимал шуток, и тебе все думалось, что лучше бы взяли тебя в дом клана Фукучи, где даже отец юного самурайчика не срамился показать человеческую сущность, несколько мерзкую и отталкивающую, но настоящую людскую: а Фукудзава вовсе не походил на человека. Ты не понимала, сама ли ты так плоха, как учитель, недейственны ли твои методы, или на такого человека, формировавшегося шестнадцать лет и имевшего природную предрасположенность к характеру, невозможно изменить ни за месяцы, ни за годы, ни за десятилетия. Так тянулись твои первые два месяца, проведенные в доме семьи Фукудзава: оставалось еще два, и ты совершенно разочаровалась в своих способностях к воодушевлению людей, которая когда-то помогла тебе выжить.

§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§

— Юкичи! — воскликнула ты так, будто жизни твоей угрожала самая смертельная опасность, стоя на краю небольшого искусственного течения, созданного в личном саду матерью Фукудзавы, которая во всем видела красоту и стремилась ее рождать. Юкичи появился за спиной мгновенно, будто всегда стоял за тобою: хотя ты ясно видела его, сидящим на краю недлинной деревянной лестницы, следящим ни то за тобою, ни то за тем, как между кустарников перепрыгивали друг на друга просыпающиеся стрекозы: даже в начале апреля в их краях весна входила в свои полные права.

    Фукудзава перегнулся через твою голову, даже в юном возрасте обладая довольно высоким для местных мужчин ростом и на голову превосходя родного отца; под твоими сандалями на кромке воды кружилось какое-то водное насекомое, не чувствующее людского духа и крутящееся на одном месте вокруг собственной оси. Фукудзава в полном смятении уставился на нарушителя спокойствия, пока мысли его не доходили до того, почему ты так громко кричала: на его памяти скакали обрывки, где ты голыми руками отгоняла назойливых мух, которые около недели назад проснулись и повыползали из домовых трещин; до сегодняшней минуты к насекомым ты не испытывала страха или отвращения, желая просто от них поскорее избавиться, чтобы не слышать постоянный фоновый шум из жужжания и стрекотания.

  — Ты должен его убить.

   Фукудзава не мог: меч поднимался по выработанному рефлексу, но рука никак не могла до предмета дотянуться, путаясь в тканях совестного сострадания ко всему дышащему. Ты стояла в ожидании, чувствуя, как тело до сих пор неподготовленного юноши начинант перегреваться, а его грудь вздымается в сожалении и нерешительности.

— За что?

   Ты пыталась придумать причину: ее, как таковой, не было и быть не могло, потому что данный вид водных жучков даже не силился укусить человеческий палец. Но катана Юкичи пылилась в ножнах уже два месяца — как ты могла подобное допустить?

  — У самурая не должно быть причины убивать, Юкичи. Если этого требует твоя принадлежность, ты должен это сделать.

   Фукудзава, впервые ощущая такую сильную слабость в руках, вынул катану, немного отодвигая тебя в сторону, чтобы при заученном взмахе не срубить прядь запутанных после недавнего сна волос. Когда на ветке с распускающимися почками заревел ворон, Юкичи полоснул по водяной кромке, точно целясь в насекомое: то ли из-за удачи, то ли из-за намеренного промаха истязателя, жучок сорвался с места раньше, чем его бы достиг острый клинок. Ты немного разочарованно вздохнула, потому что первая, даже малая, кровь могла оказать на Фукудзаву должное влияние.

— Главное, что ты решился, — пыталась ты подбодрить его, похлопав по плечу, отчего тот немилосердно уклонился сразу же, похлопывая по глади, чтобы все жучки разбежались от тебя подальше. В каждй момент, когда подопечный делал вид, будто ты вселенское зло, тебе без предупреждений хотелось применить к нему силу: в том была твоя обязанность, а не желание с, наверное, другом разъединиться.

♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪

  — Бей.

   Ты стояла перед Фукудзавой, раскрыв хаори до бинтовыз перевязок и оголяя ему во всей красе живот, который за два с половиной месяца проживания в доме и достаточного питания, которое требовал желудок, хотя бы стал походить на типично женский и больше не выглядел похожим на мертвецкий, вдавленный к спине с оголенными ребрами. Подобное представление, походящее больше на супружескую ночь, шло совершенно против установленных правил; готовящийся ко сну Юкичи, дремавший кратко и на каменной подушке, намеренно отвернулся сразу, как только ты зашла в комнату, потягивая за повязанный на переднике хаори бант. Ему трудно было понять, чего ты от него желала; но если это то, о чем говорил Фукучи, предаваясь своим самым грязным мечтам, от которых Юкичи воротил носом, хотя сам на самом деле смущался, не представляя в подобной фантазии ни одной возможной девушке, то Юкичи не мог сообразить того, зачем ему тебя бить. Он мог ударить Фукучи, потому что тот, во всех принципах, того вполне заслуживал своей несносностью, запретной для представителей; в крайнем случае он мог ударить себя, если выложился за день совсем плохо и не порадовал отца результатами; но на женщину, даже самую злостную, никогда не смогла бы его рука подняться.

  — Ты будешь меня бить или нет?

   — Нет, — проскрипел Фукудзава, все ще не поворачивая головы; ты, подумав, захлопнула хаори, затягивая до немоготы бант, и проскакала к холодному футону, усаживаясь подле Юкичи.

— За то жалованье, которое мне платит твой отец, я могу жить беззаботно еще минимум лет пять или семь. А воспитать тебя у меня так и не получается.

   Ты была не растроенной, а раздраженной: все твои попытки поддерживать Фукудзаву, давать ему чувство надобности, сталкивались с его непробиваемой стеной; даже если вы смогли подружиться, и ты с каждым днем узнавала о нем все больше, по утрам заслушиваясь написанными им стихами, которые он передавал и читал тебе через силу страха перед тем, что получается у него не очень хорошо, ты все равно не могла никак добиться укрепления его характера: а оставалось у тебя всего чуть больше месяца до того, как отцветет последняя садовая сакура.

  — Я могу играть... — вдруг заметил Юкичи, когда вид твой достиг крайней точки разочарования в своем предназначении. — Но никогда не смогу по-настоящему измениться.

— Мне не надо, чтобы ты менялся, Фукудзава. Я искренне переживаю за то, чтобы ты смог перенести все то, что находится за стенами дома.

   Фукудзава кивнул, начиная осознавать важность твоего присутствия в своей жизни и то, почему ты вообще жила последние месяцы в соседней с ним комнате.

   Когда ты уже вставала, путаясь в рукавах неудобного хаори и проклиная всех богов за то, что эта ненужная одежда вообще существует, когда можно ходить нагишом, Фукудзава ткнул в тебя пальцем: без предупреждения, без повода, без задней мысли - просто ткнул, чуть придавливая, будто пытался задеть кожу, но у него все никак не получалось.

— Что?

— Я тебя ударил.

   Ты, потратив мгновение, чтобы все осознать, тут же громко рассмеялась, что считалось в доме Фукудзава неприличным и постыдным, особенно посреди ночи; Юкичи тоже не сдержал тихого смешка, зная, что наутро его наругают, как провинившегося щенка.

§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§

  — Так, значит, ты завтра отбываешь? — протянула ты, следя за тем, насколько равномерно на дно чайника опадают лепестки местно выращенного чая: от их ряда зависел весь вкус. Юкичи мыкнул, подтверждая полученную тобой из первых уст забежавшего Фукучи информацию: тот сначала все отпирался, говоря, что Фукудзава немного загрустил из-за какой-то девицы, к которой питал юную симпатию; ты, зная, что Юкичи не большой любитель любого рода взаимоотношений и никак не выдавал своей возможной влюбленности в ту, которой скорее всего не существовало, допытала от Геньичиро факт того, что Юкичи завтра не станет на свете детства и юности и перейдет он в загробный мир взрослости.

   Последнюю неделю Фукудзава от тебя прятался, и предложение о чайной церемонии единственно смогло вывести его из наследных покоев: по неизвестным тебе причинам и ясно понятным самому Фукудзаве, он не хотел сообщать тебе о том, что покинет дом; сам он хотел скрыться незаметно и не попрощаться с тобою, что в его понимании значило возможность повторной встречи. Юкичи не знал теперь, сидя за одним с тобою столои, какова может быть эта встреча и нужна ли она вам вовсе: ему — определенно, тебе — ...вопрос оставался для него открытым и долгим для размышления. Сразу после того, как Фукудзава уедет, ты по условиям контракта должна была получить последнее жалование, собрать все нажитые за четыре с несколькими днями месяцев и покинуть именье Фукудзава, отправившись на поиски дальнейшего пропитания, места жительства и новых людей: лично тебя эта перспектива не пугала, потому что ты уже привыкла постоянно менять отрасли в попытках нажить состояние и не нарваться на недоброжелателей, когда-то за тобой следовавших по пятам; Фукудзаве эта мысль была невыносима, потому что он из чувства справедливости обязывался защищать тех, кто проявил к нему каплю неравнодушия.

   Ты это неравнодушие проявляла к нему постоянно: на каждои духовном уроке, времена и сроки которых никогда не обозначались, и сами они случались всегда внезапно, ты, в отличие от его отца или ставшей безучастной к сыну матери, поддерживала интерес Фукудзавы к искусству и любым проявлениям душевной красоты. Все его стихи ты хвалила так, будто он единственный умел их писать; каждая проба нот на сямисене, распространенном среди гейш, но так полюбившемся подопечному, звучала для тебя настоящей оркестровой пьесой, в которой находили себе выход все молодые переживания; на любую попытку Юкичи в каллиграфичных миниатюрах, где изображались им редкие в краях цапли и дальние горы, на вид которых выходили окна его комнаты, ты восхищенно вздыхала, вознося маленькие картинки выше творений эпохи Ренессанса. Юкичи видел в тебе не духовного учителя, не близкую подругу, не горячую любовницу, образ которой в его голове никак не складывался из-за несклонности к похоти — а спутницу души, на том уровне, который мало кто в его жизни понимал, но который вставал выше любого любовного порыва; не воссоединение после перерождений, а нахождение друг друга в первых и последних жизнях; не прилюдная симпатия, а тишина в близости не губ, а мелких выбивающихся из заплетенных хвостов волосков; не громкий заливиствй смех, а слабые улыбки, направленные губы в губы, глаза в глаза; не согревание рук в руках в мороз, а повязание через них красной нити — так виделся Юкичи союз, который все равно представлялся ему невозможным.

  — Могу пожелать тебе только удачи и надеяться, что мои наставления не пройдут мимо.

   Юкичи с благодарностью кивнул своей духовной наставнице:

— Конечно, госпожа Ω.

   И вновь он перешел к той официальности, от которой тебя тошнило, потому что обращались к тебе, как к пожилой госпоже, уходящей на покой в окружении равнодушных внуков и шелковых подушек, не стоящих ее напрасно прожитой жизни в бездельи.

    Ты поставила перед Юкичи чашку, он отпил, распробовал на вкус, и уголки его губ по-привычному слегка натянулись, когда он испивал или ел что-то особенно приятное: эту притягательную странность ты заметила в нем тогда, когда одолжила: Юкичи, конечно, говорил, что украла, но ты упорно это отрицала: засушенные лепестки первой распустившейся сакуры с прилавка чайного дома, располагавшегося на другом береге местной реки у дома Фукудзавы. Юкичи не осудил тебя по справедливости потому, что тот чайный дом принадлежал семье Фукучи.

— Хочешь, я изолью тебе душу? — спросила ты, а Юкичи кратко кивнул: даже без его одобрения ты начала бы честный монолог, в котором не скрывала бы своих мыслей, что бывало в мире обмана редким исключением из жизненных правил. — Я никогда не думала, что буду...нравственной для кого-то, да и по мне ты видишь, что я далека от идеала. — Юкичи мог бы воскричать, что ты идеальна, со всеми своими хитростями, недомолвками и иногда неправильным поведением: но именно в этом ты была превосходна, необычна и нетипична для того общества, в котором он развился. — Но если я смогла за эти месяцы научить тебя той мудрости, которую обрела сама, именно то будет для меня высшим достижением в прошлом и будущем. И, говоря уже совсем честно, ты мой единственный друг из всех, кого я встречала: если ты считаешь нас друзьями.

  — Ты тоже моя единственная...подруга.

   Неприлично рассмеяться у тебя не получилось: ты повернулась в сторону сада, показывая Юкичи только свой затылок.

   Сбор вещей занял не так много времени, как ты могла бы ожидать; Фукудзава собрался так же скоро, прощаясь со всеми родственниками по церемониалу и решив самостоятельно направиться к прибывающему на небольшую станцию поезду, на котором он отправится в непробудное будущее, неизвестное и туманное до той поры, пока не ступят его сандали на кафель. Получивши от служанки мешочек с йенами и даже их не пересчитывая, ты тенью пошла за Юкичи через узкие деревенские улочки, не стараясь завести с ним диалога или показать свое присутствие; он старался не показывать, что чувствует тебя самой кожей. Ваше перепутье, на котором Фукудзава шел прямо, а ты сворачивала налево, поросло внезапной сакурой: впервые за два года она, стоявшая одиноко и тихо, расцвела, к концу мая опав уже почти полностью: на ее ветке остался последний цветок.

   Юноша остановился под деревом, поворачиваясь к тебе: ты, наперевес с мешочками, готовилась уже ступить в свою сторону. Юкичи протянул тебе мизинец:

— Дай обещание, что мы встретимся.

  Ты протянула мизинец в ответ:

  — Обещаю. Где-нибудь в Йокогаме, в чайном домике, в центре города лет через тридцать?

   Фукудзава кивнул, не разжимая мизинца: его устраивало все, кроме обещанных тридцати лет. Ты разжала палец, кланясь и уходя в сторону горных деревень; на мизинец Фукудзавы, все еще протянутый в пожатии, упал последний лист сакуры в этом году.

§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§

  — Господин Директор! — ворвался в незапертый кабинет Рампо, сжимая в руках свертки каких-то желтыз бумаг, пока Юкичи мирно гладил забежавшую в офис кошку, которая интуитивно выбрала своим хозяином главного из детективов. Рампо, опершись одной туфлей на ручку перегорочного кресла, протягивая свободную руку к светящемуся закатом окну, как к последнему зареву, прокашлялся и начала театральным голосом, будто готовился к выступлению все свои двадцать шесть лет: — Дорогая: имя вами перечеркнуто!: не знаю, где ты сейчас живешь, в Токио, как обещала, или в какой-нибудь отдаленной деревне, или за морем, но я все еще лелею в воспоминаниях нашу давнюю дружбу, которая с моей стороны изначально была настоящей любовью. Ты не учила меня любви к человеку, только к искусству, но это чувство выработалось во мне само собой и обратилось только к тебе: мне уже за сорок лет, но за всю эту жизнь я так и не встретил ни единой женщины, которая могла бы покорить мое каменное, как ты сказала однажды, сердце или затмить тебя в...

  — Довольно.

   Голос Юкичи стал таким, который Рампо никогда не хотел от него слышать: тем властным, грубым тоном, которым директор наказывал только самых ужасных преступников вашего времени; то выражение, застывшее в морщинах директора, появлялось только в те моменты, когда кому-то из его подобия семьи грозила смерть — даже Дазай когда-то удостоился этого взора, и более никогда не пытался проститься с жизнью на глазах Юкичи, потому что то оказало на него определенное влияние и вогнало в сердце немного страха. Эдогава, испугавшись, упал в кресло, на несколько мгновений подпрыгивая на месте и скрещивая ладони на сведенных коленях, как послушная отличница из престижной школы.

  — Не знал, что у вас есть пасия... — тихо, но рискованно обронил Рампо, тут же прикрываясь бумажками, как импровизированным щитом; кошка сорвалась с мужских колен и, чувствуя обиду хозяина, прыгнула Рампо в живот, пытаясь прогрызть недавно постиранное за долгое время пончо, теплое от августовской уходящей жары. Когда Фукудзава все еще не отвечал на замечание Рампо, он пошел окончательно напролом и хотел уже добиться от названного отца развязки внезапно назревшей любовной истории: — Почему не отправили?

— Я не знаю, где она и что с ней.

   Рампо вздымил брови, отвечая уже в самом настоящем раздражении:

— А я на что?!

   Юкичи сохранял спокойствие, будто разлука являлась ему естественной чередой долгой жизни.

— Это было тридцать лет назад. Ты тогда еще не родился.

   Почувствовав что-то вроде насмешки в словах директора, Рампо хотел уже высунуть язык в обиде, но понял неуместность данного жеста: вся его веселость в комнате напряжения испарялась, оставляя место только желанию помочь спасителю.

— Но я могу помочь вам сейчас. Моей дедукции достаточно фамилии: и вся информацию будет на вашем столе!

   Фукудзава почему-то не давал согласия, перебирая большие пальцы рук и поджимая в сандалях пальцы ног; Эдогаве что-то в его напряженном виде казалось столь неестественным, что в горле у мужчины по-настоящему засаднило, и он захотел, как ребенок, прижаться к отцовскому боку в утешении, которое Юкичи так не любил получать от других, но всецело дарил остальным.

— Мы обещались встретиться, но все могло в ней измениться. Я любил ее и люблю до сих пор; но не знаю, любила ли она меня.

  — Директор, вы что, поставите все на кон? — спросил Эдогава, непонятно как оказавшийся у стола директора и ложась на него животом, подпирая голову кулаками. — Дазай говорил, что попытка — не пытка!... Правда, в его случае пытка, но не суть. Пока вы хотя бы не увидитесь с ней, то ничего не поймете: а если уж увидитесь, что я вам обещаю, то это будет самая трагичная и светлая история любви двух мучеников, которую я только знаю!

   Рампо любовных историй знал немного, но каждую считал тысячами маленьких сказок; Фукудзава выдохнул, называя твои имя и девичью фамилию; Рампо тут же умчался в коридор в направлении своего стола для размышлений, оставляя на чайном столике неотправленные письма и заметки Юкичи.

   Первое любовное послание брало свое начало примерно через год после того, как ваше перепутье стало явью; в нем Фукудзава еще не раскрепостил свои чувства полностью перед самим собой и даже для себя маскировал их под дружеским рассказои о типичных буднях и о красоте луны, которая в разных местах, как заметил Юкичи, светила по-разному: в Йокогаме луна ему не сияла вовсе, еженочно скрытая за тучами и клоками пожарища социального устоя. С каждым новым посланием Юкичи начал все больше входить во вкус своей эмоциональной гаммы, которая оказалась достаточно обширной и включила в себя все то, что не могло выражать искривленное лицо, изредко производившее порывы выдавить то, что требовалось; уже через пять лет неустанного письма самому себе Юкичи не стеснялся выражений, используемых по его убеждениям только для супруг и матерей; уже через десять лет Юкичи открыто признавал, что теплит в душе не только глубокую, ничем не покоримую тоску, не заполняемую ни одним человеком в его нынешнем окружении, но и что склонился он вновь к характеру довольно печальному, погруженный в различные домыслы о том, почему случилось то и зачем вершиться этому. Фукудзава не мог умолчать о том, что мечтал, чтобы однажды ты прочитала все те письма, которые он тебе адресовал, даже если то случится по случаю смерти одного из вас; и хотя походило это на некоторого рода одержимость, Юкичи не мог думать ни о чем другом, чтобы завести с тобой вновь хотя бы беседу дружескую — о чем-то романтическом он и сам шальной фантазии не допускал.

   Фукудзава аккуратно сложил каждый листок друг на друга, пока кошка, кажется, обладая разумом, подталкивала к нему бумаги осторожным движением лапы с задвинутыми когтями; странным образом Рампо вообше узнал о тайне директора, ведь тот хранил все документы, говорящие о воспоминании, в сейфе, паролем которого служило твое имя, выкупленного им недавно поместья забытого клана.

♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪

— Директор, — заговорщически проник в обеденную Рампо, нарочно нелепо ступая на цыпочках и подгибая спину кошкой, тряся перед собой листком с наиважнейшей на данный момент информацией; официантка, странно посмотрев, пошла в соседнюю комнату, в которой проводились какие-то веселые пирв местных бизнесменов. — Я узнал все: что она живет в Йокогаме, что она сменила уже около пятнадцати бизнесов, а еще что она замужем...но зато их брак бездетен.

   Даже уточнение Рампо по поводу детей не вызвало в Юкичи хоть немного надежды; а его дар чувствовать ситуацию вновь подсказал, что за почти тридцать лет в тебе все изменилось. Эдогава, поправив очки на раскрытых бирюзовых глазах, окончательно решил устроить вашу встречу. Фукудзава любил вечерние прогулки по Йокогаме, и каждый раз он будто случайно собирал вокруг себя каждого уличного кота, встреченного по пути, потому что животные всегда тянулись к светлой, беззлобной ауре; по полученной Рампо информации ты также предпочитала после работы управленцем подкормить кошек, которые вызывали у тебя светлую печаль по поводу их положения; уже предвидев все исходы, время и место, Рампо оставил директора в одиночестве, напрпвляясь к чайному дому, который ты основала три года назад и который быстро набрал нужную среди местных элит популярность.

   Даже в конце августа погода стояла жаркой, а в помещении становилось довольно душно даже с существованием новейшего оборудования; не выдержав духоты своего кабинета, ты вышла на террасу, прилегающую к заведению, совсем не по взрослому усаживаясь на каменную ступеньку и вытягивая ноги, затекшие от ношения кимоно: надевать его приходилось только для того, чтобы соответствовать необходимому образу, привлекающему больше заинтересованных в древности посетителей, традиционной японки. В небольшой тени опускающееся солнце до тебя не дотягивалось, и по голеням проходился слабый плотный ветер, остужавший нагретые конечности; прилегающий к дому парк всегда был довольно многолюден, и ты не стеснялась показать проходящим, что ты тоже человек: впрочем, никто не обращал особого внимания на уставшую от забот женщину, которая намеренно снимала обручальное кольцо, как только появлалась в обществе. Глаза, не фокусирующиеся ни на чем конкретном, выловили из всей массы обыденностей какого-то мужчину, похожего больше на мальчонку, в странной накидке и со съезжающим беретом, который зачем-то направлялся к тебе; для вида ты прикрыла голени и выпрямила спину, сохраняя на лице выражение безучастности.

  — Госпожа Ω, директор вас заждался.

   Ты, несмотря на хамство мальчика, прикинула, какие директора могли тебя ждать; не припомнив ни одного коллеги по бизнесу, ты ждала пояснений от мужчины, расставившего ноги на ширине плеч и упершего руки в бока, будто ты была в чем-то виновата.

  — Господин Юкичи Фукудзава! — пояснил мужчина уже в самом раздражении, нервно постукивая подушечками пальцев по бокам, которые, как ты подумала, точно вспотели под всеми слоями одежды. Фукудзава...Фукудзава...имя припомнилось не сразу, потому что за свою жизнь ты их встречала несколько, и все они были различны меж собой; но когда в голове всплыл образ облезлой сакуры, а сердце как-то по-странному кольнуло, будто пробил, наконец, твой час, всплыла в теле та чистая душа и милая непосредственность, какую ты больше не встретила ни в ком: ни в бизнесменах, ни в самураях, ни а старике-муже.

  — И что же этот господин от меня хочет?

— Не делайте вид, что не знаете моего директора, госпожа Ω. Вы что, не хотите с ним встретиться?

  Ты подумала; возможно, хочешь; возможно, встреча будет бессмысленной, потому что слишком многое произошло как у вас обоих, так и во всем мире, который с перепутья изменился до неузнаваемости. Кажется, Фукудзава стал каким-то уважаемым и важным человеком: а ты, несмотря на все попытки и утекшие годы, осталась практически на том же уровне, перебиваясь с одного дела на другое в попытках выжить и удерживая сейчас свой бизнес только на капитал того человека, которому неприятно было даже смотреть в морщинистые, опущенные глаза, половину из которых закрывали старческие веки; хоть ты и сама была уже не молода, приходясь на два года старше Фукудзавы, но даже с таким пониманием не могла спокойно терпеть старика, на грани жизни и смерти, рядом с собою. Ты не знала, чего хочет от тебя Юкичи, дружбу с которым не удалось пронести через века; но ты давала обещание на скрепленном мизинце, и отведенные тобою тридцать лет практически подошли: значит, пришло время выполнить сделку.

— Завтра в чайной Хигура. Пусть приходит к закрытию.

   Ты вошла в дом Хигура, оставляя мужчину позади; когда ты скрылась за темными дубовыми дверями, Рампо победно подпрыгнул, вновь укрепляясь в своем даре убеждения. Эдогава готов был даже помочь Фукудзаве по достоинству собраться: хотя бы почистить юкату от шерсти.

§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§

    Ты присела на корточки около главного входа в дом, выходящего на набережную: кошка, недавно родившая в стенах твоей чайной, до сих пор ласкалась о твою руку, иногда притаскивая с собой котят в мольбе о еде; не зная точно, можно ли котам есть что-то людское, ты всегда отдавала ей целую рыбу, хватавшей большой кошачьей семье на неделю вперед. До закрытия оставалось около десяти минут: последние клиенты разошлись, комнаты были убраны, чаши вымыты и окроплены храмовой водой, работницы готовились уходить, несколько раз переспрашивая тебя, точно ли оставлять твой кабинет нетронутым: ты, ожидая гостя, уже как кукушка повторяла, что сама закроешь заведение, когда тебе то понадобится. Последняя из оставшихся и первая из присоединившихся, Юкине поклонилась, проходя мимо твоей согнутой фигуры, но через несколько шагов вдруг остановилась и нерано вздохнула; кошка сбежала из-под твоей руки в направлении человека, которому девушка и удивлялась. Ты поднялась, поднимая глаза с тротуара.

   Фукудзава выглядел немного постаревшим, кожа его не сохранила юношеской гладкости, а по бокам глаз застыли мимические морщины, появляющиеся при улыбках, которые господин выдавал из себя довольно редко; но волосы его все еще блестели белизной, несмотря на появившуюся в некоторых местах седину, а глаза не потеряли своего цвета и не выгорели, как часто бывало у тех, кто долго находился на солнце; кошка, еще немного полная после недавней беременности, будто распознала в Фукудзаве потерянного хозяина и прибилась к его ноге, а мужчина, не зная, куда себя деть, подарил ей быстрое поглаживание одной своей широкой ладонью.

  — Юкине, домой, — прошептала ты служанке на ухо, заходя за ее спину. Девушка повторно кивнула головой, тут же убегая в направлении трамвайной остановки; ты тяжело выдохнула, наблюдая за тем, что Юкичи так и не утратил своей любви к животным.

  — Твоя душа все так же чиста, подопечный.

   Фукудзава легонько улыбнулся, потому что на большее был неспособен даже в моменты самой глубокой радости: приятно было слышать такое от духовной наставницы, несмотря на те злодеяния, которые он творил против чести и наперекор своей совести, жалея о каждои поступке, но понимая их необходимость для сохранения общественного порядка — с годами выяснилось, что твои уроки, проводимые на самой себе и на водяных безвредных жучках пошли не впустую, а на пользу самураю. Ты поманила его рукой, раскрывая двери и скользя в направлении второго этажа, в сторону личного кабинета; Фукудзава, оставив упитанную и недавно объевшуюся кошку у дверей с некоторым сожалением и внутренним обещанием свидеться с ней снова, пошел за тобой в некотором воодушевлении, что ты хотя бы не прогнала его сразу же, как только увидела.

   Ты наконец-то выучилась правильной технике заваривания натурального чая, и с гордостью продемонстрировала свои способности, налив Фукудзаве полную чашу; всплывшая днем мысль о саке отошла на второй план, потому что ты припоминала, что даже в день церемонии Юкичи целенаправленно отказался от предложенного алкоголя, не питая к нему никакого интереса: а человек, столь яро следовавший принципам, вряд ли отказался бы от них даже спустя года. Рампо, пришедший к тебе под утро и за столь краткую встречу успевший тебе надоесть своим инфантильным поведением и слишком громким голосом, рассказал тебе кое-что о своем директоре: о Детективном Агенстве, о борьбе за справедливость, об оставшемся мягком характере, о подвигах, которые он иногда специально приукрашивал, чтобы ты впечатлилась вновь обретенным другом еще больше.

— Значит, ты открыл агенство? — спросила ты, пока за окном поднялся первый за месяц летний ветер, поднимающий вверх начинавшие опадать листья: в Йокогаме сакура цвела почти что до августа, и некоторые деревья к данному моменту еще достаточно хорошо сохранились. Фукудзава без слов кивнул, под столом поправляя натянувшуюся на согнутых коленях юкату; значит, его отстраненное поведение так и не поменялось даже с течением лет — но ты, в общем, не жаловалась. — Во имя справедливости?

  — Я всегда хотел помогать людям, а расследование дел — самый безвредный для того способ.

   Юкичи был прав: хотя на его месте ты бы лучше выбрала работу наемницей для устранения нежелательных элементов.

— Почему не наемник?

   Фукудзава вдруг дернул пальцами, будто ты раскрыла какой-то его секрет: хотя в картине Рампо Юкичи только и делал, что работал с детективами и следователями. Юкичи знал, что может раскрыть эту неприятную часть жизни только тебе: во-первых, из собственного чувства доверия, во-вторых, потому что ты ради собственного блага не стала бы болтать о связи с бывшими наемниками неизвестного нанимателя.

— Я был им...какое-то время. Но понял, что ради благ не смогу лишать жизни.

— Неудивительно, — пожала ты плечами, не желая ворошить ни свое, ни его прошлое: он даже в общем представлении не знал твоего быта до попадания в именье Фукудзава, а ты не спешила раскрывать свои восемнадцать лет скитаний, о которых разумно молчала перед всеми живыми, рассказывая ушедшее только нескольким могилам своих когда-то близких, расположившихся у поместных стен.

  — Я скучал по тебе.

   Ты тоже скучала: конечно, с переменами, потому что дела жизни текущей иногда наваливались на плечи, но все равно фон твоего бытия сопровождался этой непомерной тоской по юноше, который первый из живущих показался тебе не мерзким, не греховным последователем эгоистичных желаний наслаждения мирского, а нравственно идеальным, стремящимся к улучшению мира вокруг себя и сохранению своей души — как минимум, это был и остается до сих дней твой единственный настоящий друг, на которого ты пыталась равняться в своей борьбе за место под луной.

— А я-то как скучала...не только по той давней дружбе, а по симпатии. Нет, симпатия — легкое слово; скорее, любовь, которую я не могу дать ни одному другому человеку, кроме тебя.

   Юкичи дернул скулами, не ожидая внезапного признания, которое находило отголосок в его собственном мире иллюзий; твоя правая рука, лежащая на столе, не доказывала твоего замужества.

  — Ты замужем.

   Фукудзава не мог пойти в уступок своим принципам о том, чтобы сохранять любой брак и не влезать в чужие взаимоотношения: но ты сама, напрямую, без зазрения совести и без признака стыда признавала, что все годы ждала именно своего духовного спутника, а не того, с кем связалась юридически. Юкичи не сошелся так ни с одной женщиной, и до сих пор был чист телом: любая возможная связь отвергалась его разумом, решившим хранить верность той, которая, как оказалась, все еще существует в мире живых тел, а не пустилась в облака мира эфимерных духов. Юкичи никогда не стремился к нахождению романтики, за что его по временам ругал Рампо, не зная истинной причины: но как могло сердце предать вековую таску, руководящую всей жизнью того, кто потерял окончательную надежду?

— Я жду только его смерти, Юки. Этот господин существенно помог мне, но будет отвратительно сказать, что я считаю его хотя бы другом себе. Мы не ходили в храм, так что Боги простят, — твоя ладонь задела его сложенные пальцы, немного водя мизинцем по костяшкам, хоть и игриво, но с глубоким оттенком не страстной похоти, а реальной детско-взрослой любви, — мне маленькое упущение в браке.

  Чай стыл, пока луна светила Юкичи в обход тучам и начинавшемуся дождю, но ваши сердца — нет: Фукудзава ждал тебя столько, сколько себя помнил, а ты обрела взаимность и шанс на спокойную жизнь без обмана, хитрости и ложного деления ложа.

Нацуме

  — Котенок, котенок!

   Трехцветный котенок раздраженно обернулся, поводя усами и, как человек, показывая тебе язык: ты высунула язык в ответ, плюясь в кошачью морду нарочно; Нацуме соскочил со столба и бросила наутек через пшеничные поля, пока ты неслась за ним, как ребенок, заболевший бешенством от своих сверстников.

   Нацуме с самого начала вашей совместной работы в качестве детективов, которые лично могут разбираться с делами силой за счет имения неординарных способностей, умолял начальство о том, чтобы работать в одиночку: твои характер и поведение, направленное на постоянное раздражение напарника, оставшегося без какого-либо почтительного отношения, которое полагалось ему по статусу бывшего наследника клана, выводили Сосэки из себя и иногда заставляли идти на те необдуманные поступки, за которые он сам себя корил, обвиняя в недостойном для молодого человека поведении. Самым жестоким из того, что он сделал за все три года напарничества, мучительного и утомительного, было запирание тебя на время особенно важных для расследования встреч: пока Нацуме разбирался с потерпевшими или допрашивал подозреваемых, ты пыталась выбить двери, под нос жалуясь на парня и обещая всем богам начать применять насилие к одному определенному животному: и дать небольшой подзатыльник, обычно слабый, потому что наследник не мог поднять руки на женщину, но неожиданный для того, чтобы ты на несколько секунд ушла в свои мысли и набросилась на кого-то другого, потому что трость, служившая не то украшением, не то инструментом, все равно в какой-то мере тебя устрашала.

   Скорость даже натренированного человека не могла сравниться со скоростью одного из семейства кошачьих: пока Нацуме уносился все дальше в сторону открытого пространства, ты уже начала задыхаться, оставляя свою добычу бесцельно бежать, дабы только набрать в легкие необходимого воздуха. Водитель, отвечавший за переправленте детективов в места дел и происшествий, стоя у машины, особо не протестовал, радуясь временной передышке от бесконечной дороги, уходящей с города в одну из прийокогамских деревень, затерянную среди пыли и обветхов прошлого; Нацуме обернулся, становясь для тебя рябистым пятном, и насмешливо вильнул хвостои, потому что ты вновь проиграла: в каждом вашем околодружеском, околовражеском соревновании ты всегда терпела неудачу, пока Сосэки, «варящийся» в котле своей профессии, радовался победе над относительным новичком: твой стаж, с учетом напарничества, не переходил границы и пяти лет, хотя ты была одного с Нацуме возраста, что давало ему новую почву для превознесения себя над всеми.

   Когда ты гордо пошла в обратном направлении, поправляя съехавшую с открытых плеч рубашку, Нацуме попытался закатить широкие радужки и понесся за тобою, чтобы первее занять место рядом с водительским креслом — на заднем ряду на тебя всегда накатывала какая-то странная тошнота, а сегодня Нацуме был в игривои настроении для издевательств.

♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪

   Севши на какую-то из множества скамеек набережной, ты уткнула голову в руки, коротко вопя и разрываясь от недовольства: на то сказались долгая дорога и глупость опрашиваемого, который, выступая свидетелем по очередному незначительному делу о преследовании важной персоны, не помнил ни единой детали, путаясь и в своем рассказе, и в своих словах, находясь под действием неслабого алкоголя — твои нервы часто подвергались внезапному стрессу, и ты не могла долго терпеть «тупость»: а мужчина средних лет выступал этим качеством в самой крайней форме, испортившей твой день на долгие часы вперед. Нацуме, не оборачиваясь человеком, вальяжно сел рядом, с небольшим трудом запрыгивая на высоту: ты, не отпуская злости на всю свою жизнь, без предупреждения положила руку ему на холку, поглаживая в направлении пятнистой шерсти. Сдерживаясь, чтобы не замурчать, Сосэки вытянул лапу, выпуская когти и пытаясь согнать с себя надоедливое умиление.

— Зачем я вообще пошла работать детективом... — напало на тебя меланхоличное настроение, пока напарник все еще боролся с твоей лезущей в шерсть рукой, злобно отбивая хвостои по покрашенным перед летним сезоном перекладинам. Нацуме не был настолько черств, как пытался сделать вид, повинуясь установкам беспрестрастного экс-наследника, потому в моменте успокоился: ответил он тебе не по-человечески, а по-животному, бодаясь в запястье мокрым носом, передавая что-то, до чего ты не могла додуматься. — Я тебя не понимаю. Не понимаю...значит, я дура дурой.

   Нацуме прищурился, пока ты отвернулась в сторону мимо проходящей молодой пары стесняющихся людей, видимо, встретившихся на первом свидании; все еще недовольно щурясь, Нацуме боднул сильнее, уже чуть ли не выпуская маленькие клычки, далекие от клыков его косвенных предков. Сосэки быстро огляделся по сторонам, пытаясь сделать вид, что кот наблюдает за какой-то солнечной пылинкой: хоть и мимо прошедших любовников на набережной никого не виделось, было слишком опасно перевоплощаться прямо здесь, потому что Нацуме уже более двух месяцев чувствовал за вами какую-то слежку, которую никак не мог доказать; его способность не смилостивалась, не давая его животной форме дара хотя бы шептать — потому напарнику оставалось слушать твои душевные излияния, к которым ты прибегала редко, но всегда чувственно, показывая неуверенность в своих способностях, непонятность происхождентя и нежелания вовсе существовать в том мире, где тебе надо кем-то быть: тебе всегда хотелось вернуться обратно к семье, которую ты когда-то оставила в надежде стать чем-то значимым.

   Если ты не говорила ни слова после внезапного признания, то это значило только то, что ты совершенно погрузилась в горькие думы: это Сосэки подметил за тобой через год сотрудничества, желая понять напарницу сильнее и найти общий язык — правда, у вас все равно никак не ладилось, и обидные шутки лились рекой, но таков был ваш характер крепких взаимоотношений, с которым Нацуме мирился, обреченный на мучительную работу в дуэте с тобой. Кот спрыгнул, пока ты не обращала внимания даже на то, что он тычет лапой в твою ногу, недавно пораненную при побеге от сумасшедшего подозреваемого, которого тебе пришлось допрашивать самой: после этого инцидента Нацуме категорически запретил тебе даже приближаться к тем, кто может быть фигурантом дела; он волновался, прикрывая все тем, что ты портишь расследование.

   Нацуме практически лег животом на мелкие камушки, виляя тазом и сохраняя хвост в статичном положении; мышцы задних лап напряглись, и кот набросился на твою открытую голень, как будто пытаясь обглодать мясо до болтающейся кости. Ты завижала так, что кто-то мог бы подумать, что тебя режут: осознав эту ветку реальности, Нацуме быстро отскочил, отплевываясь взлетевшей от передряги шерстью и невинно усаживаясь перед твоей пострадавшей кожей, виляя усами, будто нападение совершилось каким-то злым духом. Ты показала ему довольно неприличный жест, обозначавший возможную драку, и ласково погладила кожу, в некоторых местах поцарапанную до крови; цель парня по твоему отвлечению от нудного самокопания была достигнута блестяще.

  — Я домой, — оповестила ты, обиженная на то, что Нацуме причинял тебе боль чуть ли не ежедневно, как словесно, так и физически: правда, только в состоянии кошки. Через несколько длинных, размашистых шагов ты повернулась вбок, бросая на кота взгляды: крадучась, он следовал за тобой, остановившись в тот же момент, как остановилась ты. — Не иди за мной, бесишь.

   Нацуме никогда тебя не слушался: тем более, он наизусть запомнил твой адрес, и избавиться от приставучего несоседа удалось только после закрытия входной двери в одну из маленьких квартир панельного дома в спальном районе; Сосэки, посидев с полчаса напротив, поскакал в Люпин, место своего ночлега, повиливая хвостом.

§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§

— Никаких новостей? — спросила ты без приветствия, заходя в выделенный вам с Сосэки офис.

   Большинство пространства занимали его личные вещи, вытеснявшие твои, хотя сразу по приходе в отделение дедективной помощи ты поставила невидимую границу ваших частей офиса, проходящую по настенному шкафу, совершенно не вписывающемуся в интерьер, но приколоченному так, что его невозможно будет снять даже через столетия: Нацуме на твое условие было все равно, и как только он приносил какую-нибудь новую вещь, примеченную им на местном рынке, она будто случайно попадала на твою половину, вызывая у тебя раздражение несоблюдением личного пространства; Сосэки мог только с выдохом пожать плечами, и повторить происшествие на следущий день, пока эта самая вещь не прилетела в его шляпу, привезенную из Британии. Не терпя такого хамства, Нацуме к вечеру подкидывал тебе на стол другой предмет, сбрасывая некоторые твои бумаги и канцелярию: и на следущий день в шляпу вновь прилетало, только другой собственностью напарника.

  Нацуме, с оттопыренным мизинцем, как чопорный новоевропейский аристократ, мыкнул, доказывая, что дело совершенно не продвигается; ты упала в кресло, перекатывая по своему столу какие-то металлические шарики, которые, как говорил Сосэки, вручая их тебе, помогают бороться со стрессом: ты, конечно же, увидела тонкий намек на истеричность.

    Ты сидела, вытянув ноги и положив их в туфлях прямо на стол, назло Нацуме, любившему чистоту: Сосэки понемногу отпивал чая и смотрел на тебя, то и дело поглядывая на вульгарную позу и уже собираясь что-то сказать; ты сидела и смотрела; Сосэки сидел и смотрел; ты кокетливо улыбнулась накрашенными губами; Сосэки раскрыл губы, чтобы наконец сделать замечание. Дверь кабинета открылась, впуская внутрь начальника, немного запыханного: ты всегда шептала Нацуме, что с таким весом впринципе ходить сложно, на что напарник пытался остановить твое хамство, от которого сам тихо хмыкал: и встревоженного какой-то внезапной вестью. В июльской жаре, проникающей в помещение и заставлявшей тебя немилосердно потеть, ты готова была согласиться на любое глупое поручение, лишь бы ощутить на ланитах прохладу.

— Ваш потерпевший сбежал.

— Господин начальник, та деревушка — это такая глушь, что там бежать некуда.

   Господин начальник посмотрел на тебя тем взглядом, который обозначал отсутствие премии перед отпуском; ты быстро прикрыла рот, хлопая по губам в знаке познания своей оплошности.

  — Ваша задача найти его, как можно скорее. Он точно обладает теми сведениями, которые помогут в поимке нападавшего на господина Асуми.

   Ты подняла бровь вверх, прекрасно помня, что фигурант дела не очень то разбирался в своих показаниях; но, если того требовал начальник, приходилось подчиняться. Нацуме тут же встал, готовый к поискам по всей площади Йокогамы и за ее пределами.

— Как ты собираешься искать его, Нацу, не зная ничего? — насмешливо спросила ты, не двигая ни одной мыщцой, чтобы оставить в покое нагревшийся стул; твой поток колкости прервал начальник, распределяя задачи:

  — Нацуме будет исследовать окрестности по запахам, а ты, — он указал пальцем на тебя, будто принижая твое достоинство, — выступишь его сопровождением в случае непредвиденных обстоятельств. По последним данным, он направился в сторону моря.

   Вы переглянулись с Сосэки, мысленно давая друг другу понять, что раскрыли замысел о переплыве на грузовом судне в направлении ближайшего острова; протяжно завыв, ты оторвалась от сиденья, пока начальник отправился на положенный обед в шикарнейшем ресторане Йокогамы.

♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪

   Путь был долгий, нудный, монотонный и еще раз долгий: тебе приходилось по пятам идти за котом, обнюхивавшим чуть ли не каждый кирпич в составе тропинки и выбиравшим направление своевольно, без твоего необходимого вмешательства, как координатора движения. Нацуме мог справиться со всем сам, и твоя отправка на задание по выслеживанию, в котором хорош был только напарник, казалась абсолютной бессмыслицей и недальновидностью руководства: сейчас, в окружении шумной и улицы и тишине между вами, потомк что Сосэки ненавидел, когда его тревожили по пустякам, ты предпочла бы поперебирать бумажки и повыслушивать истории от детектива из другого отдела, даже если это означало остаться в душном помещении взамен прохладного уже давно вечернего ветра по ногам: бродили вы уже практически до ночи, а Нацуме все не отрывал морды от дорожек, тропинок, асфальтов и песков.

— Как ты вообще запомнил его запах, если мы виделись один раз? — не выдержала ты, пытаясь оторвать Нацуме от задачи и поговорить хоть с кем-то, даже с животным; юноша мяукнул, не давая конкретики, но ты предположила, что таков феномен его дара. Городской пейзаж наконец-то сменился пристанью с грузовыми судами и железными огромными ящиками, в которые ты сама хотела залезть и уехать от Йокогамы подальше, в родной дом на фиалковой ряде.

  — Хватай.

   Ты не заметила, как Нацуме обернулся человеком, потому что перед глазами стояли только в кучк фиолетовые пятна, и уже начал приказывать тебе, что делать; под еле различимым светом умирающего фонаря ты заметила того самого потерпевшего, теперь выглядевшего асболютно трезвым и вменяемым. Он вперился на вас, вы следили за ним; повинуясь рефлексу «задержать без промедлений» ты бросила тело в его сторону, набирая обороты: Сосэки, ставши котом удобства ради, стрельнуль в обход, оббегая препятствия и внезапно появляющиеся на пути кирпичные стены.

   Ноги следовали каждому импульсу, а руки действовали сами по себе: уже на бегу поняв, что никаким образом не справишься ты с мужчиною, встретившись с ним один на один, тебе пришлось прибегнуть к мерам крайним, на которые, скорее всего, у тебя даже не было официального разрешения. Сначала ты выстрелила в его голень, а потом остановила ударом его головы тупой частью оружия по ближайшему грузу; мужчина безвольно «айкнул», а ты вольно и рвано вздохнула на грани паники, потому что не хотелось брать на себя ответственность за убийство в столь юнои возрасте, с условием места твоей работы: разве Нацуме был бы рад, если бы его карьера омрачилась бесчестием хранителя порядка?

— Молодец... — протянул Сосэки, в прыжке перевоплощаясь в юноше и прикладывая два пальца к артерии на затекшей мужской шеи. — Спасибо, что не убила.

   Ты возмущенно выдохнула, разводя руками в стороны, как раззадоренная детьми мать: не такой реакции ты ожидала от того, кто просто устроил себе вечернюю пробежку близ морского бриза.

   Чувство взгляда не проходило: ты повернулась за спиною, думая уже схватить или хотя бы различить того, кто досаждал тебе последние недели, а Нацуме — месяцы; но он сейчас будто ничего не видел своим шестым чувством, а ты, в уже кромешной, тьме не выцепила даже слабого образа: перед глазами открывалось полностью черное полотно, какое разбавить могли только две ваши фигуры, тянущие на плечах вражескую третью.

   Мужчина, еле находясь в сознании, прошептал через слюну и пот, обращаясь к тебе, пока Нацуме крепко связывал его руки непонятно откуда вытащенной веревкой:

— Он убьет тебя. Точно убьет.

   Его губы раскрылись в улыбке сумасшедшего, вываливая поврежденные, в крови, от удара зубы, в некоторых местах которых виднелись черные дура, проженные алкоголем и сигаретами. Он...он...да наплевать: ты плюнула прямо в открытый рот, показывая свои превосходство и безразличие; Нацуме чуть не стошнило.

§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§

    Кошечка Сосэки опять сидела на краю фонарного столба, вглядываясь в запертую до определенного часа входную дверь: Нацуме запомнил поминутно, когда ты выходишь и почему можешь внезапно задержаться, потому что твоя ругань слышна была через тонкие стены; парень не знал, что привлекательного он находил в фактически слежке, но такие утренние ритуалы для него были почти что рутиной. Возвращаться в Люпин, где ему выделено было барное полотенце, лежащее на картонке и представлявшее собой кошачую лежанку, не очень хотелось, потому что к ночи там собирались люди настолько шумные, что нежный слух аристократа их не переносил; в летние сезоны Нацуме мог просидеть на столбе и всю ночь, удобно расположившись и погружаясь в быструю дремоту, которую он восполнял сном на рабочем месте. Ты думала, что Сосэки как бы случайно попадается тебе почти каждое утро на разных этапах маршрута в офис, пристраиваясь позади и вышагивая в ритм; закрадывалась мысль, что делал он это не просто так - но, наверное, он просто хотел поскорее свести тебя со свету тем, что когда-нибудь доведет до нервной болезни.

    До твоего выхода оставалось еще около часа, и ты давно уже была на ногах, желая накраситься покрасивее всеми доступными по финансовому положению средствами да одеться побогаче, насколько позволял гардероб; Нацуме устал спать, а все локальные магазинчики были закрыты, потому он не мог даже украсть рыбы, от которой его давно начало воротить, так как каждый неравнодушный кормил кота именно рыбой. Сосэки возвышался над миром смертных преподобным богом, упершись взглядом в глазок на твоей двери: по асфальту не пробегали жучки, в воздухе не летало бабочек, в листве все птицы спали. «Скукота», — пронеслось в его голове, и тут же пришла идея упасть на голову первому же прохожему: неподобающее поведение, но смешной поступок; по крайней мере, смешной для того, кто не извергал шутки с рождения.

   Нацуме вдруг весь напружинился, выпуская когти и впиваясь ими в оболочку металла: намечалось самое интересное дело за всю историю его карьеры. К твоей двери, запертой плотно и так, чтобы ни одна коварная леска не пробралась между скважин, подошел молодой на вид мужчина, достаточно высокий для японца и блондинистый, что было почти генетически невозможно: он, постояв и оглядевшись по сторонам, о чем-то подумав, занося палец над дверным звонком, все-таки резко отмахнулся и просунул тебе в почтовый ящик на двери что-то, видимо являющееся свертком, как разглядели на момент цепкие кошачьи глаза. Нацуме поднял хвост, собираясь камнем упасть вниз, потеряв шестую жизнь, и лично стащить из ящика предмет, прочитав его первее; но остановил себя, понимая, что подобное ниже его статуса; вновь почти-почти бросился, что-то для себя сопоставив; но опять замер.

   Сосэки опять шел за тобой трусцой, но сегодня почему-то безрадостно, даже не пытаясь подбить твою ногу или наброситься на спину, расцарапав рубашку от плеч до копчика. Ты, как только закрыла дверь, быстро выхватила письмо и сунула его неприлично в основание бюстгальтера, потому что только этому месту могла доверять в полной мере; по дороге ты успела быстро прочитать несколько строчек, и лицо твое озарилось мгновенно радостью и каким-то благоговением; Сосэки, повинуясь охотничьим инсинктам и внутреннему противоречию, собирался забрать у тебя письмо любой ценой.

♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪

   По приходе в офис, ты специально пнула кота-Сосэки, когда тот загородил тебе проход в помещении, и, непонятно зачем, по мнению Нацуме, начала собирать все свои вещи по различным признакам: на общий диван, за место на котором вы с Нацуме все равно постоянно ссорились, не желая делить одно пространство на двоих, ты складывала в стопки все забытые когда-то в кабинете шарфы и заколки; на столе ты разделила зоны, в правую сторону определяя всю канцелярию, даже давно закончившиеся ручки, колпачки от которых были утеряны, когда Сосэки за ними гонялся, а в левую — читавшиеся в перерывах книжки и заметки о различных делах, ставшие давно вещами бесполезнейшими. Нацуме, заняв место на своем столе, сидя прямо, смирно и сложив друг на друга обе ноги, при том опираясь на трость, всегда стоявшую в кабинете, с некоторым любопытством и негодованием наблюдал за твоими непонятными сборами.

  — И куда, юный детектив?

   Ты щелкнула челюстями, когда Нацуме подставил трость под твою ногу, чтобы ты перекатилась кругом.

— Перевожусь в Токио.

  — Не выдержала моего утонченного характера? — спросил Нацуме иронично, но с оттенком уже наступающей тоски: кажется, никто, кроме тебя, не сможет стать объектом для воспитания.

  — Выхожу замуж, — обернулась ты на напарника с милой улыбкой, облакачиваясь руками на письменный стол: над его лицом тебе хотелось рассмеяться. — То послание, на которое ты заглядывался, — продолжала ты, просовывая пальцы в одежду и вынимая слегка помятую бумажку, которую протянула Нацуме через всю комнату, а он подхватил ее с величайшим интересом, — предложение руки и сердца.

   На бумаге значилось мерзкое имя, ничего не трогающие излияния и место встречи, с которого нужно было отправляться на поезд, а потом какими-то путями через всех родственников добираться до столицы морей; Нацуме прошерстил рентгеном, и выловил, что состоятельный жених есть представитель известной семьи, держащей в своем имении несколько публичных домов и увеселительных заведений. Нацуме не верил или не хотел верить, потому что всюду пытался находиться с тобою, оставляя тебя одну лишь на холодные ночи, когда подстилка в Люпине казалась привлекательней промозглой земли: почему его это трогало — не знал, почему хотел проявить поведение недостойное и задушить соперника, а соперника в чем именно, — не понимал: но так говорил ему инстинкт защитника, полученный с даром.

   Ты взяла небольшого размера квадратную бумажку, отмечая на ней, куда и в какой срок привести тебе упакованные грузчиками вещи; оставив бумажку на столе, ты поставила свою цель на дверь.

— Забери.

   Ты потянулась за протянутым письмом, но, подумав, опустила вытянутую руку.

— Если захочешь встретиться, я буду обитать в одном из них, — оповестила ты, указывая на названные имена подвластных домов; Сосэки, не кивая в ответ, даже не обратил на них внимания, не спуская недовольного взгляда с твоего лица. — Что?

— Я думал, мы друзья.

— А друзья не женятся и не находят мужей? — хихикнула ты с нотой интереса, потому что все поведение отстраненного ранее теперь походило на настоящую мужскую ревность, окрашенную оттенком зверя. Нацуме резко пожал плечами, будто против своей воли, опуская белки к носкам черных туфлей. — Если мы больше не свидимся, потому что уезжаю я сегодняшней ночью, обещай набраться мудрости и стать детективом на деле, а не на бумаги. Ты можешь жертвовать собой и спасать, да только отрицаешь это, — призналась ты, тыча в солнечное сплетение под застегнутым пиджаком.

— Я подумаю.

— Всегда ты думаешь... Лучше сходи в храм, да поговори с богами.

   Ты впервые думала о храмах, но Нацуме как будто в этом нуждался; ты вышла, оставляя Сосэки наедине с бумагой и домами Хиронэ, Койсю, Ондэ и далее —  неразборчивым почерком, выдававшим нервозность писавшего.

   Сосэки лежал, кутаясь сухим носом в полотенце, перестеленное для него по особому случаю какого-то личного праздника владельца, и следил за его промелькивающими ногами, лежа под барной стойкой. Время было почти полночь: Нацуме следовало оставаться в уюте заведения и не появляться на твоем пороге — но не выдержало молодое сердце какого-то резкого озарения невосполнимой потери того, что обозначало его подошедшую к смерти молодость.

   Ты захлопнула дверь, в последний раз видя уже ставшую родной квартиру и отдавая ей смиренный поклон; Сосэки водил хвостои в воздухе, цепляясь за края фонаря, чтоб по неосторожности не обрести пятую жизнь. Блондин позвал тебя, и ты обернулась, прямо в направлении трехцветного символа; когда жених уже начал спускаться по трехэтажной лестнице, ты впервые за годы напарничества глубоко поклонилась своему родному: Нацуме, не сдерживая порывов, опустил голову, виляя ушами и тряся усами. Ты побежала вслед за блондином, не оборачиваясь.

§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§

— Нацуме-сенсей, — раздался сладкий голос Огая, начинающего врача возрастом не более тридцати или даже двадцати семи, а так же верного подопечного, после быстрого стука в дверь отдаленного от всего здания кабинета; Сосэки оторвал глаза от написания, подзывая ученика рукой. — Вам письмо от госпожи ∆.

   Мори положил бумагу на стол. Нацуме непривычно для себя вздохнул, пока Огай удивлялся внезапной панике своего учителя: мало верилось, что девушка может поселить в сердце почти что сороколетнего мужчины столько страха, что даже отравленная любовью бумага будет предзнаменованием огромной беды. Нацуме медленно отложил перо в чернильницу, подхватывая письмо кончиками сухих от холода пальцев; Мори видел, что спрашивать сенсея о чем-то будет в крайней степени неприлично и, судя по реакции, болезненно, потому опустился в корпусе и, сохраняя наклонное положение, стал ждать указаний сенсея. Сосэки движением острого ногтя разрезал половинки, доставая бумагу. На ней написано было мало и в противовес установленному шаблону:

   «Сосэки, я прошу твоей помощи. Некоторое происшествие, связанное со мной, только по твоей части. Будь благосклонен и выручи старую любовь. Адрес мой — пятый дом послания».

   Ты специально обходила неудобные темы и подбирала те слова, которые никому, не являющемуся Нацуме, не расскажут ничего: опасаясь ненадежности своих каналов и перестав доверять хоть кому-либо, ты ждала только его одного. Только его...данная мысль проникла в его сознание воодушевлением и думой, что ты ошиблась в выборе спутника, ступила на неправильную тропу — а кем был он, чтобы отказать старой любви, особенно когда набрался опыта и стал мудрее, как ты и наказала?

  — Мы едем в Токио.

   Мори резко выпрямился, поистине удивленный и уже хотевший возразить или хоть узнать о внезапном решении начальника: но слова сенсея важнее были любой правды — и оставалось ему только дать согласие, которого не требовалось; Фукудзаву Нацуме решил оставить на управление делами в Йокогаме на время вынужденного отъезда в столицу. Из первого ящика письменного стола Нацуме вытянул послание, предлагающее руку и сердце в обмен на молодость и красоту: пятым домом значился какой-то дом Орэин, расположенный в самом юге огромного района; Сосэки поднялся, не собираясь ждать или основательно готовиться, и взмахом трости подчинил себе Огая, который без удовольствия за ним последовал: по велению сенсея Мори придется оставить свои банки и пробирки на ближайшие две недели.

   С твоим уходом Нацуме открыл в себе невероятное расположение к писательству, все из-под его пера выходило с легкостью и слогом, выработанным после нескольких первых опубликованных на широкую общественность работ: и в каждом его сюжете, выпущенным под собственным именем, по странному стечению обстоятельств и фантазий показывалась неразрешимая любовная ситуация, в которой сначала любовник разочаровывался в избраннице, а потом она сама уходила навсегда: но потом вдруг они неведомым образом случайно встречались, до сих пор одинокие и теплящие в сердце любовь, и сходились так, будто на то была воля случая. Мори, искренне интересовавщийся любой деятельностью наставника, без злобы и как-то по-детски подшучивал над мужчиной ненамного старше себя самого насчет того, что Сосэки точно просто описывают свою жизнь, скрывая автобиографию под видом многотомного романа; Фукудзава тоже задавался такими мыслями, потому что каждую строчку основательно вычитывал, тяготея к искусству, но не находил в себе смелости и хамства о чем-то спросить сенсея, постоянно пытаясь приструнить Огая, который, по его мнению, проявлял полное неуважение к попечителю. Сосэки догадывался, что его любовь к одному и тому же довольно избитому сюжету может показаться кому-то подозрительной: даже добавление детективных мотивов, в которых он был мастером над всеми мастерами, не отвлекало внимания от главенствующей линии повествования — но его истории, на удивление, высоко оценивали, потому Нацуме мог предаваться своим фантазиям хоть всю оставшуюся жизнь: даже если бы публика перестала им зачитываться, Сосэки готов был писать для себя, только чтобы снова встречаться с образом из раза в раз.

   Так же Нацуме донесли, что ты почти сразу после перевода ушла из детективной сети, предпочтя то ли семейный быт, хотя детей, по последним данным, у тебя все еще не имелось из-за болезни жениха, то ли управление внутриклановыми делами, заседая хозяйкой трех из пяти оставшихся публичных домов и являясь там официальной госпожой, пытаясь сделать перешедший тебе бизнес максимально легальным и добросовестным на бумагах.

   Нацуме последовал твоему совету и за эти десятилетия обрел мудрость, наиболее, как сог, перемнив свой характер: он раскрыл наконец в себе черту мягкосердия и добровольности, помогая каждому нуждающемуся и спасая обделенных. Наиболее бывший детектив смог раскрыть себя не только в защите города, за которого его вымерший клан когда-то нес ответственность, но в первую очередь в наставничестве над двумя «лбами», которым собирался передать по призрачному наследству бразды правления. Сосэки не постарел, как мог бы шепнуть Огай Фукудзаве, а повзрослел по-настоящему, будто сознание его сформировалось полностью: повлияли на него не то тоска по стародавним временам, в которых он в последний раз был счастлив, что осознал уже в последствии, не то столкновения с некоторыми событиями, которые доказали ему ту несправедливость мира, против которой ты пыталась восстать, чувствуя себя при том полностью бесполезным для общества элементом. Нацуме четко осознавал, что его лелеяная фантазия о твоей внезапной любви к нему полностью невозможна: на страницах книг ты могла быть кем угодно, но в жизни ты предпочла верность тому, кому отдала во владение палец — потому японский покровитель надеялся хотя бы на дружбу, в которой он может тайно, непохотливо любить твою душу, которая никогда не станет его нитью соприкосновения.

♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪

   Орэин не скрывался за фасадами и не притал свою деятельность в стыде, расположившись на фиалковой ряде: расспроса Мори нескольких прохожих, пока пришлось держать кота на руках, хватило для того, чтобы узнать его точное местоположение и время пути до заведения. Огай покрепче ухватил сенсея под задние лапы и устроил его передние на второй руке, пока его плащ покрывался выпадающей кошачьей шерстью: выглядя, как живодер, несущий бездомное животное на убой, которое даже не сопротивлялось, Огай через долгие полчаса достиг дома, протискиваясь между толпамт непривлекательных мужчин и ярких женщин. На открытом для всех парадном входе Огай столкнулся с кем-то вроде администратора, женщиной, одетой поскромнее для того, чтобы подороже работниц продать; женщина поклонилась, все еще сидя в традиционной позе, и тягуче оповестила о невозможности посещения дома в вечернее время, потому что открывался он ближе к полуночи и зажигался красными и желтыми фонарями, схожими с китайскими.

  — Мы к хозяйке, — ответил Огай, покрепче ухватывая тушу, которая, разъевшись, начала скатываться по его торсу в направлении немилосердной земли. Женщина, удивленно хлопая глазами, начала искать что-то в записях посещений и поручений от хозяйки, которая личные приемы всегда ставила на более раннее время, дабы не столкнуться случайным образом со своими подопечными, ко многим из которых питала незаинтересованность, половины не зная и в лицо.

   Женщина, перепроверив все имевшиеся у нее данные, кивнула на второй этаж, к которому тянулась толстая деревянная лестница в ширину всей комнаты; Нацуме начал извиваться в мужских руках, и Огаю пришлось практически засунуть сенсея в разрез плаща на груди, чтобы успокоить наставника, который пытался сорваться с места. Успокоив резкий порыв одухотворенности, Сосэки свернулся, сложив лапы на груди в позе покойника; Огай после короткого стука открыл расписную дверь с табличкой «Хозяйка».

   Ты восседала на турецких подушках, задрав халат чуть выше колен и покуривая трубку, которая давно не отдавала в привыкшее горло горечью; обручальное кольцо с сапфиром посередине поблескивало от приглушенных настенных лампочек, отдающих в комнату красноватым и оранжеватым цветами; Огай кратко поклонился, присаживаясь напротив чуть левее, а кота усаживая на ложе чуть правее, чтобы того было видно за приземленным столиком для явств и официальных чаепитий.

   Сосэки кошачьей цепкостью следил за каждым твоим вздохом, после которого выпускался небольшой объем дыма, потому что почти все вдыхаемое оседало в легких и пробиралось по каналам к уставшему от жизни сердцу; его усы слегка подрагивали, и ты могла бы подумать, что то обычное состояние каждого «хвостатого», но даже в его неосмысленных глазах проскальзывала тень внутреннего удовлетворения от одного факта нахождения твоей персоны рядом. Ты до сего момента не знала, правильно ли было твое решение, или ты поступила глупо: но не на кого было положиться, кроме как на Сосэки, когда твоих собственных сил, уже ослабших от долгого существования обычным человеком, не хватало, чтобы справиться с навалившейся бедой.

— Ты так и будешь котом? — спросила ты через несколько минут молчания, когда каждый из присутствующих уже привык к обстановке; тебе ответил Мори, отслеживая каждое подрагивание животного и его плавное шевеление ушами в разные стороны, которые, кажется, с тобою пытались говорить.

  — Сенсей хочет, чтобы вы обозначили упомянутую проблему.

   Ты заметила сидящего в комнате мужчину, моложе тебя на десяток лет, в котором еще горел юношеский задор, вами обоими утерянный; ты отложила трубку в сторону, поправляя французское колье, утяжеляющее дамскую шею.

— Вы понимаете животных?

  — Приходится, госпожа.

  Впрочем, тебе было все равно: не имея возможности говорить, кошка прекрасно понимала человеческую речь и все сокрытые в ней интонации.

— Проблема берет свое начало с нашего последнего совместного дела, Сосэки. Припоминаешь? — Нацуме самостоятельно кивнул. — Еще за несколько месяцев до него я заметила за собой слежку, и ты, думаю, ее интуитивно чувствовал. Но она не несла в себе никакой угрозы, и я думала, что, переведясь в Токио, этот человек нацелится только на тебя: с меня что тогда, что сейчас, нечего взять, а моя роль слишком мала в мире криминала. — Ты окончательно потушила трубку, вытряхивая из нее табак в подготовленную пепельницу, материал из которой тобою иногда использовался повторно. — Я уехала в Токио, вышла замуж, получила здесь должность детектива: но этот взгляд не пропадал. Кажется, тот мужчина, которого мы тогда поймали, говорил, что кто-то меня убьет: я до последнего не верила. Но спустя два года моего проживания в Токио мне начали поступать угрозы, и мне было бы плевать, если бы они касались меня: но они узнали, где живет моя семья, а то место — это глухая деревушка, о которой знают, дайте боги, десять человек. После первой же угрозы я окончательно ушла и пошла в семейный бизнес, но эти письма поступают мне до сих пор.

  — Следователи, как обычно, бесполезны? — спросил Мори по окончанию твоего рассказа, теперь чувствуя себя причастным ко всему делу: через все нежелание, что-то касающееся наставника становилось его личной обязанностью.

  — Как тонко вы понимаете материю, господин неизвестный.

   Огай улыбнулся, гордо проходясь пальцами по отросшей черной челке и заправляя ее на макушку, пока та не начала распадаться по бокам волнами. Личные угрозы тебя никак не трогали — но любое упоминание твоей семьи, ради которой ты творила справедливость и становилась богаче любого мафиози, доводило до крайней степени паники. Раздался внезапный хлопок, и на месте недавнего кота появился знакомый тебе мужчина, уже отростивший усы, волосы и наработавший несколько морщин, соответсвующих его почти сорока годам, казавшимися тебе теперь только продолжением молодости.

— Я помогаю тебе из старой дружбы и ради справедливости.

— Неужели ты наконец обрел тягу к самопожертвованию?

  Нацуме кивнул, подтверждая твои слова: хоть в чем-то ты была правой.

— Какой срок? — спросил Огай, огорченный тем, что никакого денежного вознаграждения не полагалось, а он так о нем грезил, оценив важность насущного дела.

— Желательно, неделя. Этот кто-то уже знает о всех домах, в которых я хозяйничаю; только мне непонятен мотив, потому что он не требовал ни выкупа, ни каких-то статусов.

   Мори пожал плечами и направился к двери, зовя наставника, считая прием оконченным после того, как ты потянулась к бумажным квитанциям; Нацуме, просидев в некоторой прострации и не обращая внимания на подопечного, кое-как встал и пошел за ним, опираясь на трость, не прощаясь.

§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§§

   Прошло только пять дней, а Огай, пришедший лично, уже оповестил тебя о поимке преступника: помогли не только личные связи Нацуме, но и его внезапное погружение в дело, над которым он работал по ночам, выслеживая угрозу для твоей жизни. По приходе Нацуме, ты отвлеклась от всех дел, направляясь к участку. Только твоя нога ступила за порог Орэина, не пробудившегося от ночного кутежа, ты безвинно взяла Нацуме под руку, как аннлийская леди, и подобием шага ойран повиновалась каждому его указанию направления. Сосэки слегка нахмурился, но не возразил: возможно, то было твоим проявлением характера или оплстылой насмешкой.

   Вы не миновали даже половины пути, когда ты достаточно громко сказало ему то, что, кажется, не следовало, и что должно было оставаться в строжайшем секрете, дабы не вводить спасителя в исступление:

— Я читала твои романы.

   Сосэки остановился, чуть не кидая тебя на землю от резкого торможения, а ты, рвано вздохнув, остановилась с ним, путаясь в складках свободного беспоясного кимоно; подняв голову и встретившись с ним глазами, ты вздернула бровь, не понимая такого сильного удивления от простого факта заинтересованности в деятельности старого друга. Нацуме без предупреждения резко зашагал вперед, вновь тяня тебя за сгиб локтя и чуть ли не кидая лицом на асфальт: от таких разворотов у тебя уже начинали кружиться голова и болеть предплечья, кидавшиеся по воздуху то в одну, то в другую стороны.

— И...как?

   Для Нацуме с детства одобрение значило больше всего остального: твоя похвала могла вдохновить его продолжать; твое осуждение могло разбить ему руки, которые больше никогда не прикоснулись бы к перу.

— Красивый язык, интересные...персонажи. И очень завлекающий сюжет, — продолжала ты, инстинктивно сжимая кончики пальцев на его локтевой ложе и раздумывая, как бы помягче сказать, что сюжет слишком схож с каким-то событием семнадцатилетней давности. — Я жду продолжения, Сосэки.

   Нацуме кивнул, а участок, уходящий в небо, уже бился на горизонте через несколько торговых кварталов; ноги твои затекали, а дыхание немного сбивалось от солнечного света, который ты стала видеть намного реже с тех пор, как засела в кабинете хозяйки Орэина. Сосэки излучал из себя взволнованность, смущение и весь тот спектр эмоций, которым обладает влюбленный юноша, ожидающий появления своего объекта в кратком промельке света из лучистого окна; его мечта убегала от него все дальше и дальше, но твое неожиданное предложение вселило в него надежду хотя бы на дружбу:

— Сегодня вечером Орэин устраивает представление. — Ты мечтательно вздохнула, вспоминая все прошлые представления своего дома, которые всегда удавались на славу и приводили все больше клиентов. — Я выделю тебе место рядом с Хозяевами.

  Нацуме раскинул: Хозяином был твой муж, и делить одно место с блондином мысль ему не претила — но, будь он глупым котом.... Сосэки выронил краткое «да», открывая перед тобой двери участка.

♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪

    — Сенсей, — кивнул Мори, потому что в баре было бы странно склоняться до пола и практически целовать подолы английских костюмов; Нацуме приветственно кивнул, не отрываясь от стопки терпкого виски, которое он никогда особо не любил, но пил иногда, чтобы отвлечься от горечи жизненных перепетий. Огай занял место рядом, заказывая какой-то коктейль на основе ликера; в баре было малолюдно, потому что еще пробивался свет под дверь, убегая в подвал, потому Мори мог говорить без стеснения и опаски за подслушивание обыденных разговор, которые все равно могли обернуться против него. — Вы страдаете? — неаккуратно спросил Мори, когда Нацуме в наступившей тишине не стал даже поучать его или подмечать какие-то недавние оплошности, как делал всегда, оставаясь с ним наедине и желая обучить получше; Сосэки вскинул плечи, не давая четкого ответа и не притрагиваясь к виски, которое спустя час одинокого сидения в баре было практически полным.

   Токийский бар на окраине развлекательного района, переходящего в обычный спальный, не располагал к задушевной беседе; но Нацуме, зная, что Огай, обладая некоторыми нахальствои и упрямством, не отвяжется от него и непременно попытается докопаться до истины внезапного духовного огорчения, сказал то, что было бы дозволено Огаю знать.

   — Госпожа Ω моя дальняя подруга к которой...я испытывал некоторые чувства, — признался Нацуме, тут же залпом вливая в себя всю рюмку и прося вторую необходимую порцию. Усы его слегка покрылись капельками алкоголя, и в полумраке подвала отдавали слезинкаии. Огай мыкнул, думая, как бы привести сенсея в нормальное состояние: как бы не был направлен его ум только на получение выгоды, к детям и учителям он питал особые любовь и сожаление, которые заставляли его идти на уступки сердцу и помогать просто потому, что того хотелось искренней душе. — И, признавая это самому себе, я до сих пор влюблен в нее, как мальчонка.

     Нацуме знал, что то непостижимо: даже останься ты с ним, в Йокогаме, среди детективов, в окружении его ни к чему не прислушивающегося присутствия, не смогла бы ты завести с ним отношения более краткие, только по воле его характера, тогда не особо располагавшегося к ведению совместных дел, и неумению общаться с людьми, которое проявлялось в постоянном отталкивании от себя окружения. Сейчас, когда Нацуме стал мудрее, осмотрительнее, вдумчивее и вполне сноснее, он не видел никаких перспектив в резком предложении тебе прогулки или подобия свидания: даже в молодости ты проявляла верность своему делу, а следовательно не могла бы предать кого-то ради человека, затерянного на страницах памяти. Сосэки казалось, что ты о нем никогда и не вспоминала — а он думал о тебе постоянно, в моменты битв и обычные дни, когда бариста перебарщивал с кофе и делал его горьче обычного.

   — Может... — Огай был силен в человеческой психологии и мог смело называться эмпатом, чувствующим настроения и переходные состояния: по-другому он не смог бы выжить среди того мира, из которого бралось его начало. — Вы не любите, а скучаете по временам, с которыми она ассоциируется?

    Огай водил кончиком опиленного ногтя по кромке рюмки, краем глаза отслеживая любое внезапное дерганье наставника или отклонение его эмоций от повседневной холодности и взирании на всех как на объект, нуждавшийся в его воспитании; Нацуме понимал, что его тоска более походила на одержимость, связанную только с тем, что образ твой четко закреплен был за тремя годами семнадцатилетней давности: но, даже если то являлось одержимостью, он не собирался внезапно рушить твою жизнь или встраиваться в нее, как необходимый элемент — Нацуме готов был наблюдать издалека, довольствуясь краткими личными беседами, а после страдать в снятой им комнате, тайно и непублично, потому что эта любовь была его личной проблемой, не касающейся тебя, давно счастливой в браке и нашедшей себе новую сферу деятельности.

    — Ты тонко чувствуешь людей, Огай.

      Мори развел руками, соглашаясь с похвалой сенсея и отвечая краткое: «Приходится». Нацуме вильнул мысленным хвостои и залпом влил в себя уже вторую рюмку, обращаясь к бармену за третьей порцией; Огай скрестил за штаниной левой ноги пальцы, разрушая обещание что-то еще говорить сенсею, чтобы не порочить его мужское достоинство и не вести под руку в соседний отель.

   ♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪♪

— И ради этого я страдала эти почти двадцать лет! — воскликнула ты Огаю, который невольно стал участником всего мероприятия: Сосэки стеснялся прийти один и остаться наедине с тем, кто порушил его мечты на семейное счастье: и, пока вы ждали назначенного часа в твоем кабинете, неслышимо воровал корейские виноградины из поданной к хозяйскому столу фруктовой тарелки.

   Мужчина, связанный с тем, кто уже давно сидел за нападение на важную персону, оказался обычным больным, также участвовавшим в этом нападении и не отпустившим своей обиды за заключение бывшего товарища: он в самых горячих речах разъяснял тебе, что именно ты и Сосэки виноваты в разрушении его когда-то прекрасной жизни — да только Нацуме было бы сложнее запугать; больному не требовалось от тебя ни денег, ни славы, только проживание в постоянном страхе и переживании за свою жизнь, что стало бы для тебя прекрасной местью. Мори, узнав всю ситуацию, прыснул со смеху, потому что столь глупым мог быть только недальновидный человек, и признался, что на его месте заставил бы страдать всю твою семью: подавляя садистские наклонности подопечного, Нацуме пнул его в голень тростью.

  Забежала служанка и оповестила о скором начале мероприятия; кот-Нацуме прыгнул в руки Огаю, вновь пачкая выглаженную одежду шерстью разных оттенков; ты повела посетителей за собой, уселась в ложе и перекинулась с мужем несколькими фразами и краткими поцелуями, считая более интимные проявления неприемлимыми для публичных глазок. Нацуме на миг нащетинелся, но после поглаживания Огая, который несколько ночей назад наконец осознал ваши взаимоотношения, резко успокоился.

   Женщины чуть ниже ваших мест двигались плавно, но при том проворно, показывая все искусство тела. Огая никогда нельзя было назвать дамским угодником, падким на женщин любого возраста и положения: предпочитал он более умы и рассудительность, чем тела, которые и портятся, и стареют, и обвисают — да только ум оставался с человеком даже на старости лет; потому, не питая особого любопытства к танцам, он выбрал выпивку и наслаждение тихой музыкой, усиливавшейся на каждом ровном обороте вееров и заморских тканей. Жених благочестиво отводил взгляды, чтобы не вызывать подозрений в невозможной измене; ты, уже давно преисполненная некоторыми условностями своей работы, с некоторой хитростью следила за поведением кота, разлегшимся между тобой и Огаем и смотрящим между деревянных балок невысокого балкончика. Без задней мысли ты положила руку на его холку, проходясь ногтями между складок густой шерсти, в которой иногда путались пылинки и опадающие листья, но которую Нацуме всегда тщательно чистил своим языком; змеиный хвост его на миг в волнении поднялся, задевая твою руку, но тут же опустился, когда ты нашла «ту самую точку» на задней стороне шеи, силе наслаждения которой он не мог противиться при всем рациональном знании.

  — Не желаешь ли остаться здесь ненадолго, Нацу? Я покажу тебе Токио, — прошептала ты в чуткой кошачье ухо, перегибаясь в середине поясницы и прижимаясь к неестественно горячему телу всем пространством лица, мастерски накрашенного и отбеленного, чтобы побольше выделялись на его фоне румяна на яблоках щек и нарисованные сердцем губы.

    Нацуме встрепенулся, но согласился: он имел теперь возможность провести с тобой то малое количество времени, которое мог бы в прошлом — и никто не смел бы бастовать против старой дружеской прогулки, которая, как знал Сосэки, никогда не перерастет в сюжет четвертого тома; ты могла бы загладить ту вину, которой фактически не было, но оседала она на твоем сердце потому, что оставила ты его неразделенным и увядшим.