Отец во сласти греха
Примечание: если у вас есть какие-то травмы, связанные с домогательствами/отцом, лучше НЕ читать.
Персонажи: Мори, Сигма (рожденный как человек и чуть постарше), Тетте (чуть старше манги, тк там ему по идее лет 25??, вроде не упоминается, но здесь ему будет условно 30+).
Примечание: И если есть те, кто приходит к тебе,
Значит есть те, кто придет за тобой.
Мори (Похоть)
Ты закрылась одинокой прозрачной тюлью, мало скрывавшей худощавый когда-то, в некоторой степени обезвоженный несколько месяцев назад девичий силуэт — пили много, пили безбожно, пили бессвято. Сессия начиналась снова каждым воскресным вечером, в каком не находилось ни одного места для похода в редкий для Японии христианский храм — но расшитый серебром тоненький крестик на шее обжигал по самое нутро набожницы дикой. Огай верил только в себя и подчинение слабых сильным: и только таким кратким качеством могла ты оправдать его поступки, не сходившиеся со статусом, лицом иль положением — их он держал в руках не крепче тебя самой, но уважал намного больше и не поднимал на них бляшки дорогого ремня, всегда бившего той болью, к которой тонкая кожа ягодиц и полусогнутой спины привыкла, кажется, с самого начала подросткового возраста, в каком отдали тебя на попечение Ринтаро.
○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○
Слабо помотавши головой, дабы сбить с липкого блестящего лба лишние волоски из нескольких прядей, ты аккуратно заправила волосяные покровы под элегантную заколку, которую, как тебе говорили, выполнили из чистейшего золота: ни золото, ни бриллианты не могли перебить засевшую в горле горечь от взбешения родной крови — матери, внезапно сделавшейся тиранкой от одного упоминания в письме неизвестного отправителя твоего отца, даже имени которого ты никогда не знала: нередко присылались тебе различные подарки, но получила ты от них даже не четверть, в то время как большая часть матерью выбрасывалась прямо из окна на пятнадцатом этаже дорогих аппартаментов. В свои чуть больше тринадцати лет ты видела, что питает она к нему ненависть чистейшую и исконную: подозревая, что есть он человек довольно богатый и статусный: ты все задавалась вопросами, как мог он выбрать женщину чуть ли не из самого низкого класса: ты к нему негативными чувствами не обладала — то ли надеялась на его внезапную благосклонность к своей фигуре, то ли мечтала о получении хоть крохи огромного наследства, какое оставит он себя через лет тридцать или сорок — ждать ты была готова хоть столетие.
— Снимай, — прозвучал недовольный и осипший после нескольких минут криков на ни в чем неповинного курьера в черном костюме, вытерпевшего крики молодой женщины около тридцати лет, голос; родилась ты чуть ли не в ее подростковый возраст, едва перешедший порог семнадцатилетия. Ты, сомкнувши губы и закатив глаза: характер тебе достался далеко не ангельский под влиянием вредных генов: покаяала головою, не убирая с нее заколки: жили вы исключительно на деньги неизвестного отца и редкие выгулы матери — тебе не хотелось задумываться о ее роде деятельности, видном на не постаревшем лице, — и на все ее детские капризы ты закрывала глаза, стараясь стать девушкой статной хоть на вид, а не на дело. — Вся в него, — взвигнула она, хлопнувши дверью и заставивши твое сердце подскочить до зубов; издавши тяжелый выдох, знаменовавший отпускание гнева, ты похлопала себя по ушам, выбивая из них возникший от головной боли писк, и потянулась спиною.
Мать все причитала весь вечер: кажется, отцовское письмо либо посылка взволновало ее настолько, что не могла она даже правильно двигаться: то карандашом для губ попадала в нижнюю складку, то щеточкой упиралась в глазное яблоко, недовольно скрежеча зубами и стараясь успеть все до того момента, когда вновь встретится с потертыми материями клиента; ты, уже ничему не удивляясь и достаточно натерпевшаяся смешков в одной из самых престижных частных школ Йокогамы, села за переборку скопившейся одежды, достаточно закрытой для твоего возраста: но большую часть из купы присылал отец, который, как тебе казалось, в отношении женщины придерживался взглядов консервативных — потому, не жалуясь, ты блистала в дарениях, подчеркивающих давно зародившуюся форму тела раннего взросления, но не открывавших и доли потаенной синеватой кожи.
Матерь ушла, не прощаясь и не оповещая: с рассчетом на то, что возвращается она всегда под позднее утро и все время до обеда перестирывает одежду и себя, пытаясь от мерзости скопленной оттереться, ты решила устроить себе несколько бессонных часов, то перелистывая новомодные журналы, то просматривая бессмысленные шоу, не взывавшие особого интереса: но обладая определенной наклонностью к эскапизму, ты погружалась в выдуманное веселье и напусканную интригу, не вспоминая ни о клейме, повешенном на тебя ровестниками, ни о положении, в котором, в случае некоторых условий, у тебя за душой не останется ни йены, ни украшения, ни кимоно, и придется поторговаться натурой — на помощь отца ты не рассчитывала всем сердцем, ставя себя в положение нищей оборванки, зацепившейся за штанину уважаемого господина-аристократа.
Полудрема накрывала с головою: из-за неустоявшегося положения психики или из-за природной особенности, спала ты всегда плохо и чувстительно, откликаясь на каждый шорох, вздох, шаг — и шаг, в тихом разговоре из плазменного телевизора и еле долетавших до раскрытого окна перекличек ночных птиц, раздался; ноздри забивалась запахом настоявшейся на журнальном столике третьей за час чашки кофе, а нейроны, подверженные стимуляции, все равно не работали в полную силу. Ты не услышала ни щелчка от карты во входной двери, доступ к которой был только у двоих людей на всем свете, ни перешептываний злоумышленника: шаги будто породились твоим воображением, а не реальностью, в какой квартира ваша до сего момента находилась в полной безопасности окружавших ее подвижных камер. В тумане забытья найдя в себе остатки сид подняться с твердого гостинного дивана, ты на полусогнутых руках приподняла тяжелую голову, через нежелание приподнимая от подглазных кругов веки: человек в широком проеме гостинной предстал перед тобою довольно высокий и относительно худощавый для своего возраста, который ты определила по небольшим мимическим морщинам, выступавшим даже в полутьме, разбавляемой сильным светом подвешенного экрана: будто незаконное проникновение было для него делом обыденным, мужчина помахал тебе ладонью, приветствуя и насмехаясь.
— Видимо, о тебе совсем не заботятся... — пробормотал он тихо, будто ты вновь готовилась погрузится в бессознание; но когда на ложе усаживается человек незнакомый и нежданный, закидывая одну руку на спинку, а другую на твой локоть, сделать это довольно сложно, если как-либо возможно. Потянувши слабое тело на себя, он уложил твою голову, надавливая на лопатки, на свои колени в махровых джинсах: мысли никак не сплетались воедино, но страха будто не существовало — ты не чувствовала ни потуги к убийству, ни тяги к воровству. — Знаешь меня?
Ты тяжело свела брови, не поднимая взгляда с пустоты прохода на возвышающееся лицо; покачала головою незнакомому голосу, издавшему тихий, но полный досады смешок взрослого авторитета, будто существом своим он отмечал: «Печально».
— Твоя мать уже не может воспитывать тебя самостоятельно, — он повел перчаткою по профилю твоего лица, нарочно поддевая кончик носа, будто дразнил изголодавшуюся дворовую собаку, — потому я, как примерный отец, возьму тебя под свою опеку.
Мысли сплелились: уважаемый господин не отбросил оборванку ударом в солнечное сплетение, а подал ей серебряный кончик фамильной трости.
— Папа?
На непривычное обращение: даже Элис не позволяла себе прямой фамильярности, хозяина опасаясь: мужчина кивнул, отвечая без слов; ты потеряла кислород, наполняясь углекислым газом, от внезапно свалившейся на ключицы благодати — но было то наипрямым проклятьем духа мести.
○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○
Повторялись слова снова и снова: с Огаем твоя социальная жизнь напрямую не менялась, потому все еще посещала ты занятия, отказавшись от домашнего обучения, как бы Ринтаро не настаивал — потому что тогда ты полностью запиралась в пентхаусе, без причины давящем на твое неокрепшее сознание, будто стены таили в себе невидимую опасность, и все еще ты пыталась под любым предлогом выбраться в свет, где окружали тебя толпы злых: ведь в каждом лице ты видела тень несуществующего отвращения: незнакомцев, вскользь которых проскакивали фигуры охранников с орудиями под поясом: и всюду следовала за вами Элис, будто бы приходилось тебе младшей сестрою. Элис стала для тебя своеобразной отдушиной, несмотря на некоторую мерзость характера и невиданную избалованность, которую Огай позволял ей с широкой руки, пока ты неохотно начинала просить его о большем, становясь ее копией; за неимением друзей и в следствие того слабой социализации, с Элис ты могла болтать практически на равных, находя в ней и подругу, и настоящую младшую сестру: по крайней мере, она не глумилась над твоим происхождением, хотя знала о нем прекрасно, потому что Мори никогда его не умалчивал в кругу своих приближенных, если о тебе вдруг находилось слово — он считал проституток девушками вполне достойными, если те хоть немного дотягивались до статуса Ойран. Но слова, слетавшие с губ «напарников» по учебе, покоя тебе никакого не давали: «шлюхой» ты себя не считала, девственная и цельная.
Ринтаро уделял тебе внимание либо ранним утром, когда ты бесцельно расхаживала по кухне в поисках кофе, чая или пирожных: в доме Огая сладкое числом преобладало над едой, которую принято было считать за полезную: потому что сон здоровый тебе не посещал даже здесь, либо поздними вечерами, когда он, с подпрыгивающей рядом Элис, возвращался в квартиру, от которой его разделял один этаж в главном секторе базы Мафии: с самого среднего утра до среднего вечера он проводил время в кабинете, а ты - за делами собственными, по сравнению с его не столь важными: большую часть времени занимали гнев и уныние. Огай не доходил до уровня прямой слежки: хоть до стен учреждения тебя и сопровождала частная машина с обученным водителем, которым чаще всего выступал Чуя: он ненавидел тратить на бессмысленность драгоценное время, но за каждую минуту Ринтаро доплачивал столько, сколько выходила месячная мафиозная премия: но как только нога твоя, облаченная в чулок с милым бантиком, без которого Ринтаро не отпускал тебя за порог, вступала за высокие ворота, ты отдавалась полностью в свою власть; Мори замечал твои подавленность и некоторыми днями крайнее расстройство; на любые вопросы ты затыкала уши, демонстративно не желая погружать новобретенного отца в подробности личной жизни.
Но личной жизни, кроме как школьных будней, у тебя практически не существовало; Огай проник будто везде и всюду, заполнив ароматом своего одеколона, давно вышедшего из всех первых строк модных журналов, любую трещину в пузыре страха и сомнения: он с интересом слушал то малое, о чем ты осмеливалась сказать: каждое твое слово им запоминалось, и уже на следующий день доставлялось в пентхаус все, о чем ты не только не просила, но и сказала образно, даже не проявляя настоящей к чему-либо страсти: и с большим рвением узнавал то многое, о чем ты не смела шевелить языковой мыщцей: самое важное оставалось в корке твоего сознания и на его распростертых ладонях, пальцы которых тут же с силою сжимались на любом явлении или объекте. Если уж ты и плакала, что случалось крайне редко: в этом доме ты боялась проронить хоть звук: то всегда без всхлипа и краткого стона, не пуская и обреченной слезинки: тебе все казалось, что шелковистая китайская простынь стоит в несколько раз дороже твоей жизни и ее намочить — преступление непрощаемое; если уж ты и погружалась в самое острое состояние эпизода ненависти к матери иль себе самой, то всегда о том молчала, боясь прикоснуться к ножу — Огай, как врач с многолетней практикой, разглядел бы под тонкими домашними шортами даже намек на шрам: и оставалось тебе затыкать неприступные желания самоуничтожения, закусывая до крови пальцы, ногти, губы, тут же любые капли с пола слизывая и поверхность полируя: оправдывалась ты неосторожностью и беспечностью, за которые Огай гладил тебе по голове, пуща волосы.
— □. — Ты откликнулась на зов родителя, останавливая руки на его туфлях, которые только что вновь начищала до блеска, следуя выученному ритуалу: наведение порядка приносило тебе то умиротворение, которое на корню резало любую шальную мысль невозможной мести — но месть сочилась в извилинах гнилью. — Ты замкнулась в себе.
Он угадывал любое настроение: ты настроений под коркой хлипкой брони не скрывала. Как хозяин своей собаке, он поманил тебя за выступающий ссохнувшийся подбородок указательным пальцем: ты последовала приказу, поднимаясь на колени и расставляя их по обе мужские туфли; Элис упряталась в его нутро, расползающееся по домашней обстановке: для тебя дома не существовало.
— Прости... — Ты не боялась обращаться фамильярно ни к старшим, ни к родителям: на то сказывалось явное отсутствие должного воспитания — но ты столь старательно пыталась научиться всему, о чем толковал тебе Огай об этикете и манерах, что тот, вглядываясь во взгляд девственной невинности, на то благовольно глаза закрывал. Думалось, что извиняться за свой характер не следует ни перед кем: но настоящая личность в тебе запряталась глубоко, будто никогда ее и не существовало вовсе; внешность и богатства уверенности не приносили. — Я ненавижу их.
Признание вырвалось внезапно и без какой-либо задней мысли; гланды устали от бездействия и выстроенного диапазона стыдливого молчания «тряпки». Огай склонил голову вбок, рассуждая, кого ты могла иметь ввиду: на ум приходила лишь одна логичная мысль о глупых подростках. Растянувши потрескавшиеся губы в улыбке, тебя испугавшей: все еще смотрела ты из-под лба и бровей, удерживаемая на месте мягкими пальцами с аккуратно остриженными ногтями: Огай провел большим пальцем с крупным на нем перстнем по одинокой слезе, не достигшей угла лица: молчание твое кончилось.
○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○
Звуков не раздавалось; взглядов не было; ты стала полнейшей тенью за спинами тех, кто отныне не кидал в твою сторону и одного единого вдоха, в каком ты могла бы слышать насмешку или презрение: за пределами сводящей с ума квартиры тебя не существовало. Мори не пачкал перчаток, но заботиться умел по высшему классу, признаваемому в кругах, куда ты была определена по факту рождения и плоти: подростков, не переступивших порог уголовной ответственности, можно было запугать даже легче, чем их родителей: один лишь внезапный визит мафиозных сил и неожиданная заинтересованность силовых структур в их финансовых книжках довели до ума мысль о том, что не следует в сторону твою кидать выдержанную ненависть, направленную на существо психологически слабое, но далеко не беспомощное в отношении защиты своего немалого японского достоинства. Жизнь становилась во плоти своей относительным раем, в какой ножи более не казались привлекательными, слезы необходимыми, а страдания — нужными. Но ты все равно не находила себе достойного приминения; подозрения о том, что не могло в один день поменяться отношение к дочери женщины падшей; но с другой стороны, дочери одного из самых влиятельных людей Японии; доводили тебя до той степени истощения, что ты хотела выразить свою благодарность батюшке небесному в полной мере — он благодарности не требовал и не упоминал о своем участии в переменах, не считая необходимым порочить твою разрозненную стабильность. Ты готова была на все, о чем только мог он тебя попросить; «ухмылочка» его тебя не напрягала, потому что Ринтаро всегда отмахивался сложенной ладонью и заводил в беседе иной лад.
Ты пыталась сблизиться с единственной фигурой, которая могла стать для тебя родительской: о матери, не написавшей тебе и не позвонившей, ты забывала как о страшном сне, занося ее в список умерших по воле случая жестокого: и Огай на сближение шел охотно, потому что редко удавалось ему найти людей близких не по надобности, а по обоюдному с обеих сторон желанию: к тому же, в тебе кипели его кровь и его подаренное съеженное сердце.
Обладая способностями к обучению незаурядными, ты всегда старалась расправиться с нею как можно скорее, отказываясь от многих прежних увлечений, дабы вымолить у отца возможность легкой прогулки под его рукою, всегда располагавшейся на твоем закрытом тканью плече, кости из которого не выступали: Ринтаро, как врач, имел в какой-то степени маниакальное влечение к тому, чтобы тело твое было полностью здорово было и наполнялось сильным духом, а не полнилось истощением как физическим, так и моральным; уничижение твоей морали в его планы не входило, даже когда собирался он немного праведные принципы подбить.
Ты, со скукой следя за рисующей на турецком ковре Элис, выводившей на бумаге смешные фигуры вашей неполной семьи, похлопала ступней в кружевном чулке по голени отца; он, подмявши тебя на коленях своих ближе к торсу, на который спадал неснимаемый им красный шарф, вопросительно промычал в твою шею, щекоча теплостью выпускаемого при звуках воздуха.
— Я не планирую отпускать тебя, ты же знаешь. — И даже если не в том положении ты была, чтобы на него оборачиваться и в глаза красноватых белков смотреть, напряжение спиною своею чувствовала ты быстрой живостью не покоренного никем тела. Похлопывание по любой части отцовского тела давно стало для вас символом одного слова, решавшего в твоей жизни большую ее часть: «Скучно». Ты обиженно свела брови: даже у Элис, привязанной к его душе способности и воспринимаемой в качестве отдельного человека, свобод было в разы больше. — Но, раз уж ты заскучала, — он аккуратно повел кончиком носа от твоего плеча до самого уха, намеренно там останавливаясь и вызывая в тебе тихий смешок от приступа неприятной в некоторой части близости, — я знаю, как тебя развеселить.
Огай, подхватив тебя так, будто весила ты не больше морского прибрежного песка, усадил тебя в место, предназначаемое только для Босса: а отныне, и для его дочери: и с тихой мелодией, исходившей из его мурчащего сплетения, прошествовал к отдельной комнате, представлявшей собой обширный гардероб, доступ к которой можно было получить только через его кабинет: будто бы о женской одежде он заботился больше, чем о банковских хранилищах и сейфах с важнейшими документами, досье на каждого члена организации и кодами доступа, менявшихся практически ежечасно. Вытянувши из всей вереницы вешалок несколько тех европейских платьев, какие были покороче, и японских кимоно, какие были подлиннее, он, не останавливая внутри заученной в детинстве мелодии, «промаршеровал» к креслам, укладывая на одно из них стопку одежды, плата за которые превышала несколько годовых зарплат исполнителей; Элис с завистью надула молодые губки и нарочно на листке бумаги закрасила твои глаза, предвещая тебе смерть; как только глаза ее насмешливо встретились с твоими, ты злостно показала ей вычищенный язык, и Элис уже готова была броситься в драку с разодранными волосами.
Огай, никогда не обращавший должного внимания на детские расприи, потянул тебя за ладонь, останавливая по центру импровизированной сцены модного показа, занял положенное ему место и накинул одну ногу на другую, запечатляя в больном воображении фигуру в естественном влечении.
— Переодевайся.
Ты, чуть ли не разомкнувши челюсти, уперлась руками в бока, яростно мотая головою: какую бы любовь ты к отцу не питала, оголение считалось для тебя непристойным даже для «умершей» матери, перед тобою совсем не стеснявшейся. Элис рассмеялась от твоего недовольства, мотая за головою голыми ногами и вскрикивая:
— Стесняешься?! Вот я бы...
Ты, не желая с раздражающей подругой вновь зачинать ссору, быстро стянула с себя давящий пояс, оставаясь в одном нижнем белье: даже его тебе подбирал Ринтаро, отличавшийся в отношении моды особым профессионализмом: подхватывая первое попавшееся платье, дабы не тянуть ни секунды под холодным воздухом обители и не открываться на обозрение одной пары глаз, следившей за каждым перекатом оставшихся мыщц; Элис уже возвратилась к художеству, говорившая далеко не своими устами: через повязанную выражались мужские мысли.
Ты оглохла от его комплиментов, не схожими с родительской поддержкой; он ослеп от твоего желанного тела, не схожего с дочерней нежностью.
○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○
Ринтаро хвастался тобою перед всеми союзниками и недоброжелателями организации, никогда не разглашая твоего официального статуса: по первой причине родственные связи всегда в криминальных кругах имели опасные последствия, вторая причина же, появившаяся при виде родной плоти, таилась в закромах его немолодой памяти: и знали о положении твоем лишь трое самых приближенных к Боссу людей: Озаки, Чуя и Хироцу; Фукудзава, как старый знакомый и соперник, о твоем существовании извещен не был, во избежании просыпавшейся в Огае ревности — в любом он видел угрозу и становился соперником, которого победить не был в силах никто. Никто из старой закалки не был бы против завести себе молодую любовницу, полную сил, ловкости и амбиций, какие любили втаптывать в грязь; Ринтаро располагал желанием главенствующего во всех умах греха.
Он нередко хлопал по коленям, призывая тебя занять уготованную в ваших отношениях позицию; и ты опять подчинилась, радуя своим видом, давно измененным радостью новой роскошной жизни, и присутствием, воздвигающим его к забытому озорству молодого тела: всех своих сил Огай еще не истратил. Ты поморщилась, когда отец, приподняв одно колено и тем самым тебя подбрасывая, нарочно усадил тебя сокровением на выступающую коленную чашечку.
— Пап, мне неудобно.
Огай жалостливо вскинул брови, но не изменил наклона ног ни на градус; ты оказалась повернутой лицом к его лицу, а спина твоя, выпрямленная в правильной осанке, начала горбиться под его нажимом на запрятанный в кожных тканях копчик. Возможно, это было нормально — возможно, только в твоей голове?
— Не стоит, — провел он указательным пальцем от складки под носом до нижней губы, призывая к молчанию, как только хотела ты вновь извергнуть жалобу на неудобность положения: прижаться ближе и уложиться на отцовскую грудь казалось запретным, раздвинуть бедра и распластатья по всей ширине колен - слишком интимным. Все было новым, все было странным, все было неизведанным — и руки его, прошедшие по основанию талии, задевавшие каждую пологую частичку, казались странностью во всем свете наивысшей. В его понимании это было первым признаком любви: тебе физически контакт при столь прямом сближении явился неприятно липкостью истертой возрастом кожи. — Кажется, я перепил, — подавил улыбку отец, похлопывая по запрятанным под кожей ребрам твоим; ты, подавившая в себе все движения и возглашения, намеренно опустилась бюстом на его грудь, идя вопреки устанновленному богами запрету.
— Определенно перепил.
Ты, будто абсолютно ненавязчиво, немного пнула свободной ногой по стоявшей за спиной бутылке с настоянным вином, жидкость разливая на богатый ковер и дизайнерский стол; воспитание в сегодняшние планы Ринтаро не входило.
○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○
Сессия и не стремилась к завершению, а тюль, подбрасываемый неумолимым октябрьским ветром, бросался то в лицо, то в оголенные ключицы; все остальные места обширной комнаты Огаем были выучены до миллиметра, когда нередко приходилось ему укладываться на твоей постели: будто бы заставлял его твой потерянный взор ребенка, боящегося ночных монстров: но монстр существовал лишь один: и на деле Ринтаро каждую ночь предпочитал теплую дочернюю компанию, пока свяжет она его по торсу своими руками и ногами, неприглядным ночевкам в кабинете, где ни одна женщина не развлечет его в соответствии с его достоинством. Ринтаро возвращался в юношество, где единственными его заботами были учеба и игры с дворовыми; и уже давно появились у него заботы более важные, притеснявшие обыденное семейное тепло; потомством другим он так и не успел обзавестись. Ринтаро никогда не слыл большим любителем до выпивки м мирских развлечений; но именно в эту безбожную страсную пятницу что-то то ли навело его на глубокие философские размышления, то ли подначивало на действия, им не обдуманные вовсе; как только ты, потягиваясь и стряхивая с себя остатки горячих капел, покинула со вкусом обставленную купальню, а радужки зацепились за количество бутылей, испитых до дна одним жаждущим ртом, что-то в познании резко изменилось; вдруг отвращение овладело тобою до косточки, и скрылась ты тут же в покоях, пытаясь не привлечь ни вспышки внимания, ни промелька неразумства.
Тишина опоясывала Йокогаму, город, никогда не славившийся громкими гуляниями или размашистыми праздненствами, пушистым веером: проглядывали вдали дорог редкие дорогие иностранные машины и еще более редевшие ряды тех, кто машин себе позволить не мог. Холодно и голодно: и неосторожный вдох, пойманный случайно в тихом аккомпанементе главного зала, внушил страх жертвы перед властным хищником; отца ты не боялась ни в каких проявлениях, весь его интерес списывая на радость нищенского воссоединения, но от алкоголя тебя воротило носом; не самые приятные воспоминания «попоек» всплывали в коридорах ярким бельмом. Ринтаро мог бы рассмеяться от твоей нелепой защиты за полупрозрачной тканью: и будь он вражеским элементом, среди всей толкотни избавился бы от тебя самым первым делом без сожалению и с громким смехом. Но он бережно раздвинул по закрепкам тюль: ты не повернулась, будто в панорамном окне вид ночного безмолвного города, находящегося под его полным контролем, привлекал тебя намного больше разгоряченного мужчины, на плечах которого уселся Асмодей. Мори, не желая медлить или объясняться перед желанным силуэтом, нарочито изящно обхватил двумя ладонями просвечивающий под ночнушкой живот; захотелось вдруг схлипнуть и, как в детстве, сбежать под массивное одеяло, укрывавшее от ночных кошмаров непроглядной тьмы. Но подразумеваемого под тем спасения ты бы не нашла, как не старалась; слишком близко упирался чужой пах в небольшой копчик.
Сигма (Гнев)
Вся твоя жизнь, казалось, ограничавалась стенами Небесного Казино, парившего над каждым японским домом в каждом отдаленном сельском уголке: здесь ты родилась, не знавши своей настоящей матери, здесь ты росла, часто принося отцу некоторые неудобства, потому что работе он предпочитал семью и часто отменял важные встречи, если наваливались на тебя неприятности, здесь ты воспитывалась под достаточной опекой, изредка переходящей грани, и заботой, которую Сигма редко проявлял не только к окружению, но и к самому себе, отдаваясь любому делу на пик своих возможностей. Ты его жалела всем детским и подростковым сердцем, даже не отдалившись от него настолько, насколько могла бы после определенной черты, как было указано во многих книгах по воспитанию: за неимением достойного советчика и собственной семьи, Сигма ежедневно обращался к справочникам по родительству, черпая оттуда знания и идеи: к небольшой семье своей он относился как к высшей ценности в жизни, где мужчина всем и всему подчинялся без возможности занять достойную позицию завоевателя. Сигма ненавидел себя в полной мере, так, как не проявлял к нему отрицательных чувств кто-либо в организации и за ее пределами: в первую очередь, корил он себя за те платонические желания, которые специалисты признавали ярчайшим отклонением родительской психики в отношении кровного потомства.
Достаточной социализацией ты не обладала, принужденная обучаться на дому: в первую очередь, ежедневное перемещение с Небесного Казино на землю даже на самых быстрых личных транспортах было бы не только затратно, но и непрактично со всех возможных точек зрения; во вторую очередь, Сигма не желал отпускать собственного ребенка на растерзание стервятникам: сам он достаточно натерпелся и принасытился нелегкостью судьбины. Потому ты нередко терялась в любых разговорах, не соприкасавшихся с близостью под рукою батюшки, и смущалась любого внимания, оказанного с чужой стороны; за недолгие пятнадцать лет, пролетевшие для Сигмы одним мгновением, ты находила в себе то, что привыкла только к его одинокому обществу, и с другими людьми любых возрастов точек соприкосновения не находила; разве что с некоторыми крупье ты могла заводить исчерпывающиеся за несколько минут разговоры об азартных играх и хитростях игроков; на большее ты себя растратить не могла и быстро уставала, находя покой в практически не ощутимом душою присутствии родителя, по мере твоего взросления возложившего половину ответственности на самых доверенных сотрудников: контролем отныне занимался он издалека, являясь только по делам самым неотложным; ребенок заменял ему дом.
— Пап. — Не отличаясь буйностью или яркостью характера: и за то он благодарил гены, а также отсутствие влияния неприятного знакомого, который все пытался с тобою свидиться и хаос посеять: ты всегда разговаривала довольно отрешенно и спокойно, пламенных эмоций ни к чему не проявляя, будто жизнью ты преисполнилась еще в момент рождения, когда не разразилась младенческими рыданиями на пропитанных кровью постелях. — Как ты ухаживал за мамой? В романтическом плане.
Отец стушевался, замялся, затупился; бормотал что-то нераздельное, в чем ты не могла выцепить и доли отдельного слова — либо, повинуясь мягкости, смущался о таком распространяться, либо, повинуясь утерянному, боль на сердце его оседала. В конце концов, когда отец умолк совсем, поводя большим пальцем по брови: было это его привычкой в ситуациях тупиковых: ты с печалью перевела внимание на закатные россыпи.
— Почему тебя это интересует? — выдавил он с твердостью хоть что-то, походящее на человеческую речь; ты запнулась о собственные мысли, и язык запутался в покровах.
Появление тайного поклонника, даже о предположительной личности которого ты подозревать не могла, загнало тебя в тупой угол комнатушек; не будучи персоной известной в любых кругах и редко появляясь на людях вообще: за пределами Казино ты бывала от силы по несколько раз на год, только в присутствии родителя и только а забронированных для двоих персон местах: но все, что оставалось в твоей комнате то тут, то там, с каждым новым разом все более напоминало подарки романтические, а не дружеские — о подобном ты читала только в книгах и ловила с уст особо разговорчивых с тобою охранников или участников персонала, в каких иногда могла найти объект для изливания запертой в трех небесных этажах души. Человек пробирался в комнату — это было яснее самого безоблачного дня; он питал к тебе интерес не как к дочери Управленца — на это ты надеялась, не желая возводить Сигму в опасную зону возможного покушения; неизвестный обитал в Казино и явно не за его пределами — в ином случае, не могли ежедневно на заправленных простынях появляться новые свертки, содержание которых никогда нельзя было предугадать: все было внезапно и никогда не имело логической связи с любым другим сюрпризом.
— Неважно. — Веки под напряжением опустились к паркетному полу; Сигма настороженно положио голову на сомкнутые в замок ладони: во внезапных допросах он никогда не отличался силою.
○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○
Неспешной поступью, как тебе и наговаривалось, ты проходила мимо ряда столов, кратким интересом к игре одаривая каждую встречающуюся игральную утварь; особого рвения ни один из присутствующих в тебе не вызывал, потому что все, как один, были схожи — и ни в одном лице не проглядывалось хоть черты того, кто мог бы стоять за твоим наступившим расстройством, потому как личным пространством ты одержима была более всего остального; свободные гости лишь учтиуо кланялись дочери Управителя, но никто не поднимал заинтересованных взглядов — с каждой секундой из груди твоей намеревался вырваться разочарованный вздох, полный непонимания и некоторой пещинки страха перед фигурой неизвестности. Сигма, с балкона окидывая всех подозрительных личностей участливым взором, подхватил тебя под талию, как только фигура твоя возвысилась до небесного купола; удручение в мимике скрывалось хуже обычной эмоции отрешения.
— Тебя что-то обидело? — со всей обеспокоенностью вопросил отец, крепко удерживая подрагивающий от волнения торс; ты рассеяно помотала головою, не находя себе места под его холодными пальцами: знала, что за твою сохранность он готов положить голову собственную и по чужим же пойти.
— Нет, совсем нет. — Ты провела ноготками по ажурным перилам, ограждавших законную ложу, подготовленную только для Управителя; начинало нездоровиться, и рисковала ты сорваться сквозь деревянные балки; а непрерывное дыхание отца с левой стороны разрозненно макушки отчего-то давило тебя еще больше, начиная душить запахом до того приятного, ненавязчивого мужского одеколона, всегда отдававшего до боли в скулах родной печалью.
Сигма, несколько секунд помедливши, провел тебя в скрытую нависающей тенью часть балкончика, усадил на перовые подушки и, сглотнувши неприятный ком в поступи к горлу, поднес к твоим губам стакан неосвежающей воды; ее ты опрокинула залпом, не находя в ней спасения от стрелявшей в виски головной боли, напоминавшей больше звон тысячи церковных колоколов. Поежившись, ты отыскала утешение лишь в колющей мягкости белоснежного управленческого костюма; Сигма, жестом отозвавши расположенный по периметру персонал: не хотелось ему погружаться в тебя в чьем-либо присутствии: возложил голову твою на свою неширокую грудь, отдававшую мерными биениями отцовского сердца.
— За мной кто-то следит.
Отец сжал твою фигуру чуть ли не в тиски раскрытой волчьей пасти; затравленное разоблачение овечки стало оглушающим.
○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○
Приставленная к скрытой комнате охрана не прибавляла и капли уверенности в самосохранности; доступ ко входу и выходу из обители отныне имела только ты и несколько членов персонала для поддержания чистоты, но подарки не прекращали сыпаться горою: всегда находила ты их по пробуждению или после краткого отлучения из комнаты, лишь бы увидеть величественную фигуру в высоких креслах и коллонах; не задерживалась ты никогда больше, чем на десять минут, как бы Сигма не настаивал тебя остаться подольше; расстраивать дела Казино ты не имела желания сильного. Сюрпризы становились зловещее, чем ты могла бы даже предположить, рассчитывая на личину романтика; нередко в нагруженных конфетти находились пятна засохшей крови, приобретавшей оттенок буро-коричневый, и остатки некогда людей: ногти, осколки зубов, разнообразные волосы на любой типаж любовника. Но своего фанат-преступник ничего не оставлял: ни случайно обраненной волосинки с покрытой головы, ни частицы ДНК: Сигма опробовал даже столь радикальные методы, не находя выхода засевшим в нем ревности и тревоги: будто все подношения приготавливались с хирургической точностью, а неуловимость вела с тобою непонятную никому игру; затравленная собственными мыслями и нелюдимая, ты не представляла жизни хоть с кем-то, кроме отца родного, который представлялся тебе и родителем, и воздыхателем, и мужем: все статусы соединялись в одном мужчине, постоянно беспокойном и вдруг сделавшимся резким, вспыльчивым; подозрения на единственное подобие тогдашнего человека прежней эпохи доводили его до крайней точки кипения.
— Гоголь, — с расстановкой, привычной только для деловых встреч, прошипел Сигма, привлекая к себе внимание названного; Николай уже успел опустошить алкогольные запасы Казино, рассчитанные на сотню человек. Губы его не оставляли привычной усмешки, а ямочки сквозили надменностью. — Что тебе от нее нужно?
— Не понимаю, о ком ты! — парировал шут, закидывая руки за макушку и вытягивая ступни в носочки, закидывая их на расположенный между двумя особами столик.
Клоун божился, что непричастен, потирая кисти; на Демона подозрений и вовсе не было.
— Не строй из себя дурака.
Николай сомкнул веки, погружаясь в медитацию: дураком он никогда не был, и Сигма то осознавал вполне — злить театральность опасно было для жизни собственной. Спустя, казалось, полчаса Гоголь, потягивая затекшую спину и хруща истертыми коленями, под которыми прослеживались выступающие мыщцы, отрекся от сидения, закидывая на плечи покоившийся на спинке плащ, тонкий и от холодов раздававший морозное дыхание сезона. Сигма со злостью то сжимал, то разжимал ладони, впиваясь подпиленными длинными ногтями в линии жизни: ни физической, ни «эсперовской» силы для борьбы с Николаем у него не было; оставался только моральный стержень с нотой хитрости: Гоголь таился лисьим плутом.
— Может, я хочу чтобы ты наконец сорвался, — Гоголь уже более, чем наполовину тела оказался укрыт проводящей материей, — а может... — захихикав по-типичному, как малый ребенок, фразы мужчина так и не окончил, потерявшись в закоулках телепортаций; в тень его прибывания Сигма кинул недопитую бутылку итальянского вина: терпение его себя исчерпало — откроется наполовину его унылое вожделение.
○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○
Связь отца и дочери нерушима: это знал Сигма, знала ты, на то надеялся Гоголь: всегда дочерь к отцу возвращается — всегда отец дочери не забывает; ты чувствовала в папеньке необратимые изменения — забота начинала походить на контроль.
— Пап, все будет в порядке, — развернулась ты половиной корпуса в его направлении, одними руками заправляя большую подушку в наволочку; не хотелось слуг видеть и вынуждать себя им отвечать, потому ты предпочла расправляться одной собою. Сигма, стуча пальцами по подлокотнику дивана напротив широкой кровати, другой рукою поправляя воротник шелковой пижамы, с четкостью помотал головой:
— Он не придет, если рядом буду я.
Сигма не раскрывал тебе личности таинственного навещателя, хотя всем своим видом показывал, что загадка решена; напор победил неустойчивость.
— И ты собираешься со мной всю ночь в одной кровати спать? Я дерусь во сне, — пыталась ты шуткой, скрывающей в себе напряжение, вымолить у Сигмы его уход; он, будто совершенно намека не понимая, тихо рассмеялся, но с места не сдвинулся: ждал и не собирался покидать образа. Обернувшись к подушке и себя убеждая в том, что ничего запретного в обычном сне нет: до сознания твоего простая истина родительской близости все не доходила: ты, собравшись с духом, ползком добралась наконец до левой стороны ложа, с корнями расправленных волос накрываясь пуховиной; оставивши из источников света одну одинокую настольную лампу, свет которой не доходил и до бортиков кровати, Сигма аккуратной посадкой уложился по стороне правой.
Дыхание напряженно учащалось, когда руки его улеглись на твои плечи: отец всегда в отношении одного оставшегося близкого человека был существом довольно тактильным, но комфорт твой простым приобниманием нарушался; в горле зародилась мерзкая горечь чужого смертного придыхания. Сигма знал: добившись поставленной цели и насмеявшись вдоволь, Николай не появится во тьме игровых коридоров и меж залегшихся простыней: в почитателя несуществующего он наигрался вдоволь; но охрана за стеною бесполезных орудий не опускала. Как бы Сигма не привык к опарышам сомнений и кромке рассудка, свою территорию он всегда помечал, подобно ревностной собаке; одно его касание помечало тебя, как неприкасаемую собственность. Когда нервы успокоились под натиском постоянных откликов принятия, и ты тихо засопела, дрожа ресницами, отец оставил на шее практически невесомый поцелуй, зацепился пальцами левой руки за твои правые: тебе требовалось кольцо.
○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○
Мирного пробуждения под теплотой чужого тела не получилось, будто провела ты всю ночь в томительном одиночестве: ни на письменном столе, где обычно ты стопкою складывала книги и учебники, ни на простынях, которые ты во сне в жажде подминала под согнутые ноги, ни под краешком штор, не пропускавших свет даже днем, не оказалось ожидаемой коробочки: изо дня в день не то воздыхатель, ни то наблюдатель всегда упаковывал презенты в одну и ту же деревяшку; спустя время ты по лентам, ее сдерживающим, подметила, что излюбленными его цветами являлись белый и кроваво-красный; других он будто не признавал. Сигма, не будь острой необходимости в его личном присутствии, встретил бы дочерку чашкой теплящегося кофе, пока руки его беспрестанно перебирали бы спутавшиеся пряди; но долг звал невменяемо. На столе осталась открытым неизвестная тебе книга по психологии, которой отец увлекался с головою, дабы выявить не только личные недостатки, но и найти новые способы защититься от мира, на него со всех фронтов ополчившегося; подавши колокольчиком знак, чтобы подали тебе завтрак, состав которого не менялся из года в год, ты потянулась, дабы книгу захлопнуть и по вечеру отцу возвратить; из любопытства глаза метнулись по строкам, подчеркнутым чернилами; Сигма любил всегда делать различные пометки и запечатлять свои наводящиеся размышления; «...и потому отец на дочь не может на дочь смотреть косо, как на любовницу получше жены».
Книгу ты захлопнула с размахом, отразившемся в ушах эхом; к столу подали кофе.
Ни для кого секретом не начеркивалось, что каждая вторая девушка-посетительница, не смотря на присутствие мужа или повелителя, на Управителя средних лет, с дочеркой молодой, засматривалась; и для всех истиной виделось, что Управитель ни одной из них не давал и шанса — без грубости, но с выученной манерой показывал рукою на Небесные врата, как только проскальзывала во взоре женском игривость, а в точенных бедрах заводилось игривость; но не привлекали его ни груди, ни ноги, ни плечи напоказ; и чудилось всем, что скорбит он по ушедшей любви, не ставшей ему женой и тебе не приставленной матерью; однако привлекали его формы рода иного. Горделиво расправив плечи, дабы статься во весь немаленький рост, и заправивши за ухо пряди свисающей обрывками челки, бывшей подлиннее твоей, Сигма не оставлял надзора за делами Небожителей: Достоевский наседал, все еще не намекая и вздохом на роль Казино в его планах, если таковая вовсе существовала, Гоголь же пропал со всех радаров, никому не обозначив ни места своего пребывания, ни ведшей его цели, почему вдруг захотелось ему исчезнуть. Сигма молчал всю свою жизнь о хоть какой-то причастности к криминалу: Казино ему хватало с лихвою: и не ведал тебе ни слухом, ни духом о делах насущных — но пробил час его расплаты за многолетнюю утайку.
Унимая мешающую тряску, ты, с некого позволения, подхватила конечностями за обе стенки чашку, полную терпкого кофе: Сигма всегда добавлял тебе сахар — незванник добавил больше зерна. Беловолосый, высокий, упитанный, с маниакальным блеском в радужках появившийся в обители через одно моргания, мужчина доверия тебе не внушал; все кнопки вызова персонала вмиг отключились от системы, а камеры с уголков стен, на которые ты никогда внимания не обращала, в пространство вросли, красным огоньком не моргая. Самоуверенность мужская лилась кровавыми реками без устий; успел он проболтаться, будто случайно, о том, что за тобою «приглядывал», дабы Сигму из себя вывести; также и о том, что с отцом твоим его связывает крепкая дружба: хотя, исходя из всех его рассказов, могла ты назвать это только односторонним издевательством; и о том, что любитель он человеческих эмоций, как негативных, так и позитивных: и непрочь был бы незванник довести тебя до подростковых слез — пока что добился он только тревоги не то что за жизнь, а за сохранение хоть какой-то конечности своего бренного тела, в отличие от эфимерного боль ощущаещего. Николай, как обронил он свое имя в самом начале появления в дневной суматохе безделья, ни цели своего визита, ни проделок своих не раскрывал; желал лишь увидать разъяренное лицо отца, и готов был ждать хоть месяц в четырех стенах — а Сигма уже «несся со всех ног», как только доложили ему, что молодая госпожа комнаты своей так и не покинула.
Гоголь по-мышиному захихикал, молнией появляясь на твоих коленях и закидывая руку одну за шею; Сигма, подбитый неожиданной физической нагрузкой, с одышкою, смешанной с гневом, застыл в проеме дверной обивки. Молчание воцариться не успело, будто Гоголь и вовсе не заметил появления в диалоге третьего лица: продолжал подначивать тебя, тыча указательным пальцем в щечные впадины, насильно оттягивая повлажневшую кожу.
— Да, когда твой папенька тебя тр...
Из кармана папенька достал оружие, использовавшееся против эсперов: по крайней мере, так он всегда отдергивал твои пальцы, желавшие разобраться в устройстве механизма. Николая будто дернуло, и он, элегантно и как мог красиво, мягким оборотом уложил тебя в кресла поперек, как отжившую великомученицу, со смешком поднимая руки к белым вискам. Николаю делалось все скучнее и скучнее, когда Сигма практически отошел от дел, в операциях Казино свое не задействуя; хотелось шуту и хаоса, и смеха, и бреда — а Сигма «чах», как говорил мужчина, в родительстве и бизнесе, из-за чего даже Достоевский, сохранивший в себе хотя бы часть родительского участия и питавший к безгрешию страсть, возлагал на него меньше надежд: но и не отпускал во избежание раскрытий всех преступных схем, ведших к Раю на земле человека.
— Николай, чтобы даже руки твоей здесь больше не было.
Сигма оружия не отпускал; Гоголь ладони у висков держал; ты хотела сбежать.
— Я просто рассказываю ей ее будущее!
Не был Николаем провидцем или предсказателем: но Сигму знал, и от того самому отцу делалось плохо; умеющий размышлять в ситуациях самым критических и находчивый с любым типом предстающего пред ним героя, Николай анализировал, сопоставлял, и никогда его предположения не выходили ошибочны; Сигма распологал чертами думающего наперед, но одно единственное сомнение — и тут же становится он неуверенным в себе летним моросящим дождем.
Николай вальяжно потянулся, разминая кости и будто готовясь к драке; но лишь согнулся он в поклоне и «капитулировался»: на пол брякнуло непонятное золото, ограненное белой каемкой. Сигма тут же, несколько секунд осмотревшись и прислушавшись: осторожности своей он не оставлял никогда: прошел к твоему телу, застывшему в бездыханности, пока на языке все еще оставались пещинки кофейных зерен. Мигом осмотревшиина различные повреждения: да только травма твоя была рода психологического: Сигма протянул с пола «блестяшку», поворачивая в руке и высматривая гравировку на обратной стороне; шикнув, он забросил ее в самый дальний угол комнаты, не заботясь о ее сохранности и тебе ее не показывая.
○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○
На крыше Небесного Казино, из-за близости к границам небесных слоев, и ночь, и утро всегда выдавались холоднее мирских; Сигма, как только стукнуло чуть позже десяти часов вечера, тут же воззвал к дочерке, вынуждая ее выйти на открытое ветрам пространство. Закрывшись одним халатом: все же, достойный вид ты сохранить хотела: под которым не виднелось нижнего белья, ты нарочно шла к выхода на крышу по самым запрятанным коридорам здания, дабы не встретиться ни души, ни тела; все еще казалось, что Николай своего мимолетного увлечения не оставил или новой жертвы себе не нашел. К ночи накрывала рассеянность движений и мыслей: все казалось иллюзорным, любая мысль рождалась глупой, любое предложение чудилось неуместным — но не могла ты отказать отцу, который, после нескольких перекинутых с Николаем слов, начал над чем-то корпеть и с кем-то устраивать долгие встречи за стенами Казино; Достоевский мог сделать с Сигмой все, чего только хотел — тебя он даже знать не должен. Сигма у небольшой ограды, явно не спасающей от внезапного падения, произрастал уверенно и величественно, по-философски отводя взгляд за горизонт, слабо видневшися с высоты и давно зарытый в туманных тенях; пальцами похлопав по отцовскому плечу, ты примостилась рядом в ожидании объяснений: их же не последовало. Сигма подхватил рукава кружевного халата: фасон обычно ценился средь молодых развратниц высшего общества: прижался к тебе руками, ногами, торсом, головою: неожиданно крепкие, без объяснений причин наплыва объятия согревали наперекор стуже: отцовские руки нынче теплее материнских.
— Ты боишься? — тихо обронил мужчина, когда ты, прячась от ветра, ухом прижалась к середине его груди: стук согревал изнутри. Ты покачала головою в отказе, шурша одеждами, волосами и серьгами. — Тогда...даю тебе право.
Сигма протянул зажигалку, разворачивая твою застопоренную фигурку к кучке листов, упаковок и фотографий, которые ты с самого начала, обольщенная блестящей отцовской фигурой, не заметила; украшения все давно были сброшены в преисподню и там же утилизированы. Сигма мог преподнести тебе все, о чем ты только заикивалась, не называя даже полного имени товара, человека, понятия: потому в небольшом вандализме привидилось тебе и развлечение, и знак полной отцовской защиты; как только все предалось уже и ветру, и небу, ты не через силу, а из настоящего желания выдавила из себя улыбку, к отцу не оборачиваясь: последние пепельники лицо обдували.
— □. — Скромен был его голос, да тверды нрав и побуждения; при обороте твоем уже тянулись руки, на ладонях которых занималось кольцо, для тебя ограненное; и как бы часто Сигма тебя не одаривал, каждый раз все равно выдавался особенным и наполненным невысказанной благодарности — да только теперь Сигма полностью заявлял на тебя права отца и человека излюбленного: и не заострилась ты, что кольцо было обручальным.
Тетте (Зависть)
Суэхиро всегда проявлял к каждой твоей проблеме и каждому твоему увлечению внимание особое, самое заинтересованное на свете участие: не хотелось ему становиться подобием семьи собственной, интересовавшейся только его самурайскими навыками и боевыми способностями; сам он рос без внимания и теплоты душевной. Возросла ты в обществе Ищеек, и Дзено нередко подмечал тебе, когда детские губки с интересом вопрошали о матушке, что не только она, но и сам Тетте нести за тебя ответственности не хотели: да только привяжись — и уже не отвяжешься. Поговаривал он: а отец всегда говорил тебе не доверять никому в полной мере, и словам Сайгику, в отличие от его действий, не поверять правды уж точно: что Суэхиро взял тебя под опеку только из чувства долга перед семьей и из расположения Фукучи, питавшего ко всем детям мира благосклонность: воспринимая тебя внучкой родного сына, он питал к тебе «дедовское» участие и немало свободного времени, когда надоедали пиво и саке, уделял и твоему воспитанию, и наставлен Тетте, достаточно молодого для родительства; сам Очи находился уже в возрасте достаточно преклонном, когда вступила ты на тропу подростка, но обязанностей своих не оставлял и дряблости тела сопротивлялся. Фукучи не раз говорил Тетте: а Теруко поддерживала командира, над тобой беснуясь, как мать: что девочку следует приучать к общепринятым нормам и не стремиться создать из нее воина, если в крови ее того не заложено: но текла в тебе кровь потомственных самураев, как бы смешно ты не роняла динной расписной катаны, подаренной отцом на твое десятилетие:
— Ровнее, — тихо заметил Тетте, как бесстрасный учитель, заключая твои ладони в собственные грубые, прижимаясь ширикой грудью к голове, чуть ли не наваливаясь всем натренированным массивным торсом, и направляя локти в правильную стойку; к тренировкам он относился серьезней некуда, и то же самое прививал тебе, закрывая с усмешкою глаза на все легкие капризы и каждодневные всхлипы от болей во всем миниатюрном теле: впрочем, по сравнению с Суэхиро даже Тачихара, ненамного младше него, казался ребенком. Самого Тетте никогда не жалели что в детстве, что в юношестве: но не на месте билось его раскрывшееся сердце, когда падала ты без сил на татами, липкой щекою растворяясь в поверхности под несформированным телом.
— Я пытаюсь, — почти неслышно обронила ты, без возражений вставая в ту стойку, которую вынуждал тебя принять немалый вес отца на плечах и спине; Тетте редко когда заходился гневом, и практически никогда подобное обращение тебя не затрагивало: но, когда к тренировкам твоим приступал Дзено, потому что было ему «скучно настолько, что даже мина Суэхиро не смешит», то на любое твое неповиновение он находил слова оскорбительные и садистические, маскируя их под шуткой: и когда ты начинала тихо плакать, Сайгику нападал еще активнее, за что нередко получал проткнутое колено.
Тетте, удовлетворенно кивнув, когда тело твое подобралось по-нужному, вновь отошел к стене, где давно обустроил себе место для наблюдений: зал вы делили один на двоих, но редко когда ты сама посещала отцовские тренировки, хотя и стоило тебе поднабраться достаточного опыта: либо время отведенное ты «прозябала» в школе: Фукучи, как бы не возводил тебя на пост следующего члена Ищеек, все равно настаивал на обязательном образовании — сам так и не доучился: либо спала, уставшая и разморенная духотой татами под босыми ногами: а отец будто не находил себе других занятий, кроме как взмахов катаны по вражескому воздуху. Отцовские глаза вылавливали каждый шаг, каждый вздох, каждый взмах, и всегда подмечали, даже в разгаре очередного приема, любую возможную ошибку; и как бы ты не кивала, погруженно и рассуждающе, все равно, оборачиваясь затылком, закатывала глаза и ядовито высовывала язык в направлении открытой двери рабочего зала. И только-только раздвинула ты в сторону уголки рта, дабы повторить выученное действие для снятия напражения, как тут же материализовался Дзено, с привычной ядовитостью на лице и челкой, выбивающейся из-за ушей с сережкой, раздражающей тебя беспечным звоном.
— □, какая неожиданность! По твоим способностям я мог бы сказать, что ты и минуты катаны в руках не держала. — Сайгику общества Суэхиро старшего и младшей не страшился, шуток своих, нравившихся только ему,тне оставляя: и командиру нередко, как бы высоко не было его почтение, мог иногда невзначай замечание бросить; и ты не побоялась показать язык, зная, что Сайгику того не заметит, даже если слушать будет со всем вниманием. — А вот проказничать не стоит.
Ты хмыкнула, глаза закатывая: Дзено и манил, и раздражал своей тягой к контролю твоего поведения, будто сам тебе родно приходился — и могла ты назвать своей семьей всех Ищеек, кроме Сайгику, выбивающегося из ряда воинской сплоченности. Тетте, с вопросом поводя то по твоей повернутой спиной фигурой, то по стоящему в фас Дзено, нахмурился так, как выглядел всегда в моменты зарождающейся вспышки недовольства: сердечный ритм его участился, и Сайгику, не упустив момента, «проскакал» к напарнику, нагоо усаживаясь на свободную японскую подушку, будто жаждал продолжения твоих движений, достаточных для начинающего, но все еще неумелых для потомка древнего рода. Дзено по одному повороту твоей ступни могта голове выстроить картину всего твоего торса, то кружащего, то замирающего: а осторожные отцовские комментарии еще больше укрепили бы его веру в то, что третий глаз его открыт всецело. Через плечо ты повернулась к Суэхиро, неслышимым взмахом кисти указывая на Дзено, будто погруженного в медитацию: впечатление подобное складывалось потому, что молчал он только в такие душевные моменты: и Тетте, все еще недовольно постукивающий подвижными фалангами по сгибу сложенных локтей, также неслышимо покивал плечами, указывая тебе тренировку продолжать: Дзено являлся настоящим отвлекающим фактором, но бороться с напарником, стычки с которым устраивались каждый день односторонее с фронта Сайгику, желания особого не возникало: Тетте редко отвлекался от чего-то, что занимало все его внимание, и мчался он в это состояние возвратиться, дабы навыки твои отточить. Дзено до конца тренировки все равно едкие фразы кидал: прикрыл губы только тогда, когда пришелся ему по затылку молниеносный удар тупой части катаны.
○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○
Как бы Тетте не хотел уделять своей родной крови времени побольше, многого он позволить себе не мог, будучи одной из важнейших фигур в Ищейках: и Теруко, и Тачихара на фоне его уходили на задний план. Однако юность тебя, как бы ты того не желала, понимая возложенное на себя бремя, стороною не обходила — и влюбленность тоже; хотя скорее ты могла назвать возникшее в себе к совершенно обычному человеку чувство привязанностью, симпатией, благодарностью за пустоту — не влюбленность, не любовь, не вечность. Отец толком и не рассказывал о том: хотя и ты до сего момента сильно тем не интересовалась: как совершаются браки в самурайских кланах и есть ли к тому какие-либо особые условия; с детства матери у тебя не существовало, и обручального кольца ты ни разу на пальцах мужских, тебя ласкающих, не видела — значилось, что тот либо решил обо всем, как о кошмаре жизни, забыть, либо никогда женат и вовсе не был. Обсуждений с верными подругами не доставало: вы все хихикали, и ты позволяла себе веселость за стенами родового поместья, да придумывали сказки и планы по завоеванию мальчишеского сердца: но беспрестанно навевал на тебя страх самурайский долг, потому что Суэхиро традиций не оставлял даже в пределах отряда.
Ты похлопала отца по плечу, когда тот вновь засел за чисткой катаны, будто каждую секунду покрывалась она песком или землей: но ни разу за свои четырнадцать с излишком лет не видела ты ее ни грязной,тни мокрой: всегда блестела идеально и отражала поверхностью металлической сколотую луну. Когда уж Тетте погружался в мысли собственные, что случалось с ним чуть ли не ежечасно, то мало что могло вызвать в нем отторжение от поглощающего занятия: и всегда он только хмыкал, показывая тем, что в «полуха» прислушивается к твоим жалобам или вопросам. В такие минуты редко отвечал он, только если дело не становилось первой важности, и чаще только аккуратно кивал, оставляя ответы на вечер, проведенный перед слабым камином: Тетте любил смотреть на угли — но холод был обожаемее жара.
Вопрос был глупым и несуразным: не расситывала ты на какую-либо взаимность и активность со стороны молодого буйного сердца — но Тетте нередко читал нотации про самурайскую честь, воспрещающюю какое-либо поведение недостойное, даже если и секретное: боги все равно о том прознают и самурая новоиспеченного отвергнут. А юношеские «игры», случись они, могли лишить тебя не только самурайской доблести, но и девичьей чести — и тогда уж о выгодном браке не будет и слова.
— Я выйду замуж по расчету?
Тетте воспрял, зажимая в руке мягкую губку-щетку; впервые интересовало тебя твое будущее, и впервые ты задумалась о делах любовных: до сего ты была «девчонкой», более погруженной в семейное счастье и становление достойным почестей воином. В острие катаны отражалось задумчивое лицо Суэхиро, обдумывавшего подобное стечение обстоятельств еще с твоего восьмилетия, когда щеки твои были пухлее, а руки мягче: не хотелось ему позволять отдавать тебя несносному потомку, клан которого мог бы быть самым прибыльным из оставшихся руинных родов — и откладывал он это решение как можно дольше, грея мысль об отказе от предков, что освободило бы его от семейных обязательств.
— Возможно, — протянул он задумчиво, губки не разжимая. Ты, пригнувшись за его спиною, понурилась и неровно выдохнула: обязательство закрывало перед тобою двери молодости и беснующихся гормонов. — С чего тебя это заинтересовало?
Послышался скрежет о металлическую поверхность о ружья; ты пожала плечами самой себе и на пальцах ног, выступающих из-под краев кимоно, бросила невзначай:
— Значит, я не имею права влюбляться.
Глаза Тетте непроизвольно поджались, когда метнулась шея в твою сторону; спина твоя содрагалась, будто готовилась ты вот-вот расплакаться; Суэхиро, с грудью, лишившейся воздуха, отложил катану в стойку, бережно ее закрепляя, и достаточно слышимо похлопал по татами рядом с расставленными в положении лотоса бедрами.
— Ты...можешь делать все, что тебе вздумается. — Тетте говорил сладкую ложь: в тебя, устроившуюся близ его бедер и под рукою на предплечье, окропляла горькая правда. — Я знаю, что ты не совершишь глупостей.
Его сухожилия непроизвольно сжались, отдаваясь пульсирующей болью; вены на висках, пропитанные гнилостью, вздулись, когда послышался с твоих нежных губ вздох благодарности.
○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○
Сколько бы раз Суэхиро не убеждал себя, что повадки его совершаются из какой-то родительской глупости и могут тебя совершенно огорчить: в отличие от батюшки, ты воспринимала все ближе к нежному сердцу и не могла реагировать также пассивно, на все закрывая очи: но никак не мог он удостоверить свой мозг в том, что будешь ты в безопасности, потому что никогда не была девушкой глупой — и оставался открытым вопросом, беспокоился ли он о безопасности или...? Тетте не хотел тебе признавать, опасаясь девичьего звериного страха, что нередко, ведомый пульсирующим сознанием, за тобою следовал, когда ни Фукучи, ни тренировки ему не докучали: скрыто провожал до школы, делая до того вид, что всю ночь провел в штабе; смотрел, как выполняешь ты прямые обязанности или занимаешься приевшимися увлечениями — главным было задумчивое выражение лица, в котором можно было бы выловить внезапно проскользнувшую влюбленную улыбку; мельком, когда приносила ты к нему различные блюда: сама ты никак не могла следовать его рациону: краем зрения цеплялся за приходящие на сотовый телефон уведомления, в каких могли быть различные намеки на то, что в твоей жизни происходит; после отцовского утешения ты понемногу закрылась и уже не так охотно обо всем рассказывала; но появлялись там только юношеские смешки и ничего совершенно полезного.
— Еще со школьниками ты не дрался, — с усмешкой заметил Дзено, нагло выхватывая со стола то, что пахло посвежее и не относилось к тарелке Суэхиро; Тетте менее всего Сайгику раздражал, потому тот, когда становилось ему на свете жить печально, без приглашения навещал ваше поместье: и Суэхиро, в силу сильных товарещских чувств перед каждой Ищейкой, вынужденно гостеприимничал, потакая дзеновскому голоду. Суэхиро всегда считал Дзено своим другом: и Сайгику, как бы не умалчивал, сам дружбу с ним водил -—потому, уставший от молчаливой ревности; иль зависти, потому что сам Тетте редко свои помыслы понимал; Суэхиро Дзено выложил каждую деталь недавнего ошеломления отцовского сознания.
— Я не собираюсь с ним сражаться.
Дзено взялся за виноград, пока Суэхиро без аппетита, что было для его сверхподвижного тела редкостью, «ковырялся» палочками в холодной собе.
— Все равно не выдержит, — пожал плечами Дзено, принюхиваясь к раздающемуся с кухоньки запаху терпкого кофе; сам был бы он не прочь отточить боевые навыки на гражданских. Морясь под июньской жарой, против привычек отцовских ты не бастовала: в жару пил он только самое горячее, в мороз — самое холодное. — Сфабрикуй на него дело и все.
В советах Дзено был не силен, даже если бы старался из всего оставшегося гумманизма. Обладай Дзено зрением, сравнил бы сейчас лицо старого напарника с мерзкой лягушкой: впрочем, для того, чтобы назвать его псом при любом удобном случае, Сайгику мог даже не пытаться вылечиться. Как только вошла ты в гостевую, на подносе занося две средние чашки, одна из которых предназначалась для тебя, Дзено без зазрения совести ее схватил и тут же сморщил нос после первого же глотка; Тетте задумчиво постучал палочками по опустошенной миске, вылавливая покачивание твоих удаляющихся на кухню бедер, пока ты причитала о безмерной наглости привилегированных.
○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○
Обескровленная, обесчестенная, униженная, ты опустилась на асфальт одного из уличных закоулков школьных коридоров, выходящих во внутренний двор: отныне о возвращении в семью ты могла и не мечтать, потому что думалось, что уже вся частная школа, построенная в элитном районе города, знает о случившемся меж тобою и тем, кто впервые вызвал в тебе подростковую, почти детскую симпатию — обычное предложение подольше задержаться в библиотеке, воспринимаемое тобою, как знак неочевидной взаимности, обернулось несмываемым позором; а руки его все еще чудились на краях заостренной юбки и затянутом до удушения школьном галстуке; и делалось все это им смеха ради. Тетте, сам скупой на проявление эмоций за обладанием неподвижной мимики, к твоим яркостям относился благосклонно и никогда не отчитывал, даже если доходила ты в истерике до крайности; но под слабым вечерним солнцом, заходящим за отведенные часы, ты представляла, как прилетает по коже звонкая пощечина, а Ищейки смотрят на тебя поныне с презрением — и ничего лучше ухода от мук совести, его не посетившей, тебе не придумалось. Опустившийся стеною ливень не остужал кожи: прикосновения чужие горели адской гиеной, и ни содранная кожа, ни стертое мясо уверенности в своей отличительности или в будущем не принесли бы; осквернением расценивался даже дружеский разговор с полом противоположным, а уж сближении, даже насильственном, не заходило и речи.
Тетте, как бы спокоен он не был и как бы не верил в твою благоразумность, не «находил себе места», по пятому кругу прогоняя изученную на каждую тростинку тренировку, не обращая внимания на жжение в мыщцах и пот, который сумел бы собраться в целые зловонные ведра; ты не предупредила, не сообщила, не посчитала нужным домой возвратиться, как благородная девица самурайского отрода: Суэхиро, знающий о всех опасностях своих службы и прошлого, поджимал пальцы ног, стоя в планке, потому что могли его воспрминания настигнуть и тебя, виновную только в своей принадлежности. Не стерпевши, какой бы воинской выдержкой он не обладал, и, обычно не склонный к рассуждениям о событиях, надумавший себе различные сценарии причин твоего отсутствия в теплой постели, которую когда-то он же тебе и обустроил: как бы Дзено не смеялся, нагло ощупывая девичью кровать, Тетте и сам тяготел к мягким игрушкам: Суэхиро, схвативши только свою катану, мерным, отточенным, тяжелым шагом направился по окрестностям: пока что Ищейки ему не нуждались.
Кафе не выглядело прибыльным: но, не привыкшая носить с собою пачки денег и заказавши лишь чай с каким-то неиспробованным десертом, ты довольствовалась и этим, потому что пространство было одиноко и не изобилывало людьми; об отце ты не думала, погруженная в самобичевание и продумывание, как же ты объяснишься не только перед ним, но и перед всем светом, уже ополчившимся против тебя: а может, получиться схоронить тайну...? Нервно перебирая края юбки, показавшейся куском короткой тонкой ткани, ты притронулась лишь к чаю, и глаза твои полнились ненавистью к ливню: хотя был он лишь отвлекающим фактором. Тихие всхлипывания, не заглушаемые стихией за тонким новым стеклом, раздались в мужской голове стенаниями полной боли. Тетте любил молчать и тишину предпочитал гаму: но переживания сами выливались из него рекою, и ты рассказала обо всем: скомканно, без подробностей о собственной глупой недалекости, так, чтобы не раскрыть ситуации сполна — участи своей и отречения от семьи: потому что Тетте многих традиций не забывал: ты боялась пуще огня и общественного мнения, каким бы оно не было. В Тетте разгоралось не только негодование — легкая зависть.
○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○
Но никто как будто бы и не знал: не ловила ты на себе ни взглядов осуждающих, ни слышала смешков за спиною, в каких проступала бы твоя ошибка наивной юности, обрекшея на ненависть к самой себе и своим жилам — ничего про случившееся не просочилась дальше, чем за стены пустой школьной библиотеки; у того, кто казался тебе когда-то человеком привлекательным, обе руки поддерживались тяжелыми гипсами; отнекивался тот, что по случайности глупой влез в уличную драку, опорочив честь семьи. Ты молчаливо за ним наблюдала из оживленной толпы, проявившей заинтересованность в новых слухах: юноша отвечал тебе поджатыми с ненавистью лицевыми мыщцами, про твое существование пытаясь забыть.
Дзено, как только просачивался твой запах в коридоры штаба: туда ты захаживала изредка, когда выписывал на то разрешение Фукучи и когда хотелось командиру проверить твои боевые навыки, прямой гарант взятия в отряд: или когда присутствие оставалось мимолетной тенью в комнатах родового поместья; Тетте почему-то затравленно отворачивал голову в обществе не только старого товарища, но и тебя самой — его долгом было защищать гражданских, а не их же калечить на потеху товарища-садиста, пожалевшего, что не смог присутствовать при «наказании» секретном. Сайгику кусал уголки губ, втягивая щеки, дабы не выдать тебе колкость, явно намекающую на непосредственное участие отца в судьбине ненавистника; но сохранились в Дзено еще человеческие черты семейника и тепло к своеобразной закадычной дружбе, потому сдерживал он язык за ровными белоснежными зубами, не раз страдавшими от трения меж друг другом, когда вот-вот звук легкие бы сжались от издавания членораздельных звуков.
Ты уткнулась головою в плечо отца, ставшего за последние несколько недель еще молчаливее, чем раньше: лишь благодарил он тебя вечерами, когда не задерживался в штабе, за ужин, и изредка посещал твои тренировки, подмечая отличный прогресс: ненавистью полнясь, мозг отдавал приказы куда быстрее привычного, отчего движения более стали походить не на танец, а на смерть несущее зарево. Ты приподнялась, утыкаясь носом в мужскую щеку без намека на растительность; повела, приближаясь к татуировкам под глазом; Тетте смешливо поджал нижние веки, легонько и ненавязчиво похлопывая по твоему оголенному бедру — зависти своей он не выдал бы, даже если от того зависела бы судьба всех Ищеек.