Поймал лолиту!
Примечание: Скорее всего на некоторое время уйду, патаму ша опять началось обострение + появилась идея, которая требует минимум 7 глав. Считается своеобразным дополнением к Лолите и Нимфетке
Персонажи: Мори, Фукудзава, Фукучи
Примечание: Выделяешь губы ярко-красным —
Это значит, что ты готова на все.
Мори
Огай дарил тебе все, о чем ты не могла и помыслить с почившим отцом, скрывавшим свою связь с криминальным миром: и почил он по причине, известной обоим исполнителям и маленькой Элис, но при том всеми ими умалчиваемой для собственного блага: Огай не обрадовался бы внезапно вскрывшейся тайне своего прямого участия в смерти мужчины преклонного возраста, почти на старости лет обзавевшегося потомством по собственной роковой случайности. Мори, будучи с твоим отцом на «короткой ноге» и по старой деловой связи, принимал в твоей жизни непосредственное участие с момента твоего десятилетия, потому как только тогда миру явилось твое существование: Босс для всех и друг для тебя, он проявлял к тебе не только христианское сочувствие и материальное участие, но и то, о чем следовало промолчать и никогда бы не узнавать: но сдаться было в его природе перед собственными вожделениями. И он дал все, кроме главенствующего — человеческого счастья, продиктованного грезами о благополучии души и тела.
Его дорогие подарки, к каким относились украшения, недвижимость и путешествия — конечно же, только с ним и ни с кем больше, — не возбуждали твоего милосердия и к нему благодарности, потому как ты считала себя кем-то на подобие его куклы или запертого в родительском дупле птенца: ты была для организации совершенно бесполезна и даже сочувствием к себе или к умершему отцу, внезапно скончавшемуся от сердечного приступа в собственной хладной постели: и Огай не уведомил тебя о том, что в крови его нашлосб странное вещество, о котором за хорошую сумму и несколько угроз не уведомили закон: не могла ни в какой из степеней оправдать действий Мори. И Кое, замечавшая в твоих повадках некоторые нервозность и отвращение к всей фигуре Мори в целом, не отстававшей от тебя и укоронившейся в бесцельном существовании куклы, намекала хорошему другу на твою неприязнь: он прикрывал глаза, без смущения или обиды, и смахивал на Кое Элис, дабы та оставила его в потоке размышлений; и как бы не был Мори в свои года хорош, он понимал твои желания связаться с человеком молодым и в то же время не связываться с человеком, уже подходившим к своему концу и покрывшимся небольшими мимическими морщинами; но в жизни Огая все решали деньги и угрозы, и никогда — настоящие желания мечтательных сердец.
☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆
Как бы то не было логично, у тебя не было ни друзей, ни поддержки, кроме Мори, твоего спасителя и сладострасника, проявлявшего к тебе чувства совсем не отцовские или дружеские: и видели все, да все молчали, кланяясь каждый раз, как только проходил ваш конвой в сопровождении Элис по коридорам Мафии: кроме роскошных аппартаментов и главного офиса ты, с легкой руки Босса, не видела в своей жизни больше ничего; краткие прогулки ограничивались бутиками, ресторанами или окруженными псами со всех сторон садами, и никогда не появлялась ты без Огая: своим людям в отношении тебя он не доверял ни на цент. В Кое, которая сочувствовала тебе хоть немного, ты не находила матери: ее благоговение перед Огаем было сильнее материнской доли; в Чуе, знавшем обо всем происходящем перед его взором, ты не находила брата: его преданность была выше мимолетного порыва спасения. Мори обустроил тебя донельзя лучше: по сравнению с той бедностью, в которой провела ты почти четырнадцать лет своей жизни, потому как отец не выигрывал из криминала слишком много, последний год твой казался немыслимой роскошью; даже самое простое и недорогое по сравнению с остальными платье, цена которого заканчивалась более, чем шестью цифрами йен, вызывало в тебе волну необъяснимого экстаза; и даже если приходилось потом чуть ли не целовать Огаю ступни, ты восхваляла его несколько месяцев до того, как начинало приходить к тебе осознание.
— Дорогая, — раздался неожиданный на фоне легкой музыки голос Кое, нервно сжимающей рукоять зонта: раскрывала она его даже в помещениях, что тебя донельзя удивляло: и, что непривычно для холодной женщины, оббегала глазами просторную комнату в розовых тонах, обустроенную для куколки Огая. Пришла она в полной секретности, более не питая уважения к человеку, которого возносила множество лет с ряду: отныне он казался для нее переступившим черту, дозволенную даже в самом аморальном обществе. И только ты хотела возразить, что Кое-сан не следует находиться в твоих покоях, обустроенных на последнем этаже офисного задания, защищенного с каждого неприметного угла, она тут же предостерегающе подняла руку, призывая тебя к молчанию. — Мори ведет себя...неправильно, — выражалась она как можно мягче, но пытаясь со всею материнской заботой донести до твоих облаченных в тяжелые золотве серьги ушей правильный смысл не предположений, а фактов. — И, зная его, если уж он в своих намерениях серьезен, ты не сможешь укрыться от него в Японии.
А стоило ли тебе от него укрываться?
— Я не собираюсь сбегать, Кое-сан, — ответила ты, оставляя плюшевую игрушку невиданного зайца на его законном положении, пока разбирала всех остальных животных: они являлись его основными недорогими подарками, когда настойчиво отказывалась ты от одежды и украшений, чувствуя себя виноватой и за то обязанной: однако до поры Огай не просил с тебя отработок.
— Ты ходишь у него на коротком поводке, дорогая. Он нездоров, все это видят. — Она, наконец, заправила зонт, складывая его в тонкий конус, отвесила тебе неглубокий японский поклон и на пятах гэта развернулась к широкой европейской двери, собираясь покинуть покои как можно скорее; нутро женщины подсказывало ей, что не мог недавний друг оставить свою ненаглядную ни на минуту. — Подумай над моим предложением и уезжай из Японии. А если уж ты и решишь остаться... — Взгляд твой метнулся на ее вмиг сжавшиеся аристократические пальцы, опиленные ногти которых утыкались в линии жизни. — Не плачь.
Как только дверь за нею с тихим щелчком воротилась на место, ты поджала нижние веки и повела взглядом по всему пространству до тошноты розовой комнаты; в глазах невиданного зайца замигала неизвестная красная точка.
☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆
Расположение на мужских коленях не давало тебе полной вольности духа, а короткое, но пышное платье связывало босые ноги еще больше; Мори держал крепко, не двигая ни рук, ни ног, будто все в нем застывало с устойчивой твердостью. Для Огая подобные вечера становились высшей небесной благодатью, какую только могли послать на опороченную душу позабытые боги, в каких он никогда не верил; оставаясь наедине с одной единственной, все никак не принимавшей его во внимание всерьез и с точностью, он позволял немолодому, но все еще подтянутому телу расслабиться под бокал красного вина; и как только руки твои тянулись туда же, он отодвигал бокал нарочито игриво, заводя тебя в своеобразную игру-соперничество, в которой ты по определению выиграть никогда не смогла бы. Элис никогда ваших вечеров при свете заката, в сторону которого располагалось панорамное окно во всю длинную стену, не посещала, запертая в теле хозяина: Мори хотел сохранить драгоценное в его положении время только для двоих неопределившихся людей.
— Ринтаро! — воскликнула ты слегка обиженно, пытаясь свободной рукой: другая в напряжении держалась за мужское плечо, дабы копчик твой не повтречался с полом, несмотря на то, что хватке Огая ты доверяла: дотянуться до отнятой из твоих рук трубки, какие Огай всегда предпочитал сигаретам. Лицо его не изменялось при твоих вокликах, и застыло на нем выражение полного довольства от контроля ситуации: при всех своих усилиях ты не могла превзойти Огая ни в силе, ни в ловкости быстрых пальцев. Платье твое терлось и между ног, и о штанины босса, которые неприятно липли к оголенным участкам твоей кожи; до трубки ты все никак не могла дотянуться, даже когда твой подбородок прильнул к его лбу в бессмысленной попытке небольшого соревнования, потому обиженно, повторяя поведение Элис, надула губы и повернула голову в сторону заката, отстраняясь от Огая и тут же твердой рукою возвращаясь обратно макушкой к его полураскрытой из-под плаща груди.
Мори не любил вечерних разгоров, и тишина становилась для него главным условием для хорошего времяпровождения; из уст его только временами вырывались необидные поддразнивания и смешливые комментарии насчет мафиозных проблем, о которых он тебе не спешил распространяться, не желая обременять молодую голову взрослыми делами; и после предупреждения Озаки ты начала ловить каждое подобное слово, чего раньше никогда не делала; и Мори вдруг стал о том рассуждать многим меньше, отныне интересуясь лишь твоей жизнью и не распространяясь о своей рабочей; Озаки вмиг стала ему не мила, как верная подруга. Неожиданно холодная струйка красного потекла по всей площади оголенной ноги; только ты хотела вскрикнуть от внезапного обжига, как тут же руками подтянулась к пыльно-красному шарфу.
— Ах, прости мои манеры! — Рука его, бывшая без привычной перчатки, потянулась к твои коленям, и каждая фаланга собрала на себе по капле: и ты бы тут же рассыпалась в благодарности, если бы пальцы его не задержалист дольше положенного жеста джентельмена и если бы взгляд его оторвался от оставшегося на коже розоватого пятна. — Как же я неуклюж... — Элис бы тут же рассыпалась в злорадном смехе и заявила, что Ринтаро стал совсем слаб; ты застыла, и только капля холодного пота от самой шеи до ложбинки говорила о том, что ты еще жива — и как только пальцы его сдвинулись с места, будто поглаживая тебя от колена до бедра, ты вскочила, противясь тяжелой руке и нахмуренным бровям. Ринтаро умиленно выдохнул, находя в действии твоем то смешное, чего не видела ты. — Иди спать, дорогая.
Исступленно смотреть на него смысла ты не видела; один элемент одежды прилипал к поту, а волосы, собранные Мори в аккуратные заколки-завитки сделалист вдруг грязными настолько, будто ты никогда не омывалась: сделалось грязным все тело, к которому до того не прикасалась столь близко ни одна мужская рука. Огай вновь наполнил свой бокал и остуженно прилег на спинку высокого кресла, вершина которой равнялась нескольким его телам: ты через силу преклонилась и ушла, не глядя за спину: слишком волнительно было обернуться в глаза богохульника, нарушившего непоколебимую до того мораль и сдерживаться которому было все сложнее, когда последнее безумное решение твое было принято тобою окончательно.
☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆
Мори редко оставлял тебя одну, либо удерживая в своем кабинете силой, которую преподносил как обычное беспокойство за любимицу Мафии, либо не прекращал наблюдения и в твоих покоях, из каких не было выхода: ключ, единственный и никем не повторенный, всегда покоился в кармане бархатистых брюк. Потому любой твой выход в одиночку, происходивший только по твоей крайней необходимости нетайной встречи или из занятости Огая, строго регламентировался и в любом случае происходил под наблюдением его псов, раздражавших тебя до невозможности: куда бы ты не шла, прямо за твоей спиною шаг в шаг следовало как минимум два вооруженных мужчины, не внушавших ни доверия, ни чувства безопасности и не оставлявшие тебя наедине со множеством мыслей: и Озаки подпитала твой разум, бросив ему хозяйские объедки ненужного огня побега.
— Уйдите, — тихо, но со всей возможной в тебе строгостью бросила ты за спину, устраиваясь на небольшой узкой скамейке напротив белокаменного фонтана: как бы не было высоко твое положение, оружие в состоянии готовности наводило на некоторую осторожность даже тогда, когда оказывалось оно в руках Огая; мужчины поклонились низко и отошли в сторону, но глаз с тебя не сводили — липкая тошнота прокотилась от копчика до гланд, но даже так ты была более, чем довольна оплотом редкого одиночества.
Ты начинала думать и рассуждать, чего ранее не делала настолько по-философски: чуть более чем за год привыкши к сложенному течению дней, ты приняла и заботу, и внимание как данность: хотя отныне вряд ли ты могла называть его нездоровые влечения подобными терминами. Мори не требовал и не настаивал, не давал вашим взаимоотношениям ни статуса, ни условностей, не спрашивал с тебя ответов: ты существовала в вакууме им созданном, как кукла для Элис и модель для него; понимала ты, что его к тебе увлечение немного выходит за рамки привычного товарищеского взаипонимания: и если уж все заключалось бы лишь в его повышенном интересе и чем-то на подобие отеческих чувств, ты не воспротивалась бы и стала той, кем он хотел видеть тебя на то время, на какое он тебя желал подле себя видеть; но руки его приблизились к опасной границе отцовского тепла.
Мори никогда не применял ни физической силы, ни морального давления на несформированную личность; а может, попытаться...?
☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆
Комнатка общежития была совсем маленькой и захудалой, но в чужом городе это было единственным, что могла ты себе позволить на небольшой капитал, который своровала из бумажника недавнего любовника: своих денег у тебя не было, а на работу, с учетом твоего положения и возраста, устраиваться было асболютно небезопасно. Озаки предупреждала, что в Японии тебе больше искать нечего: влияние Огая распространялось не только на Йокогаму, но и за ее пределы, находя связи даже с ядром Токио; но ты, будучи еще даже не полностью девушкой довольно слабой и несамостоятельной, смогла позволить себе только состав в самое далекое место на самом маленьком островке, в каком, как ты надеялась, Огай не станет тебя искать: если вообще интересовался он в твоем возращении, не найдя себе игрушку более привлекательную: и именно игрушкою ты себя считала, и совершенно не шла бы против подобного звания, если бы роль твоя заключалась только в притягательном украшении; но хищничество Мори уплывало в противоположное тому русло, насторожившее тебя до крайней степени потери оставшихся нервов.
Огай всегда называл тебя девочкой умной и находчивой: а девчушка повела себя дурою, не способной на благодарность щенка, готовившемуся стать полноправной сукой и особью, хозяину.
Озаки уперлась лбом в черную кабинетную плитку, полностью осознавая свою вину во всем, что делается с тобою: в том, что ты не оставила ни записки, ни сказала ему хоть одно слово прощания, избавившись от всех подарков и самовольно пробравшись: как будто не было ни охраны, ни замков на дверях, от которых пароль знали только два самых высокопаствленных человека — Мори по определению и Озаки для крайней необходимости: в садик, ведущий к выходу на темные опасные улочки Йокогамы, камеры в которых в один миг перестали подавать сигналы; все сведения о перелетах, переплавах и передвижениях поездов в тот ненавистный вечер отчего-то не отображались во всех возможных системах; и как бы Кое не пыталась внушить себе чувство вины, ее она не чувствовала — лишь материнское сочувствие и человеческое волнение за судьбу той, кто не по своей воле заинтересовала Огая молодостью и кто вскоре подвергся бы раскрытию неприятной стороны его оскверненной клеймами убийцей отцов и матерей личности.
— Озаки, милая, смотри мне в глаза.
И с трудом она подняла голову, и с непокорностью она подчинилась; и вдруг взгдяд Мори, цепляющийся и ничего не находящий при том, сделался таким же, каким его запомнил предатель в день боссоубийства.
— Это было почти что предательство с твоей стороны.
— Я лишь предостерегла ее, Ринтаро. — Как только прозвище, предназначенное только для самых близких людей: Озаки с того дня была подобного статуса недостойна: сорвалось с ее персиковых губ, губы мужские, тонкие и местами обветренные зимой и осенью, искривились в благосклонной ухмылке, пока тихий приказ не опускать головы снизошел с уголков потрескавшегося от злости рта: и Кое знала, когда он движение губ это использовал, когда ей стоило раболепить. Лоб ее вновь встретился с холодным полом, но даже тихое извинение не породилось ее голосом: она считала себя полностью правой и, питая к беглянке чувства всецело материнские, готова была за нее потерять дурную голову.
Огай стянул с левой руки белоснежную докторскую перчатку и нарочито вальяжно бросил перед ее поднявшимся с опоры носом: прямой призыв к дуэли нового времени.
— Когда я найду ее, — и самым главным в его речи было «когда», а не «если», — мы, как старые друзья, посоревнуемся за нее.
И задумал Огай то соперничество, какое могло не выдержать твое девственное тело; и Озаки, то полностью осознающая, пустила по фарфоровой щеке одинокую материнскую слезу, преисполненную страданием за заблаговременного погибшего ребенка.
☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆
Хозяйка в твоем отношении была женщиной: хотя назвала бы ты ее уже старушкой: довольно милой и обходительной, проявив благосклонность к девочке, которая, как ты сама говорила, сбежала из-под надзора отца-тирана; как ты заметила, детей у нее не было: или они просто не питали любви к матери: потому что никто в постоялый двор, схожий с общежитием, не зарегистрированным официально, не захаживал и не задерживался у нее подолгу: только постояльцы посещали ее самую большую во всем здании комнату, дабы посетовать на отсутствие денег для оплаты — и тут же она разражалась визгами и руганью, нередко пременяя немалую женскую силу: но к тебе, и так платившей чуть меньше половины положенной за комнатку суммы, она была приветлевее и понимала нелегкое положение девочки, не достигшей еще и шеснадцатилетия, потому обычно брала чуть больше с постояльцев, располагавших финансами, дабы не ставить тебя в затруднительное положение. Твое сердце, не привыкшее к такому отношению: Мори все же ожидал от тебя всегда благодарностей долгих и томных в ответ на любое дарение: не выдерживало, и ты всегда бралась за любую домашнюю работу, бегая по поручениям хозяйки то в маленькие магазины, то на рынки, то к портным, дабы хозяйка усладилась хотя бы одной обновкой; ты выполняла роль прислуги, и была своим положением более, чем довольна, потому что хозяйка была уже не в лучших своих летах, чтобы «надрывать спину», а денег на персонал ни у кого не доставало: да и персонал не согласился бы поселиться в захудалом местечке, самой забытой японской деревне, где не было ни перспектив, ни будущего.
С собою ты не взяла ничего, кроме небольшого количества денег и одной единственной игрушки невиданного зайца, сразу после перехода в твои руки ставшей твоей любимицей из всего огромного разнообразия детскости; не смогла ты притронуться к нарядам, перешедшим к тебе некоторым числом от Элис и большей суммой от Мори, желавшего чуть ли не каждый час видеть в тебе отблеск женской вульгарности: потому, подобясь болотному окружению, носила ты кем-то поношенное и до дыр зашитое, сотканное из льна и скорее всего вручную. Иногда ты горевала по своему прошлому, но отпускало оно тебя тогда, когда осознавала ты наконец свою свободу без принуждения к благодарению за схоронение тебе жизни; но более ты не видела ни мероприятий редких, на каких не обходилась без в возрасте руки под боком, ни дорогого алкоголя, до какого изредка добирались твои жаждущие губы, ни роскоши, облаченной в ненавистный розовый для маленькой принцессы — твою жизнь занимал добровольный быт и юношеское самокопание в причинах, следствиях и связах. В остальном же японская деревня внушала тебе забытое чувство безопасности и ощущение контроля над своей жизнью, которую ты без гордости назвала бы недавно существованием.
☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆
Хозяйка вела себя странно весь последующий месяц спустя два с лишком месяца твоего пребывания: на любое твое предложение о помощи, какое давно вошло у вас обеих в привычку, она энергично размахивала руками, отправляя тебя либо обратно в постель, либо на прогулку в широкое пространство поля внизи гор, где тело твое в тонкой сероватой ночнушке, чуть меньше твоего размера, открывалось всем попутным осенним ветрам; на любое твое неудовлетворение, проявлявшееся довольно редких и только в критических ситуациях, клиентом или его неосторожными словами хозяйка тут же зажималась и обещала тебе как можно скорее с этим разобраться — ты водила на нее удивленными бровями, потому как внимание и участие к тебе стало повышенным и нездоровым, слишком сильно напоминая отцовского товарища; а если уж тебя не устраивали еда, которой кормили тебя почти насильно, или условия, то тут же все делалось по высшему классу, какой только был возможен в подобном месте; и ты, чувствуя, что тебе то недозволено, пыталась смущенно отказаться — но отказов твоих никто не слушал и им же не внимал.
Вечер раннего октября выдался на удивление холодным и пасмурным; пропустивши ужин и контрольно отказавшись от подачек хозяйки, ты, в наипрямейшем смысле умирая от холода, когда зубы твои отстукивали тридцать шестуб по счету мелодию, навалила на спину уже второе одеяло: но все они были довольно тонки и от мороза на достаточном уровне не защищали, отчего раскрытые плечи, руки и голени покрывались болезненными мурашками, коловшими в самые кости. Хозяйка, как только с губ твоих сорвалась за час до того жалоба на невозможность спать и существовать в продуваемой комнате, сделала все, что было в ее силах: ты временно устроилась в отапливаемой комнате на первом из двух существовавших этаже, и принесли тебе одеяла самые теплые, какие только хранились в кладовой двора: остальные постояльцы довольствовались летними покрывалами: но на остальных тебе было все равно, и пыталась ты выгадать из изменившегося вдруг положения все, что можно было из него лимонной кислотой выжать.
Наконец, тебе надоело стонущее завывание между древесиной и оконным стеклом не самого высокого качества: ты поднялась с жесткого футона и одним широким шагом в узком пространстве добралась до окна, выходившего на расположенную под правой стороной общежития улицу, освещенную фонарями с самого раннего вечера.
Ты, практически не двигаясь, тут же спешным прыжком «шмыгнула» к самому темному углу в комнате, погруженной во тьму без источника света: и не могло тебе показаться, что за фонарями, в тусклом переулке жилых домов, наложенных почти друг на бок друга, промелькнул ядовитый красный шарф вокруг черной материи кожанного плаща.
☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆
Все в окружении менялось быстро и мгновенно, будто ты сделалась госпожой захудалого места; с маленькой зарплаты, которую тебе с жалости выплачивала хозяйка в конце каждого дня: составляла она всего одну тысячу, но менее чем за месяц в сумме накопилось капитала достаточно: ты наконец могла позволить себе билет и недолгое проживание за границей Японии, но главная сложность заключалась в возрасте. Имея под собою некоторые связи, которым тебя обзавел Мори, через чужие средства связи и адреса на пороге общежития ты забрала маленькую картоннную коробочку с нужными поддельными документами и наиболее безопасный план полета; о безопасности ты беспокоилась меньше всего, не желая попадать в сексуальное рабство одного единственного человека, когда-то представлявшегося тебе крепким советчиком и никогда — соблазнителем.
Понемногу холода накалялись, и вскоре твое тело привыкло к смене деревенского климата; все постояльцы начинали прятаться в обветшалых номерах, и становилось в здании шумно, потому что стены были настолько тонки, что могла ты слышать любой старческий вздох за дряблыми перегородками; впрочем, ты не жаловалась, потому что тишина в мафиозных покоях с полной изоляцией тошнотворила тебе более непрерывного шума; в гаме ты могла хотя бы убедиться в том, что все еще жива и человеком остаешься. Все твои дела занимало продумывание и планирование; отблеск красного шарфа теперь казался тебе иллюзией переохлаждения, потому что Огай все еще не пытался связаться с тобою или на твой след выйти, как было известно тебе; только перемена хозяйского настроения настораживала твои поджилки, но то ты благополучно списала на то, что смогла разбавить ее одиночество и сделаться полезной.
Неожиданный скрип ветхих досок в относительно тихой комнатушке, какую ты всегда плотно запирала на несколько дверьевых замков, вынудил тебя подскочить с футона и чуть ли не стукнуться макушкой о повешенную сзади деревянную фрезу из дешевого дуба; и высокая фигура до боли знакомого статника окончательно выбила тебя из полусонного состояния, возвращая к забытым кошмарам; рядом с рукою, оперевшейся на ступеньку, ведущую к возвышению с футоном, опустился купленный билет, время которого назначалось на завтрашнюю ночь; и Огай, как доминирующий: и всегда занимал он эту позицию в любых взаимоотношениях деловых и дружеских: чуть не улегся на тебя сверху, бедрами придавливая твои тазовые кости к копчику.
— Когда у головы находится ружье, все вдруг становятся сговорчивее. Даже те, кто тебя обожает, — улыбнулся Огай, коленями упираясь по обе стороны твоей исхудавшей за все месяцы в изоляции талии: она становилась похожей на обтянутые кожей собачьи кости, что не удовлетворяло Мори, привыкшему к тому, что он нередко насильно кормил тебя, наливая молодостью весь эпидермис и мышечные волокна.
— Отпусти меня. Я для Мафии бесполезна.
Огай приподнял окончания бровей у переносицы вверх, надутыми губами растягивая улыбку, будто вырывался из него щенячий огляд.
— Ты не бесполезна для меня, дорогая. — По щеке, находившейся на уровне его расправленной для вида груди, прошелся пистолет, достанный из заднего кармана широких брюк; ты, уткнувши зубы в зубы, затянула отпертые челюсти. — Зачем?
Но главным было — от чего и для чего.
— Ринтаро, ты ведешь себя неподобающе. — «И болен ты, и жалок, и странен, и...»: но продолжения тирады не последовало.
— Я проявлял к тебе терпение, и моей выдержке любой бы позавидовал. Но если ты считаешь меня странным, то пусть так оно и будет.
Он с разочарованным вздохом повел плечами, и тут же в висок пришелся выверенный удар приклада.
☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆
— Все розовое, как ты и любишь.
Розовый ты ненавидела: единственно платье на тебе одето было небесно-голубое с белыми просветами, будто фарфором сияла твоя кожа, через какую начали просвечивать вены: к сожалению Огая, розовым было практически все, кроме твоих заметных щечных яблок либо от смущения, либо от возбуждения, либо от радости возвращения в родительское гнездо: обманувши его, что было самым страшным доказательством необходимости телесного скрепления, подговоривши на то Озаки, которая пошла против Босса, сбежавши и проведши около двух месяцев в болотной разрухе, уничтожевшей твою роскошь и молодое наливание, ты не билась в экстазе от одного пристутсвия Огая в расстоянии нескольких сантиметров — и подобное он считал самым главным упущением в своей нелегкой жизни, и даже потеря когда-то Йосано или Осаму не становилась и на ступень ниже твоего предательства его все еще бьющегося и влюбленного до одури сердца.
Поведши глазами по комнате, за время твоего отсутствия не изменившейся ни на йену, ты в отвращении сморщила нос и губы, потому что все в пространстве говорило о том, за кого он тебя принимал: инфантильный ребенок, не способный к самостоятельности и свободе. Из игрушек остался только заяц, белый и пушистый; отныне вместо твоей коллекции, собранной при помощи покровителя, на стенах и полках покоились наручники, цепи и камеры, беснующиеся из стороны в сторону, будто любой твой вздох считался действием запретным и непозволительным; сидячее положение окатывало головокружением, потому ты с аккуратностью легла снова, прикрывая глаза, веки которых пульсировали от не самого приятного пробуждению; Огай, вставши с края кровати, до которого твои ноги не доставали еще примерно половины собственного роста, неспешно устроился подле твоей головы, начиная ту круговыми движениями поглаживать; ты в раздражении перевернулась на бок, пряча нос в сгибе горы подушек и складках одеяла с рюшами.
— Ну-ну, не огорчайся. Получится в следующий раз, — и на последнем слове большой палец его правой руки коснулся самой болевой точке на затылке: исходя из твоего ответа могло сложится два возможных пути — и выбрала ты тот, который сохранял тебе существование под определенным условием.
— Следующего раза не будет.
Мимические морщины, которых ты раньше на его лице не замечала, будто в несколько месяцев постарел он на десять, а то и на двадцать лет, расползлись в уголки его рта и под заостренный японский нос, выдавая все его довольство и удовлетворение умственными способностями переделанного из куклы творения возвышенного и личного; но потускневшие радужки вокруг твоих зрачков с поличным предоставляли протест его разыгравшейся фантазии — язык твой встал вразрез с мозговыми шестеренками, стукавшимися друг о друга с металлическим скрежетом: ты врала без совести и угрызения. Огай, перекинувши через обмякшее туловище ногу и устроившись на раскрытом голом животе, насильно повернул профиль в фас, с наименьшей мужской силой надавливая на сухой подбородок, лишившийся влаги.
— Дай обещание мафиози.
В криминале ты не учавствовала, и о сути подобного ритуала не подозревала: могла бы ты произнести только отчаянное «Обещаю своей жизнью», но и то, как ты думала, его не устроило бы: желал Ринтаро чего-то большего и ближе, чем обычное рукопожатие, в каком бился палец о палец.
— Ставлю свою жизнь.
Мори кратко рассмеялся, устало и безумно в одночасье, подхватывая одну из твоих лодыжек на уровень своего плеча и раздвигая хрупкие бедра в стороны; ответ твой, не попавший в нужную точку и не сквозивший и каплей гордости, вызвал в нем бурю смеха и злорадства — собирался он закрепить кровавое долженство способом проверенным и делавшим человека другим полюсом бывшего воззрения, покуда не оставалось ни воли к жизни, ни чистоты — на замену приходили грязь и самобичевание.
Приглушенные, вымученные и жалкие стоны от вторжения в женские закрома отразились от непропускающих свет штор и возвратились в породившую их гортань. Озаки, схоронивши себя мышью, слушала из-за соседней стены, пока руки ее плотной тканью прилегали к подлокотникам трясущегося кресла.
Фукудзава
— Фукудзава-доно, — осторожно постучала ты в дверь седзи, перекрывавшей доступ в душевую, больше схожую с купальнями: даже в собственном доме Юкичи предпочитал комфорт и широкие пространства, отчего даже места для уединения казались тебе больше общественными, чем личными; заглянуть ты не решилась из уважения к попечителю и увела глаза в цинковку под босыми пальцами ног, немного отодвигая в сторону двери и располагая у входа белоснежное, отстиранное и накрахмаленное полотенце для тела.
Юкичи был холоден даже к своей неофициальной падчерице, сделавшейся таким статусом не по своей воле: отец, связанный с Фукудзавой по старой службе, давно позабытой практически всеми близкими товарищами, не найдя средств к обеспечению своей дочери, остававшейся около двух лет до официального восемнадцатилетия, без зазрений совести отдал ее в руки того, кому доверял безпричинно и прочно; как бы не было темно прошлое Фукудзавы, он был человеком с глубоким моральным стерженем и четкими жизненными ориентирами, ведущими его к дороге, покрытой жизненными частицами; сам отец давно погрузился в разгул и отчаянье, отчего ты, только-только оказавшись за порогом главных седзи дома Фукудзавы, уже не захотела этот дом покидать, обжившись, обустроившись и сдружившись с котами: и котов у него было не меньше десяти, будто разводил он у себя приют для нуждающихся зверей.
К Фукудзаве чувства твои были неопределенны и постоянно шатались ногами, будучи отнюдь не дочерними или, на самый крайний случай, дружескими: он был первым мужчиной, правда волнующимся о твоем состоянии: а мечник будто нарочно того не замечал, погруженный в раздумья и работу, где места ни для тебя, ни для любой другой женщины не находилось. Ты всегда принимала его отдергивания рук от твоих собственных на свой счет, будто являлась девушкой самой мерзкой и отвратительной из многих миллионов таких же; на свой счет ты принимала и то, что он нередко терял свой фокус внимания на твоих рассказах, смешая тот на защиту Агенства, хотя подобное легко обуславливалось его ролью Директора; и не думала ты о том, что он борется со своей же тенью порока.
— Благодарю, □, — кинул он вскользь, чуть ли не утопая на дно массивной купальни в форме круга: даже через седзи обдувало тебя жаром и духотою, отчего ты, стремительно кивнув головою, тут же направилась в длинный уличный коридор, остужая обгоревшие щеки и взбудораженную от нестерпимой температура голову; Фукудзава мельком раздвинул уголки рта в улыбке, покрываясь носогубными складками.
☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆
— Фукудзава-сан, вы что, закон нарушаете? — со смешком воспросил Рампо, потягиваясь к кружке с душистым чаем; Фукудзава, сидя в позе буддистского лотоса, удивленно вскинул одну седую бровь, тут же нутром напрягая все натренированные мыщцы и стальные внутренние органы. — Я про □.
Не мог Эдогава не заметить повышенного внимания и усиленной защиты твоей персоны, даже не входящей в состав Детективного Агенства, как бы Юкичи от этого не отмахивался и грязи не противился: она проникала в саму аорту и не выпускалась из нее ни естественным, ни искусственным путем: и все в его мозолистых ладонях говорило, что желал он сжимать в них не рукоять потомственной катаны, а мягкое и нежное тело без единного участка грубости и силы: ты не интересовалась боевыми искусствами или тренировками, оттого твоя физическая оболочка сохраняла в себе женственность и налитость, переходящую в розоватую кальку молодых округлостей. Рампо делался серьезным только тогда, когда дело заходило в самую аморальную его крайность: и как бы не питал он уважение высшее к Юкичи, все его существо справедливости стремилось к пресечению корня отпятия моральных ценностей; Фукудзава был серьезным всегда, но как только дело заходило о тебе делался вдруг взволнованным и в некоторой степени смущенным — он не только обязан был старому доброму товарищу, не выдержевшему тягости жизни, но и перед тобою чувствовал себя повязанным иллюзорным долгом оберега, боясь переступить ту невидимую черту, какая прокладывается между взрослыми мужчинами и молодыми девушками: даже если девушки сами стремились осечку совершить.
— Скоро она решит сама распоряжаться своей жизнью, когда отец о ней вспомнит. — Эдогава с наивысшей наглостью вытянул из мисы Фукудзаву одну турецкую сладость; Директор тяжко вздохнул, как вздыхали только люди на старости лет, свой срок отжившие — он возвращался к тому, отчего убегал и отчего свою личность переделывал, так и не сумевши стать железным праведником.
☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆
Сделавши все скопившиеся с самого утра дела: небольшая уборка, готовка и уход за животными, занимавший у тебя большую часть времени — но ты не жаловалась, уважая эмпатию Фукудзавы и сама не испытывая особого отвращения к кошачьим проделкам; ты вновь возратилась к небольшому почтовому ящику, стоявшему у ворот на дорожке, ведущей в частный дом защищенного сектора для людей, отличившихся особвми боевыми заслугами. Как только Юкичи удалился в Агенство, гонимый долгом и ответственностью, почтальон выманил тебя из укрытия: думалось тебе, что это вновь очень неотложное письмо от людей высших или старых товарищей, какие приходили попечителю чуть ли не еженедельно, и практически всегда он от них отказывался, предпочитая отдать часы на твои воспитание и обучение, какое готовило тебя к тем ситуациям, какие никогда еще не случались: но на конверте без имени отправителя личного или организационного выведено было аккуратным почерком твое малосимвольное имя и фамилия, в прочерк с которой стояло «Фукудзава», образовывая тандем двух родов; отблагодаривши посредника некоторым количеством йен, превосходивших его дневную заработную плату, о письме ни от кого ты забыла до самого вечера: никто и никто с тобою не связывался за неимением близких друзей или далеких знакомых, а при случаях, тебя касавшихся, по небольшому телефону, особо тобою не использованным, всегда прикасались к твоему уху либо Куникида, либо Рампо: других ты в ролях своих собеседников представить не могла.
Ты никогда не хотела нагружать Юкичи своими выдуманными проблемами или беспочвенными домыслами: и как только в приглашении на вечер в один из чайных домов главным условием прозвучало отсутствие на нем Юкичи и только твоя личная встреча с неизвестным тебе мужчиной, представившимся человеком безопасным и безвредным: конечно, словам, даже не сказанным голосом, доверять было глупо, и брови твои нахмурились к самой перегородке меж глаз: ты, с некоторой долей раздумия, достало лучшее кимоно из тобою имевшихся; как бы Юкичи не рассказывал, что Огай, с которым ты никогда не виделась лично, часто над ним подтрунивал якобы из-за его бедности, дом Фукудзавы все равно был велик и обставлен богато, а тебя он обеспечивал лучше, чем позволил бы себе любой японский политик свою милую фаворитную гейшу. И вопросом о том, как Фукудзава смог накопить такой капитал за время управления Агенством, ты не задавалась даже раз в год: давняя работа по найму, в детали которой мужчина никогда не углублялся, оставила на его лице неизгладимый шрам потрясения.
Окольными и завернутыми путями добравшись к чайному дому всего за несколько минут до начала назначенного времени: личный шофер Фукудзавы-доно точно поведал бы ему о том, что временная неофициальная падчерица посещала место таинственное и довольно взрослое, если опирался бы Юкичи на воспоминания собственные, потому легче тебе было разыграть спектакль, что ты захотела посетить портного, живущего в квартире, к которой на транспорте никак не подобраться: ты остановилась у самых дверей дома и робко постучала в запертые двери, из-под засовов которых пробивался слабый свет ароматических свечей и ноты благовоний; выскочившая наружу хозяйка осмотрела тебя скептически и тут же собираласт захлопнуть перед несносной девкой двери; ты в замешательстве протянула в ее морщинистые руки приглашение, и та, только разглядев неизвестную тебе печать, тут же согнулась «в три погибели» и подозвала одну из майко-сопровождающих.
Мужчина средних лет, возвышавшийся статно и довольствуясь положением самым возвышенным, немного тряс головою, убирая с верхних век мешающие пряди черных блестящих волос; все его хищничество взывало к твоей жертвенности. Он не поднялся и не поклонился, вальяжно указывая вытянутой ладонью на место перед собою, освобожденное только для тебя; с правой его руки сидела довольно пожилая гейша, давно никому не интересная и не знавшая уже современных тем для разговор об искусстве: но роль чайницы выполняла она с точным попаданием в сердевину мишени.
— Мори Огай, дорогая □ ■-Фукудзава, — слащаво улыбался тот, протягивая тебе фаланги своих пальцев: только их было либо роптиво сжать, либо боязливо поцеловать: ты не сделала ни того ни другого. Огай прижал ладонь к своему костюму, показно вытирая ту от тобою не совершенного касания: для него ты являлась прямым продолжением Юкичи, главным блюдом на столе, где остались лишь пережеванные объедки из его идеально сделанных зубов.
— Что вы хотите? — говорила: и скорее заявляла: ты грубо и бесцеремонно, вызывая в старой гейше удивленный вздох, тут же прикрытый веером: вдруг глупая женщина начала тебя раздражать своим существованием: вмиг захотелось тебе перерубить канаты ее рождения — странность заложенной сути не желала дремать.
— Раскрою тебе один секрет... — Мори махнул рукою, и молчавшая гейша, что было для ее положения совершенно противопокозанно, покорно наполнила его деревянную рюмку. — Тебя отдали в качестве уплаты долга.
Огай улыбчиво вскинул брови к налобным морщинам, когда в тебе не показалось ни отвращения, ни удивления, ни досады: на причины того, почему твое тело вдруо перешло во владение второго отца, тебе было все равно всей душой — жизнь стала лучше, и возвращаться к прежней ты не мечтала. Но зачем попечитель в качестве долга забрал себе малолетнюю девочку...?
— И?
Огай, немного сохмурившись, покрутил кистью незанятой руки.
— Первое: я хотел взбудоражить в тебе хоть какое-то отвращение к Фукудзаве, потому что когда-то он забрал у меня два занимательных экземпляра. — Ты надменно закатила глазами, от чего Огай возратил на лицо свое прежнее выражение спокойного интереса: строптивые ему нравились. — Второе: твой отец заплатил внушительную сумму, и потому я никак не могу ему отказать! — Отказать в чем, ты не спросила, начиная в голове собирать определенную картину. — Третье: Фукудзава не тот, кем тебе кажется. И когда он себя раскроет, ты сама прибежишь ко мне.
Огай неспешно поднялся с места: любой счет был им заранее оплачен: и вложил тебе на сложенные колени небольшую бумажку с адресом и номером — и растворился он за седзи так, будто не посещал он никогда собственного чайного дома, в котором все под ним «ходили»: в почтовый ящик вложили отцовскою рукой фото падчерицы и врага.
☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆
— □. — Ты тут же напружинилась и отпустила, немного похлопывая по блестящей спине, полного кота, бывшим последним в очереди на вычесывание: быстро избавившись от ненужной питательной шерсти, ты оторвалась от клиенки натруженными ладонями и, отстукивая по полу затвердевшими ступнями, проникла в соседнюю комнату за тонкой перегородкой: в свои покои Юкичи пускал тебя редко, обозначая и свое, и твое личные пространства: и никогда до этого мгновения в редкие посещения не видела ты в его руках наточенной, блестящей катаны, кончик которой был направлен на твою фигуру. — Объяснишь? — Второй отец опустил на пол за своею спиною небольшую фотографию, к которой ты прошла медленно, но Юкичи не раздражался: девичьей спине и мужскому лице на обрывке пленки ты не верила.
— Фукудзава-доно, ничего такого не было.
Пальцы с небольшими волдырями остановили у основания металла специальную щетку; остановившееся активное трение будто проникала во все твои внутренностри, стреляя меж сведенных бедер.
— Почему ты пошла?
Ты думала: отец.
— Я думала, отец.
Ты не думала: враг.
— Ты не думала, враг.
Фукудзава-доно завел тебе главное правило: не доверять близким, не сближаться с врагами, отвергать семью — и ты нарушила уже два, сблизившись с Огаем и приняв в сердце запившего отца: и Юкичи думал, следовало ли за тобою наказание не армейское, а наемное. Тремор в бледных девичьих плечах дал ответ: необходимо.
Перед молодым ликом оказался он за несколько мгновений, втыкая катану за спиною в раздвижные половицы и оставляя ее напоследок, если сущность непокорности перебьет его долгое воспитание; руки его всегда были холодны и неласковы, а сейчас казались могильной плитою, в какую сведет он тебя; грудные мышцы его пережившего многих молодняков тела не подчинялись такту дыхания, заводясь в перебойный прилив; без предупреждения он перекинул ладонь с щеки за голову, оттягивая за волосы череп чуть ли не к самым ступням: и ты захрипела, заходясь не вызывающими в нем жалость слезами. Он никогда не говорил тебе, как разбирались и развлекались с девушками в его время и сфере; и отныне он дал тебе шанс всецело принять в себя это познание, больше не решившись пойти против отеческой воли — но сущность это предубеждение с червивой похотью победила. Фукудзава не хотел: ты вынуждала.
Не могла ты смотреть на него, как на названного отца: не мог он смотреть на тебя, как на названную дочь.
☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆
— Какая неожиданная встреча, □. — Огай радостно окрестил рукою вторую часть небольшой скамьи напротив городского фонтана главной йокогамской площади; ты, прикусив губу, дабы сдержать возмущение от его фамильярности: смел он называть только по имени, что японцами допускалось только в отношениях самых близкородственных: уместилась на деревянную поверхность, собираясь в вытянутую струну замысловатой гитары: Огай, напротив, невежливо раскинул ногами и руками по спинке сидений, не отрывая зрачков от струящейся воды. — Фукудзава показал тебе, кем является?
Замаскированное под вопрос, это было прямое утверждение, не требовавшее сомнений; ты не удосужилась ответить и легонько кивнула, ведя носом сверху вниз: Огай, связанный с тем, кто никогда не был ему товарищем, по одной занятной сфере, давно изучил самурайские повадки, и ему не требовалось даже отсчитывать дни до момента раскрытия настоящей личинки: то заняло несколько мучительных для тебя часов, оставивших на задней стороне шеи небольшой шрам от заточенной катаны: Фукудзава не извинился, прощения не ища. Некоторые псы Мафии под руководством Акутагавы начали свое наступление внезапно и безосновательно: и Директор, конечно же, не мог бросить своих подчиненных костями.
— Я отправлю тебя к отцу, если ищещь помощи.
Ты сомкнула на коленях неуютные пальцы, во всем теле чувствуя напряжение: не знала ты о нем ничего уже более нескольких лет, и тем особо не интересовалась, найдя родительскую фигуру в попечителе: но отец кровный никогда не применял к тебе насилия настоящего, лишь грозясь и не находя смелости применить его в реальности — был он человеком нерешительным, отчасти запуганным и погруженным в свои собственные сыскания, где решимости не было и маленького уголочка. Если уж возвращение к родне гарантировало тебе полную защиту от внезапно изменившегося попечителя, рука твоя готова была сжать в фалангах белую перчатку: и протянула руку ты нерешительно, сделку заключая.
☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆
Частный мафиозный паром только-только прибыл к месту назначения, как ты тут же понеслась вниз по помосту, расталкивая персонал и сама ухватываясь за чемоданчик, в какой собрала только самое необходимое и несколько самых дорогих кимоно, когда-то подаренных Фукудзавой на день рождения, дабы выгодно те продать: в финансовом положении родственника ты все еще не была уверена до концов и краев. Когда-то близкий и теперь совершенно чужой мужчина, казалось, не изменился ни на каплю с вашего расставания, когда ты жалостливыми детскими глазками рассматривала его непроглядный пьяный туман: лишь немного сошли отеки и признаки долгого запоя, но ни одной седой волосинки или новой морщинки на его почти что пятидесятилетнем лице не наблюдалось.
— Прости.
И впервые он просил прощения, и впервые поклонился в самые ноги; ты нахмурила брови, не выдавливая из себя ни слезы.
— Фукудзава-сан, а я говорил! Огай хорошо все провернул. — Рампо вытянул ноги через весь стол, закидывая за голову руки в длинных рукавах; Юкичи бесцельно постукивал ногтем по столу, минуя чужие голени и ступни, пока волнение овладевало им с головою: ты принадлежала ему всецело, и предательство твое — главное его упущение в воспитании. — Я могу дать вам координаты и...
— Я знаю, где он живет.
Рампо, щурясь, раскрыл изумрудные очи, отслеживая каждый шаг и вздох попечителя: тот выглядел намного хуже их первой встречи, когда и сам Эдогава был разбит до пустоты — теперь они поменялись ролями, и камнем преткновения стала непослушная падчерица, заставлявшая нарушить мораль.
Безлунная ночь опустилась на частный домик, некогда забранный за долги и недавно отцом возвращенный обратно в свое наследство, довольно быстро: темнота удлинялась, свет укорачивался; и ты, устроившись в своей старой комнате, в какой не поменялось совершенно ничего, стало тебе вдруг противно: думалось тебе, что Огай говорил правду лишь на треть, а седьмую часть составляла чистая порочная ложь. Не прошло еще и недели с момента твоего своеобразного выкупа обратно: настоящей причины задолжности перед Фукудзавой ты не знала, да и углубляться в то не хотелось — лишь сделала бы себе больно: но ты уже достаточно обжилась и вошла в роль кровной дочери; в доме больше не было ни алкоголя, ни запаха табаку.
Слишком тихо: обычно отец, почивавший в комнате за стенкою из седзи, по ночам сопел довольно громко, на что сказывались его возраст и здоровья — но от него не было ни звука. Еще не легши в футон, ты задумчиво развернулась за спину, где был проход между двумя спальнями: но из-под расщелины между татами и старыми седзи текла багровая кровь. И бежать было некуда: в комнате не было больше проходов и даже окон — замкнутое пространство, оставившее тебя со слишком знакомой высокой фигурой в просвете приоткрытых седзи; катана не блестела в настоящем, но в воспоминаниях твоих стала ярким светочем.
— Ты нарушила уже два правила.
Не имелось при тебе ни средств защиты, ни настоящей силы воли для противостояния: его орудие разрезало даже мелькнувший на долю секунды лепесток весенней сакуры.
Ты забилась в угол: Фукудзава не двигался, не то размышляя, не то осматриваясь для удостоверения в том, что внезапная жертва его абсолютно беззащитна; за его широкою спиною частично виднелась прокатанная по полу мужская голова, покрывшаяся за минуту безмолвия блестящей в ночи сединой, хотя не отражала она и немного несуществующего света. Ты подобрала под себя обнаженные ноги, потому как из одежды на тебе была совершенно простая и довольно бедная ночнушка, не отличавшаяся величиною и мягкостью тканей; в доме Юкичи ты засыпала в блеске одеяний и роскоши ажурных подушек: на твоем футоне лежала подушка из размокшего дерева, на какую обычно укладывались только гейши со сложнейшими прическами. Ты не променяла богатство на бедность: человек чести пытался погубить бесчестие внутреннее и его окружающее — но попытки оказались тщетны также, как одна мысль о том, что Юкичи отпустит единственную свою падчерицу: Рампо и Йосано не смогли стать ему ближе тебя. Здесь ты существовала, там жила — бедствовала душою под надзором с шрамом на последних шейных позвонках.
Его мораль погибала, и сущность твоя на него кидалась, скаля зубами разъеденными и выкатывая глаза гнойные: но он ее принимал.
☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆
По двору с одной ограды до другой мелькнула бездомная собачонка: и зависть в твоих глазах не скрылась от тебя самой же, будто смотрела ты на себя со стороны третьим лицом, а не своими глазами лицом первым; Фукудзава сделался подобно малому ребенку, ищущему внимания беспечной матери, и как только вы вернулись в Йокогаму: он с некоторой благодарностью Рампо, ты — с безнадегой в глазах и пульсирующими шрамами, потому что количество их в несколько раз увелечилось по всему телу: ты стала заложницей защищенного поместья под охраной лучших бойцов; из небольшого богатейшего района не было ни выхода, ни его промелька, будто все протоптанные тропинки обратно поросли природою. Юкичи не обвинял: однако практически не разговаривал с тобою вовсе, отдавая тебя на угрызение своей совести и сущности: хотя сущность твоя не кусалась и вполне была довольна небольшим подобием побега, исход которогт был предрешен с самого начала: ключевым моментом являлась только решимость Фукудзавы в твоем отношении, какая подтвердилась окончательно и безповоротно.
Юкичи сделался надзирателем в полной манере, будто других забот и Агенства в управлении у него не было: даже без слов он мог внушить тебе страх, ведший к повиновению, а следовательно учавствовавший в твоем воспитании; все дела по детективам он отдал Куникиде, доверяя тому сверх всех возможных доводов, и полностью предал себя отцовству, более походящему на тонкие намеки; но ты на то решительно внимания не обращала и начинала отсчитывать дни для своего совершеннолетия: и Фукудзава втайне также их считал. Более всего тебя раздражало не его молчаливое присутствие в любом просиранстве, объясняемое его внезапными чайными церемониями в любой комнате своего дома, кроме чайной, из-за чего ты не могла также плавно выполнять домашние обязанности, съедаемая его взором, а то, что он стал решительным воспитателем, считавшим своим долгом обращаться с тобою, как с ребенком совсем малым; четко следя за каждым твоим порывом, Юкичи насильно кормил тебя со своих рук, купал, переодевал и вел под руку каждый раз, когда заканчивала ты одно дело из длинного списка; но сам он за быт не брался, считая это частью твоего наказания.
— Фукудзава-доно, не стоит вам напрягаться, — попыталась ты как можно мягче отказать Юкичи, намылившему твои сырые волосы; в купальне становилось душно далеко не из-за повышающейся температуры: как бы ты не злилась и не сетовала, опасная близость его полуобнаженного тела в тонкой купальной юкате взывала к твоему женскому первородничеству. Фукудзава как мог осторожнее сжал подушечками пальцами кожу твоей головы, приливая к той кровь и вызывая в тебе тихое недовольное шипение.
— Некоторое время ты будешь ребенком. — Ты раздраженно повела плечевыми суставами, хмыкая. — Потом я разрешу тебе быть подростком.
И если уж существовал третий этап в его выдуманной системе непонятно чего: может быть, то были этапы твоей личности и ее становления: то заключался он в «женщине». Ты, сглотнувши тяжелую слюну, через силу его огрубевших рук немного обернулась: и выдавленная улыбка наемника не оставляла в тебе никакой надежды.
Фукучи
— Может хватит уже на мне опыты ставить? — Ты в недовольстве повела профилем на Очи, развалившегося на излюбленном им кресле: за несколько лет твоего проживания в горном поместье и со слов одного из командиров, посешавшего Фукучи уже чуть ли не тридцать лет подряд, только это самое кресло в интерьере оставалось неизменным и ни на один градус никогда не двигалось, будто поросло камнем, а Очи прирос к нему — потому что кроме как на королевском троне в часы отдыха ты его нигде не видела. Поставивши около ног бутылку светлого японского пива, которое ты на дух не переносила, Очи скрутился в гримасе, тебя наиболее раздражающей из всех в нем существовавших: лик его начинал выражать прямое незнание темы идущего разговора, хотя о всем он размышлял отлично даже в пьяном «угаре».
— Это единственное условие для сохранения жизни моей любимицы! Больше мы тебя ни к чему не обязываем. — Ты взлахмоченно подняла брови к линии роста волос, морща уголки влажных от слюны губ. — Ну, почти ни к чему... — Посмеиваясь, замешкался Очи, входя в роль беспечного мужчины солидного возраста, который никак не мог выбрать себе в избранницу девушку молодую, неопытную и вряд ли вообще возраста сексуального согласия: но он то сделал без особого обоюдного с твоей стороны интереса или желания, скрывая и от общественности, и от отряда некоторые наклонности — женщины взрослые, солидные и многое пережевшие, что делало их именно жестокими и беспощадными, не вызывали в нем того интереса, как вызывало потерянная на перепутье пока что дева, не боявшаяся дерзить, дразниться или ослушаться.
Фукучи держался, держался вполне достойно и мужественно, как выучили его самурайские предки: потому ни к чему более интимному, чем долгие беседы обо всем и ни о чем, а также нервные касания, будто возратился он в свое юношество, взгляды, которых ты не замечала, и будто отеческие обътия, он тебя не принуждал, зная, что ты можешь такого не перенести: хоть это и был его первый опыт подобного рода, потому что всю свою жизнь он встречался только с довольно элитными проститутками, он что-то о женщинах знал и их повадки выучивал.
Ищейки к тебе приноровились, как к родной участнице небольшого элитного отряда; обладая прошлым довольно занимательным и родом, бравшим свое начало с самого зарождения островной Японии, участью твоей было находится под постоянным контролером командира во избежании неприятных инцидентов: потому как с остальной семьей разделались быстро и без сожалений, а ты изъявила в Фукучи несвойственную ему человеческую жалость и сожаление; но иногда думалось тебе, что лучше бы осталась ты под развалинами потаенного поместья, чем провела слащааые деньки в горной резиденции во служение «старику» и ради отдачи родовитой крови на цели, тебе неизвестные. В перерывах междк процедурами Очи пытался занимать твое внимание, дабы психика твоя, в очередь остального собачьего отряда, не «тронулась» окончательно и бесповортно: но распитие алкогольных напитков различной выдержки и выслушивание его историй о самураях и службе должного интереса в тебя не превносили, потому большую часть своих дней ты проводила либо в резиденции, когда выдавались Фукучи свободные часы, либо в главном штабе, где гоняли тебя все без исключения.
— Сколько им еще крови нужно?
Мелкие следы, разросшиеся поверх синяками, от проникновения множества игл нередко пульсировали и саднили, когда неосторожным шаловливым пальцем или резким вздрагиваниям ты задевала напоминания о своей миссии, преподносимой Очи, как самой важной; мужчина неопределенно повел рукою, второй подхватывая с пола пиво.
— Докторишки нам своих планов не раскрывают.
Но нужна была им совсем не кровь — нужен был ребенок рода.
☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆
— Эй, □, — прошипел Дзено, которого в будничной рутине занятой Йокогамы ты еле расслышала: нередко, когда скука одолевала тебя с головою, а процедур не намечалось, ты, через недовольство временного опекуна и наставника, выкраивала несколько деньков, чтобы посетить те города, в которых скопление эсперов отмечалось более всего; охрану за собою ты никогда не видела, но подозревала, что подозревающий всех вокруг Фукучи не мог оставить тебя без надзора: в этот раз конвоем выдался Сайгику, нашедший в том возможность избавить себя от бумажной мороки.
— Я тебя не звала, — проговорила ты с небольшим и мгновенным нервным тиком под левым глазом, когда Дзено без приглашения уселся на диванчик напротив, щурясь от какофонии забегалочных звуков во всем пространстве недорого заведения: всегда ты выбирала места подешевле, не желая тратить попечительские деньги — их ты считала задабриванием твоей персоны ради получения большего количества крови или представления на свет его очей маленькой фигурки: а он все думал, что ты не заметишь.
— Меня и не зовут, я сам прихожу, куда и когда хочу.
Теперь тикали оба глаза: его «фразочки» раздражали пуще прежнего, а уж когда рука его наощупь выхватила прямо из-под бюста кусочек кислого торта, тебе захотелось вдруг убить его на месте. И ты знала, что Дзено десерт мог и не понравится: но он доест целиком назло, пока ты будешь желать ему подавиться за то, что тот смел однажды назвать тебя «тупой малолеткой».
— Ты пытаешься стариков соблазнять? На командире у тебя это получается. — Его палец ткнулся в твою внутреннюю часть открытых бедер под столом: и думать о том, как он прознал о длине твоей тенисной юбки, ты не особо хотела; но как только палец его начинал давить по-настоящему больно и насмешливо прокладывал путь туда, где не побывал еще ни один мужчина за твою подростковую жизнь, ты со всей девичьей силы низким, но массивным каблуком прошлась по носку его туфель. — Дура, — согнулся Сайгику в спине, с заботой протирая лакированную обувь: и позволил он себя унизить только смеха ради.
— Что тебе нужно? — спросила ты, с жалостью пододвигая к себе растормошенную тарелку с крошками того, что теперь покоилось в желудке прожорливой, но подтянутой Ищейки; Сайгику ответил не сразу, милуясь с уязвленной ногою.
— Пришел на тебя в последний раз «посмотреть», — показал Дзено пальцами кавычки, и нотки сарказма сочились в его речи, всегда полной честности, нередко для людей лицемерных переходя в прямые оскорбления их возвышенных личностей.
— Я надеюсь, ты умирать собрался, — ответила ты, сарказму подобясь и помешивая в кружке пресловутый чай, не отличавшийся японской знатью; впрочем, на отшибе портового города ты и не собиралась найти что-то тебя достойное.
Дзено с ненавистною тебе улыбкой поднялся с диванчика, немеренно выхватывая из твоих рук кружку: в один миг он перестал брезговать делить с кем-то еду и питье: выпивая ту залпом, денег, конечно же, не оставляя.
— Кто из нас...
☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆
— Фукучи-и, — плакалась ты, из стороны в сторону катаясь по футону, несмотря на адскую боль в руке, распространяемую по венам; но на нее ты решила временно внимания не переключать, дабы получить удовлетворение в странности следующего своего предложения, на которое Очи согласился бы сразу же; забаву ты искала в интимных мелочах, раздразнивая «старика», которому не так давно исполнилось только с излишком сорок, но по всем его годам можно было слагать легенды о долгих веках. Фукучи появился на пороге комнатушки, бывшей роскошнее его собственной, сразу же, немного взбалмошенный и растерянный с состояния похмелья от вчерашнего прекрасного вечера, когда ты в резиденции выворачивалась от скуки. — Лижи, иначе я умру от боли!
Фукучи замер: ни одна девочка, девушка, женщина и старуха не заставляли его еще вставать на колени и унижаться — но твой взгляд, полный жалости и игривой похоти, вынудил его высунуть покрытый мелкими трещинами язые и прикоснуться к саднящим кровотокам: меньшее, что он мог сделать для тебя физически, пока ты держала оборону девственного храма.
— Командир, вы спасли свою дочерку от боли, — игриво воскликнула ты, хотя вены еще пульсировали: но пульсировали теперь от наслаждентя игры и удовлетворения внутреннего доминанта, подстраивающегося под подчиняющегося; и впервые ты специально, будто давя на старые раны, назвалась его падчерицею; в его разыгравшемся воображении занимала ты роль отлично иную.
Вставши, Очи пафосно и горделиво расправил плечи, пожимая предплечиями и тут же показно провел рукой по седым волосам, трепля их и пуща: все, чтобы девчушка завосхищалась его мускулами и природной красотой, испещренной боевыми шрамами — по крайней мере, это срабатывало на всех девушках; но ты поджала губы, пытаясь сдержать наивный смех, отчего Фукучи напустил на себя искусственную обиду. Унижения в себе он не испытывал: подчинение краткое девушке сильной и бесстрашной, что позже показалось ему глупостью великой и наглостью против его мужской заботы о безвольном теле, — возможно.
☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆
Ты молча перебирала купленные недавно книги, в пятый раз за почти полный час выкладывая их из полки и складывая обратно в той же самой последовательности, не меняя ни одного положения в сложном ряде переплетов: настроение всю застойную неделю и так не самое хорошее становилось ужаснейшим и переходило в точку крайнего расстройства, от какого Фукучи всегда тебя оберегал бережно недешевым алкоголем, особо не затуманившем твой здоровый рассудок; и стоило ли Дзено будто бы случайно: хотя никогда он ничего никому не делал без особого умысла или ради злой насмешки: проболтаться в ссоре, начатой с твоей стороны, об истинной цели командира; и ты осознавала, что точно не стоило, потому что отныне отвращение в тебе разраслоль опарышами по желудке как к Фукучи, надевшему сто первое лицо, так и к себе, поведшейся на театральную жалость и скорбь того, кто не нарушил еще ни одного приказа — а значит и в твою сторону приговор будет приведен в исполнение.
Многочисленный персонал метался по всем трем этажам, запрятанным в горах и лишь немного балкончиками выступавшим из вознесения: намечалась ночь летнего солнцестояния, которую Фукучи всегда отмечал с особым размахом исключительно в твоем кругу, хотя причин его трепета ты никогда не знала, потому как он не спешил повествовать: многое из его биографии было погребено там же, где и брало начало, найдя знаменательный конец. Как только одна из твоих помощниц, всегда отвечавшая за внешний вид: она брала за него ответственность всегда, кроме ночи и вечера, потому как Очи прислугу ближе к семи вечера всегда отгонял в дальнюю внутригорную постройку, отведенную домом для прислуги, и оставался в трех этажах вместе с тобою: ты с раздражением нахмурила брови и демонстративно игнорировала всю ее суету, не отрываясь от переплетов с выученными наизусть названиями: кроме чтения, чаепития и нескольких отвлеченных увлечений заниматься в резиденции было совершенно ничем, а поездки выдавались редкими из-за слежки над твоею фигурой.
— Я уже знаю, что ты на меня оденешь. — Ты махнула рукою, словно надоедливой кошке, приказывая слуге уйти; она, нервно вздохнув и извинившись за свое участие, тут же скрылась за тяжелыми расписными седзи, которые даже ты раздвигала с трудом, когда те не находились под замком: остальные седзи были легки и безотказны. Часы практически пробивали полночь, не приближаясь к ним на один нелегкий час, и ты, вытянувшись и размяв затекшие ноги, с раздражением пнула единственную на полу книгу, в которой слагались легенды о героях времени молодости Очи; наряжаться и прихорашиваться не хотелось совсем, но слов на вопросы не находилось — сдержанный и всегда лицемерный, Фукучи мог хранить в себе гнев греховный, какой обрушится на тебя сразу же, как только выдашь ты свое знание: и ты выдала.
Фукучи, уже развеселенный и немного подвыпивший после встречи с Ищейками, какая была ему во всех словах неинтересна и на какой он успел за долгие доклады Тетте выпить целую бутылку рома до последней капли, опустил перед твоею выпрямленной в настоящем и сгорбленной внутри от груза фигуры наполовину полную рюмку высокоградусного напитка, какой по запаху ты различить не могла: казалась тебе рюмка наполовину пустой, и выпила ты ее до пустоты истинной, зажавши нос и морща лоб от четкого дурмана выдержанного спирта. Вид твой не выдавал и капли прежних веселости и озорства, приследовавших тебя даже в подвальном помещении лаборатории: изредка Очи присутствовал при процедурах, пытаясь нагнать на тебя страху ради выражения настоящего отрешения, но ты всегда «выделывалась», не пища и не вопя.
— Не любишь ты летнее солнцестояние... — Он задумчиво провел сложенными большим и указательным пальцем по густым бровям, принимаясь за закуски и разглядывая пораженное небо; ты, не вдаваясь в его нарекания, под небольшим приземленным столом перед сидящими фигурами перебирала пальцами, унимая готовившийся родиться на свет темный грех; губы не закусывались, зубы не шевелились, язык не поднимался. Фукучи помычал, пощелкивая пальцами и привлекая твое внимание: как только женщина, и в особенности девушка молодая, теряла перед ним всякий интерес, он тут же делался настойчивым и властным, будто люди были его минутными трофеями.
— Ты лжец.
Фукучи проглотил закуску, останавливая большой палец на коемке своей золотой рюмки: никогда еще его не разоблачали прямо в чистое лицо.
— Сама?
Ты сомкнула веки: врать прямолинейно ты не умела никогда, когда перед тобою возвышался предатель души.
— Дзено.
Часы пробили ровно полночь, а полы свободного кимоно, немного приспущенного и развязного, не отзывались на поднявшийся на открытой лоджии ветер; Фукучи поднялся беззвучно, стукнув лишь о стол неприметной рюмкой — и не понимал совершенно, что ужасного ты находила в планах вышестоящих: спустя два года с настоящего времени ты бы отмучилась всего неполный год и была бы свободна полностью под его опекой — но свободы ты хотела иной и настоящей, а не навязанной и притворной.
Палец его, пока тот уселся за твоею спиной, еще не обхватив открытой шеи, прошелся по уголку нижней губы твоей: и ты к нему не тянулась, и в груди твоего не разгоралось девичьей похоти, тянувшейся к каждому статному мужчине высокого положения; никогда не могла ты себе представить, что придется отдать чистый храм во владение грязного беса, который никогда не знал меры и останавливаться до окончательной победы не умел: а что уж было его целью в твоем отношении ты вообразила себе чисто, но не стремилась к обязательствам — ребенок повязал бы вас двоих на долгую вечность и его, приближавшуюся, и твою, далекую.
Руки его прошлись от губы до подуприкрытой груди, пока ветер задувал под тонкую линию раскрытия: ты кричала и брыкалась: но было ли ему до того дело? Ответом послужит краткое «нет» без сожалений под крики старческого младенца; запищала ты и завопила. Представленная всем, как его дочь и так же воспринимаемая, ты себя таковой никогда не считала и не воспринимала, вознося себя ранее до уровня кого-то вроде игривой дьяволицы: и из того Очи позволил себе тронуть дочерь.
☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆
Ты, не двигая остальной частью избитого душою тела, перевела расширенные зрачки на мелькавшую в комнате тень слуги: ярость лилась рекою безмолвно, когда руки пожилой женщины насильно подняли твою голову и в рот влили небольшую порцию того, о чем ты не подозревала, а сознание разрушенное понять не могло, тут же начала перебирать вокруг тебя простыни и подушки, устраивая поудобнее: удобство тебе представлялось больше в могиле. Слуга испарилась сразу же, как только выполнила все указания хозяина по уходу за тобою: еда, часть из которой была загнана в твое горло без особого сопротивления, остывала и превращалась в каменную жмень; во взгляде женщины не было ни сожаления, ни чувства — и размышлялось, что забыли о твоем существовании все, кто только мог о нем знать: а данный круг людей был уже, чем твое нынешнее обстоятельство. Фукучи приходил ежевечерне, распивая перед тобою новую банку и повествуя впервые о временах своей молодости, будто старался перед тобою раскрытьчя и воззвать к прежнему доверию: ты всегда нарочно засыпала, хотя в остальное время отдавалась бессонице и от того особо не страдала, а Очи, не смевший больше прикасаться к тебе из-за выстроенного им рассчета, всегда бросал тихое извинение, никем не услышанное и искреннее, и уходил в свои покои: как только ты в ночной тишине открывала свои глаза, его в покоях этажом выше с тяжелым грузом ненаигранной вины закрывались: он всегда осознавал свои поступки и последствия, но никогда — желания причинные.
— □, хватит обижаться. — Голос его был спокоен ровно и смиренно, как ты никогда его не слышала подобно тому: делался он серьезным либо только в окружении Ищеек, либо в обществе вышестоящих, не игравших перед ним авторитета — ты оставалась для него развлечением и прихотью. Слова его, будто адресованные малому недоразвитому ребенку, вызывали в тебе бурю отвержения: ты перешла в состояние следующее, сделавшись настоящей девушкой, которая не желала повторения произошедшей несогласованной близости, принесшей ему удовольствие не только как выполненная цель, но и как его плотское желание, кроившееся несколько лет: но Фукучи повторял бы то снова и снова даже тогда, когда семя его в тебе останется прочно закреплено. — Так было нужно и для меня, и для тебя.
— Я тебе никогда не поверю.
Он вдруг рассмеялся истерически, будто настиг его какой-то психологический приступ: эмоции его стали сменяться часто, когда ты вновь и вновь вымещала на нем настоящую обиду на покусившегося и разрушившего твою личностную и телесную неприкосновенность, но никогда ты не переходила к действиям — начинала бояться мужского естества.
— Я учил тебя воинскому смирению.
Но ты не была воином: ты была девушкой.
Зарывшись в подушки и накрывшись с головою холодным одеялом, не нагревавшимся даже от тепла твоего собственного тела, ты почувствовала, как массивное и натренированное тело поползло по твоим ногам; взвигнув и задохнувшись перекрытым воздухом, ты пыталась отбиться ослабленной ногою, за неделю покрывшейся выступающими от послабления венами; Очи улыбался, будто представлялось все для него цирковым представлением, в котором беспокойный тигр гонялся за неуклюжим слоненком. Как только твоя ступня задела его подвешенную челюсть, он ловко перехватил ее, сжимая чуть ли не до хруста: ты не двигалась, не кричала и не возмущалась, ожидая, когда наконец сломают тебе ноги: это единственно остановит тебя от падения.
— Я сделал это из глубоких чувств к тебе. — Его большой палец левой руки прошелся по берцовым костям по направлению к тазовому дну; и слезы покатились по твоим щекам, которые тут же слизал потертый от лжи суховатый язык.
— Не трогай.
И Фукучи не тронул, но не ушел: глаза его перебойно метались по распространяемой грязи, не готовые к действиям, пока оставленная на подлокотнике банка качалась из стороны в сторону без внешнего воздействия.
☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆
Шаг твой был неровен и неосторожен, пока миновала ты занятую прислугу, значительно сокротившуюся в главном доме, и многочисленные комнаты, в большей части из которых ты никогда и не появлялась; а теперь твое пространство ограничилось одной спальней, которую ты долго не решалась покидать даже для того, чтобы посетить купальню или балкончики: все вдруг стало походить на обладателя резиденции, сегодняшним днем занятым со своим излюбленным отрядом: и то было тебе на распростертую руку. Приближающиеся холода не опаляли босых ног, которые так любил когда-то массажировать Очи, вступивших на перекладину широкой лоджии во весь первый этаж, отделяемый от дна затуманенного ущелья десятками высотных этажей; ноги не тряслись и ждали импульса к решающему шагу: смерть избавляла тебя и от попечителя, и от ребенка, зародившегося внутри детородного органа: Очи не посрамился надругаться и во второй, и в третий, и в четвертый, и в вереницу нескончаемых раз всего за несколько мучительных месяцев; и погасшие искры взгляды не останаваливали нечестивого лишения.
Но земли ты, как не старалась, не достигла даже тогда, когда все органы в беременном организме перевернулись с новою силою, перекручиваясь в дугу отчания от того, что легкие твои все еще раскрывались в ледяном потоке вихря: обхваченная за туловище змееподобным орудием, ты так и осталась висеть в нескольких сантиметрах от цели назначения, скованная и чувствовавшая давление на немного выросший живот: и хотелось тебе, чтобы перерезали его пополам, выпустив наружу матку и кишечник.
— Командир приказал спасти дочерку.
— Дзено, я не его дочь, я...
И сознания твоего в ту же секунду не существовало, как только со спины пришелся тяжелый самурайский удар: Сайгику в возмущении проглотил спертого воздуха, ругая Суэхиро за то, что тот «разошелся». И ты бы рассказала об угрозе, скрывавшейся под сто первым лицом — да только пасть открыть тебе не дали, и точки прилета ты не достигла.
☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆
Ты ненавидела: он чаровался внезапным послушанием, смирением и молчанием, ярко расходившимся с до того активностью и открытость действий; Фукучи пригладил негладкою рукою твои запутанные после сна волосы, спадавшие на ярко-красный халат с обнаженным под ним во всем остальном телом, моментами путаясь в особо застоявшихся клоках: волосы твои немного поредели и уже не были так блестящи, но для Очи они оставались эталоном женской растительности. Ты больше не дергала плечами, кистями и бедрами, пытаясь скинуть с себя склизкое, проникающее под израненную когда-то шприцами, а теперь натяжением кожу; ты ярко делала видимость, что воспринимаешь его теперь как мужчину и попечителя — и как бы не было ему от того сладко, все нутро твое с потрохами выдавало ненависть к отцу нежелательного отродья молодости и старости среднего возраста; и Фукучи готов был закрыть свой взор на то до того момента, пока младость будет в его полном распоряжении: а его семя возбужденное тебя изломит.