Реакции: Великий из Бродячих Псов

Примечание: на бред не обращайте внимания, у меня предсмертная агония😇

Персонажи: Дазай (яндере? + букако), Гоголь (янгире+камидере).

  Примечание: Мой господин и повелитель мой,
   Свободу обретаю лишь с тобой.

Дазай

   ♡ Переместись ты на год назад, отругала бы саму себя: ведь, как оказалось, твое положение в виде рабыни, сделавшейся хозяйкой, стало куда завиднее, чем ты себе представляла в первые дни, проведенные в отдельной квартире Дазая: некоторое время он все метался между комнатой в общежитии Агенства и квартирой на окраине города в спальном районе, в каком твои крики все равно не были никем услышаны: но как только ты познала свою власть и место в сознании своего поклонника, то сразу же начала тем заметно для него самого пользоваться: по одному твоему зову Дазай в мгновение ока оказывался подле тебя и выказывал всю свою несуществующую в его сердце любовь, нежно облизывая твои колени и ставя себя в роль подчиняющегося, пока ты превращалась в роль доминирующую: конечно же, такая перемена не произошла без некоторой доли воспитания со стороны избранника не по своей воле, но сознание твое так переменилось, что ты будто забыла обо всем, что делал с тобою Осаму на первых порах вашего подстроенного с его стороны сожительства.

     ♡ Дазай прилипал к тебе банным листом сразу же, как только ты появилась в Агенстве, вынужденная поступить на службу Директора из-за внезапных жизненных обстоятельств: расставшись с человеком, который даже спустя несколько месяцев в твоем сердцк занимал роль довольно важную, ты оказалась полностью погрязшей в долгах именно из-за него, решившего облегчить себе жизнь и возложить на тебя свои трудности: но ты, ведомая помутнением любви, не винила его и пыталась справиться со всем сама; Дазай в последствие не раз упоминал о том, что слаще всего ему было вновь пременить навыки, заработанные годами в Мафии. Директор, как и все Агенство в целом, принял тебя довольно радушно, с долей жалости в глазах: ты никому не рассказывала об истинных причинах задолжности и все время обвиняла саму себя, что еще даже не в тридцать лет задолжала довольно крупную сумму денег: Дазай с легкостью видел твое вранье и не брезговал наедине давить на тебя со всею серьезностью, вызванной его сочувствием к молодой девушке: проявлял он его наигранно ко всем, чтобы получить расположение и подтвердить статус угодника, но в твою сторону оно проявлялось с неведанной силою.

   — Дазай-сан, вы можете замолчать? Пожалуйста, — попыталась ты ответить максимально учтиво, но с присущей долей дерзости, лишь бы Осаму не трогал тебя хотя бы в рабочее время: спустя некоторое время ты закрыла глаза на то, что он постоянно петлял за собою по потемкам в направлении твоей квартиры, которую еще не успела ты сдать в качестве залога, на то, что он постоянно пытался вытянуть тебя на вечерние прогулки, на то, что он специально приходил под дверь твое жилья выходным утром, в состоянии не самом адекватном, лишь бы ты проявила к нему заботу и бесплатно накормила тем, чем питалась сама, хоть рацион твой и был довольно скуден; но никак ты не могла молчать, когда Дазай намеренно отвлекал тебя от единственной возможности прокормить себя и не быть расстреленной представителями тех мелких криминальных организаций, в которых бывший молодой человек успел не то, что занять, а по-настоящему своровать суммы и «спустить» их на развлечения: ты, конечно же, в этих его увлечениях не учавствовала и никак не могла понять, как за одну неполную ночь и куда можно было потратить более миллиона йен.

   — Ну-у, □... — протягивал Осаму, прекрасно зная о том, что такая интонация его бархатистого голоса тебя раздражает даже больше, чем его непрекрающееся присутствие над твоей головою: Дазай получал наслаждение от того, что днями стоял над тобою и отбрасывал долговязую тень на весь рабочий стол с разбросанными на нем рабочими отчетами и стикерами с важными примечаниями; даже Ацущи такая внезапная перемена напрягала, и он иногда просил своего второго наставника сесть за работу, лишь бы тот не пугал в Агенстве абсолютно всех своими молчанием и наблюдением; уходил Осаму лишь тогда, когда ты со всей небольшой силы: но он специальео скорчивался от нее так, будто ты была мужчиной-бойцом: била в причинные места, осведомленная о том, что для такого, как Осаму, они являлись его самой большой гордостью. — Как же я могу молчать, когда передо мною такая прекрасная леди, заботливая, учтивая, настоящая христианская матерь божья, — все не останавливался Осаму, выдумывая тебе имена и эпитеты самые разные, нередко переходящие грань дозволенного: но ты уже как месяц назад рассудила, что если бы Осаму нашел в тебе свой сексуальный интерес, то давно бы воплотил свои желания — а его болтовня была направлена лишь на то, чтобы получить твою реакцию, потому что нередко, поглощенная стрессом от долгов и работы, ты воспламенялась вмиг и также быстро утихала, тут же извиняясь за свою несдержанность: все вокруг понимали твои проблемы и никак на это не обижались, кроме Осаму, воспринимавшего твой гнев, как прямой удар в замершее сердце.

   — Вам хватит и нерабочего времени, чтобы наговориться, — подметила ты, в задумчивости перечеркивая криво написанное слово, не отражавшее в полной силе недавнее задание, проведенное совместно с Рампо: Дазай, когда ты только направилась к Великому Детективу, смотрел отчего-то странно напряженно до той степени, что по макушке у тебя прошлись неприятные мурашки как тогда, когда ты увидела полную сумму своих задолжностей, равнявшуюся более, чем трем миллиардам йен. — Все равно увяжетесь за мною.

   — А если не увяжусь? — тут же парировал Дазай, перекатываясь с одного конца дивана к другому: даже с небольшого расстояния ты слышала его восклицания так, будто кричал он тебе в самое ухо, и взгляд его будто проходил через тонкую ширму, какой были прикрыты все места для принятия посетителей Агенства: самым частым гостем там являлся Осаму, то спавший, то евший, то слушавшийся музыку: хотя иногда тебе казалось, что он надевает наушники для виду, а на самом деле подслушивает любой твой разговор с коллегами, потому что полутомный взгляд его никогда не отрывался от ваших фигур — в особенности, от фигуры с тобой разговаривающего.

   — Тогда я буду тому рада, — с прищуром ответила ты, будто довольная ситуацией в перспективе; настенные японские часы, висевшие над самой дверью в кабинет детективов, пробили полночь: ты всегда оставалась в Агенстве до самой ночи и приходила к пяти утра, дабы наработать себе часы и получать нередкие премии, какие Фукудзава все равно бы выписывал тебе, лишь бы помочь с жизненной канетелью. Дазай же будто знал о каждом твоем передвижении: он следовал за тобою до твоего дома, располагавшегося в противоположной от его стороне, под видом охраны от ночных преступников, и всегда приходил даже ранее твоего минут на десять раньше, нередко засыпая прямо за твоим столом, распологавшимся рядом с его собственным, за каким его никто и никогда не видел: что же он делал в твоих ящиках, в которых ты иногда замечала странное передвижение личных предметов, даже Бог не ведал.

     Ты остановилась у входа в кабинет, поправляя недорогую искусственную шубу на плечах, до того висевшей на спинке твоего стула: в свои владения входила поздняя осень, обычно выдававшаяся для Йокогамы ветренной и слякотной. Когда ты не заметила пронырливого Осаму за своим плечом, ты обернулась к диванчику: он сохранял прежнее положение, сложивши руки на подлокотник и на них же свою голову, похожий на снежного барса в ожидании его добычи.

   — Вы идете? — спросила ты, зная, что Осаму всегда нарочно задерживался после окончания рабочего дня на несколько часов, лишь бы помешать твоей персоне с бумажной работой: ты воспринимала данные жесты не как проявление странной привязанности, а как обычное желание потерянного человека найти одно из многочисленных развлечений; да и Рампо говорил, что Дазай совершенно одинок, как и все в Агенстве: и намекал Эдогава тебе на то, что ты своим появлением оказала на Осаму влияние такое, что он перестал водить приторную дружбу даже с Ацущи или Куникидой: Осаму будто закрывался в себе и видел собеседника только в тебе, которая все никак не хотела принимать его больше, чем за игрушечного врага. Дазай пожал плечами:

   — Не буду увязываться, если ты этому будешь рада.

     Ты поджала губы, потому что тебе вдруг сделалось стыдно: интонация Дазая пробуждало в тебе чувство вины, будто сказала ты что-то до глубины души оскорбительное: да и сам Осаму сжимался, прикрывая глаза, на которых поблескивала еле видимая влага; ты легонько кивнула и вышла, не имея рвения оправдываться за то, что не хотела вновь ощущать на ступнях носки его длинных туфель.

      Но пойти за тобою решил господин еще более, чем Осаму, отвратительный, имевший намерения, в отличие от мнения Дазая о себе, в корне несветлые; дорога до обветшалой квартирки, снимаемой тобою на последние деньги, какие только ты нашла на банковском счету, занимала у тебя всегда не более двадцати минут, особенно когда сокращала ты путь через длинные японские переулки: только с Дазаем маленькое путешествие обычно растягивалось на сорок или около того минут, потому что мужчина все пытался утянуть тебя то в одну, то в другую сторону, находя веселье в том, чтобы зимой поваляться на снегу, весной сорвать несколько фруктов с дерева в чьем-нибудь личной саду частного дома, летом окунуться в окружающее Йокогаму море и там же пытаться утопиться, осенью облюбовать ступеньку местного супермаркета и начать пересказывать тебе вычитанные им книги, большинство из которых представляли собою справочники по самоубийству или философские размышления о смысле нескончаемой жизни: но сейчас, чувствуя на себе взгляд склизкий и мерзкий, не обладая достаточными боевыми способностями и должным даром в физическом отношении, потому что он был направлен скорее на создание ментальных трудностей, ты молилась всем буддистским богам, желая лишь, чтобы Дазай наконец увязался за тобою.

     Как только твою непрочную голову перехватили и прижали к грязной стене одного из запрятанных во тьме домов, ты не нашла себе в силы даже прокричать позорный зов о помощи: ты лишь шептала имя Осаму, находя в нем непонятное утешение; и когда чуть ли не в тебя, полунагую, без шубы предоставленной всем осенним ветрам, но целую сексуально, прошлась пуля в ногу недоброжелателя, ты тихо вскхлипнула, опускаясь на уличные камни, покрытые тонкии вечерним инеем, под твоей фигурой тут же прохрустевшим и сломавшимся от небольшого веса.

    — Ты рада? — спросил Дазаю с улыбкой немного садистическою, присаживаясь перед тобою на колени и там же пачкая светлые брюки, пока недоброжелатель в исступлении пытался уползти с места преступления, волоча за собою простреленную голень и оставляя на промерзшем гравии кровавый след: на него Осаму не обращал никакого внимания, схвативши твои оледеневшие пальцы в свои теплые бинтованные ладони и вынуждая тебя своим расположением летящего духа выдавить из себя:

    — Спасибо...Прости, что я так...

     Дазай похлопал тебя по голове, как милую собачонку, и накинул на плечи тонкое пальто, прикрывая открытые ключицы: и тебе не стоило думать о том, что все случившееся было подстроенным представлением, дабы ты осознала всю опасность отсутствия бывшего авторитета рядом.

    ♡ — □, я так скучал! — подпрыгнул Дазай с твоего места, пробуждаясь от короткого сна: было около шести утра, потому как утром ты немного задержалась, все пытаясь вычленить из приготовленных заранее костюмов более подходящий для ранней зимы: с того момента, как Дазай показал тебе свою готовность в полной защите твоей фигурке, ты стала принимать его за доверенного друга и относилась к нему с большей благосклонностью, чем раньше: он же почувствовал некоторую свободу и расширение круга своих возможностей, потому любое долгое касание, исходившее от него, переиначивал тебе на дружеский лад: но Рампо знал о его нетактильности и о том, что друзья никогда не обменяются более пяти минут, когда один из них в прямом смысле слова вжимается в фигуру другого: но получив однажды от Осаму больное сжатие его запястье, после которого остался несходивший несколько дней синяк, благоразумно «закрыл рот», не ведая тебе своих опасений: он расценил действия Осаму как попытки завоевать твое сердце, будто ты сделала из Дазая мужчину верного: но Фукудзава всегда твердил Рампо о том, что любой человек способен к внутренним изменениям, потому Детектив оставил всю ситуацию на ваше в ней разбирательство. — Почему же ты задержалась? — вопросил он вдогонку, когда ты еле как выбралась из кокона его рук, будучи без поддержки хотя бы Ацущи, который всегда с некоторым смущением, но отгонял нуждающегося в твоем теле мужчину, и направилась к небольшой ванне, установленной в дальней части коридора из кабинета: в ней ты каждое утро поправляла наскоро нанесенный макияж с некоторыми неровностями, тут же возвращаясь на рабочее место и погружаясь в рутину до того момента, как не приходил Доппо: он был вторым наиболее пунктуальным после тебя и, на удивление, Дазая, потому приходил ранее других коллег и тут же начинал зачитывать тебе план на день, от которого валявшийся в противоположной стороне Осаму надувал губы в разочаровании: но он все равно никогда этот план не выполнял.

     Как только ты заимела его в качестве своего друга, оставив предрассудки насчет раздражающего характера, он тут же возжелал, чтобы ты всегда обращалась к нему мило и нежно «Саму»: и каждый раз, когда ты осекалась, даже если состояли вы в обстановке рабочей или официальной, его небольшая поправка своего имени, перебивающая начатую тобою речь, звучала как прямой приказ более ни разу полного имени его не произносить: у любого другого человека от холодного тона все запястья покрылись бы липкими мурашками, но ты лишь игриво закатывала глаза и ласково произносила «Саму», будто являлась его надежной любовницей: даже если ты о том и не знала, он тебя в таком ключе и рассматривал.

   — Обычная утрення рутина, Саму. Ничего более.

    Он игриво прошелся по твоему запястью кончиками пальцев, усаживаясь прямо на стол, сметая некоторые из бумаг на пол, как домашний неприрученный кот: если бы ты жила с ним, под его опекою и защитою, не пришлось бы тебе более работать лишь ради того, чтобы отдать все кредиты, самой живя впроголодь, в холоде своих ошибок и домашнем одиночестве: но ты будто назло всегда игнорировала его слишком интимные знаки, потому что сам он в твою голову вложил это проявлением дружеских отношений, сама не готовая к началу чего-то нового после ужасного завершения старого, к которому все еще проявляла безмерную любовь, считая себя глупицей, разрушевшей воздушный замок фантазии.

   — И приятно ли тебе проводить утреннюю рутину в одиночестве, □? — Ты задумалась  что предлагал он свою кандидатуру на роль зарева: но расспрашивал он о любом возможном мужчине, который мог оказаться в твоем доме и в твоей, что самое важное для него, постели; ты неопределенно кивнула, кидая: «Вполне», головой утопая в отчетах, которые незаметно подсунул тебе Эдогава; от проявления в твою сторону внимания поджилки Дазая всегда начинали заходиться в тряске.

     Он скучающе обвел взглядом пустой кабинет, не на миллиметр не сдвигаясь с твоего стола: к таким его выходкам ты давно привыкла, потому предпочла игнорировать мужскую назойливость и приступить к самому важному занятию на последующую неделю, которая только начиналась в утренней зимней полутьме. Дазай, флиртуя и принижаясь, спустился к твоим практически голым, обтянутым в легкие белые с рюшами колготки ногам: несмотря на любой сезон ты, как бы потом не превращалась в «ледышку», следовала заложенному в тебе стилю, какой смешивал японскую милоту и официальность юбок, которые все равно были слишком коротки для работы в офисе: однажды Йосано даже подумала, что у тебя не хватает денег и ты ходишь в довольно поношенной годами одежде, потому повела тебя на импровизированный шоппинг: но когда смогла ты остоять свою позицию в том, что тебе просто-напросто в подобном комфортно, она смирилась, но все равно иногда оставляла под дверью квартиры коробки с новой рабочей одеждой и нередко заставляла надевать на себя брюки зимою, потому что, будучи врачем и довольно заботливой подругой, все равно беспокоилась за твое женское здоровье. Дазай же никак с твоими предпочтениями смириться не мог и, словно маленькую свою дочку, скрытно отчитывал, пытаясь вызвать в тебе утверждение в том, что одеваешься ты совершенным образом вульгарно и что так не следует расхаживать молодой, хрупкой, нежной девушке, какую он нередко называл цветком; практически каждый день, будто находя в том забаву, он, устроившись на совместном обеде напротив коллег и рядом с тобою, под столом сдвигал свою ладонь к твоим бедрам, незаметно и усиленно медленно, продолжая на устах держать легкую улыбку перед Куникидой и Ацущи, с которыми вы более наиболее близки: в Рампо Дазай замечал определенную тягу к твоей персоне, потому сократил ваше времяпровождение вместе, особенно наедине, к минимуму: и спускал юбку практически до колен, чуть ли не оставляя тебя нагой одним сильным, злостным рывком. С учетом того, что практически каждый день ты была уставшей от недостатка сна и непрекрающейся работы, ты по большей части не реагировала, лишь с легким раздражением хлопая сидящего рядом по ладони с заметными костяшками: даже это ты списывала на дружескую заботу, не желая с этим разбираться, прекрасно зная, что Осаму до твоего появления можно было заметить рядом с каждой «юбкой»: и даже если сейчас за ним подобного не водилось, этот его образ прочно устоялся в твоем сознании, не без помощи Рампо, в сердце которого личинками кроились беспочвенные подозрения насчет определенной степени одержимости твоим ликом Осаму.

   — Слишком коротко, □, — чуть ли не пропел Дазай, повторяя излюбленное движение уже наедине: и когда его костяшка обожгла тебя внутренним жаром, будтр у Дазая поднялась сильнейшая температура, ты вскинула ногу с легким измученным криком. — Прости, прости! — улыбнулся мужчина, лбом утыкаясь в ту часть бедра, куда и пришлась небесная кара: его тяжелое дыхание давило на бедную ногу еще больше.

    — Ты что делаешь, Саму? — с некоторым испугом спросила ты, потому что обстановка становилась слишком интимной и тягучей, как подгоревшая карамель: а время, пока Дазай рассматривал любую выемку ажурных колготок, приближалось к появлению Доппо: и ты знала, что идеалист никак не может опоздать хоть на миллисекунду.

  — Ничего, я просто... — Как только начал он свое объяснение спустя некоторое время благоговейной тишины, в кабинет, почти снеся государственную дверь, ворвался Куникида: он опоздал на целую минуту! И именно потому, как ты подумала, точно будет срываться сегодня на всех; Дазай отскочил от тебя и свернулся клубочком, как наглый кот или дворовой пес, на диванчике, избегая гнева Доппо, который прекрасно знал, что Осаму, на удивление для всех, не сможет прийти позже тебя: и гнев Куникиды за отлынивание точно встретится с улыбчивым лицом Дазая; а как только Доппо перейдет на тебя, потому что все в Агенстве считали вас лучшими друзьями, Саму в ярости натянет пальцы так, что хрустнут костяшки.

   ♡ А планы Дазая на твой счет все строились и строились: без видимых на то причин или помешательств психики, он сразу же, как только произнесла ты персиковыми губами первое слово в стенах Агенства, понял, что ты станешь его единственной любимой за практически двадцать три года тяжелой жизни; захотел он сделаться твоей собачонкой, каких ненавидел, а ты стала бы его заботливой хозяйкой: и только перед тобою он показывал бы свою жалкую животную натуру, стремящуюся к тому, чтобы взяли над ним полный контроль; конечно же, ролями вы будете меняться, если Дазаю придется воспитать или наказать свою милую кошечку: но в остальном, он будет тебе полностью предан и покорен — и думалось ему, что никакая женщина не смогла бы от подобного отказаться. Только подчинись ты ему и прими его в свое подчинение, в представлении Саму у тебя было бы все, о чем ты могла желать в затруднительном положении: выплата всех набранных не тобою кредитов, полное финансовое обеспечение: конечно, с некоторыми ограничениями в виде запрета выйти за пределы квартиры — но он готов покупать тебе все, о чем пожелает твоя душа!: страстный и красивый, как все дамы называли его, любовник, заботливый и добрый партнерами, временами жестокмй хозяин — если у тебя была склонность к принуждению, но многое о твоих сексуальных фантазиях Осаму не смог определить по твоему лицу, как бы не пытался.

     Зимняя ночь не радовала твоего глаза, скрытого под гурьбой летящего по воздуху снега; следуя вкусу Йосано, по вечерам и ночам ты облачалась в брюки, которые будто были полностью меховыми и грели твои трясущиеся от усталости ноги; в конце каждой недели ты посещала банковский автомат неподалеку от дома, дабы проверить сумму своих кредитов и положить на счет некоторую выплату: а сумма будто никогда не сдвигалась в сторону от трех миллиардов йен, сколько бы дополнительных часов в Агенстве ты не брала и сколько бы премий не получала. Быстро набравши на автомате все нужные данные, ты обомлела, тут же думая, что произошла какая-то ошибка: долги были погашены, а на счету появилось около пятнадцати миллионов йен. И сколько бы ты не пыталась вводить все снова и снова, картина оставалась такой же: не имея при себе тебе телефона, ты тут же сквозь бурю кинулась обратно в квартиру, пока Дазай, усевшись на очищенной под частью телп ступеньке, посмеивался твоему шоку: он знал, что ты, считая его самым близким тебе человеком, тут же в сердцах выскажешь ему все свое удивление и пожалуешься, что система тебя обманывает: но цифры не врали, и более трех миллиардов йен были оплачены Дазаем: не зря он «сколотил» капитал в Мафии.
   
   «Саму, это просто ужас!!!»

     Тебе показалось, что Дазай только и делал, что ждал твоего сообщения, потому что, несмотря на то, что он всегда быстро появлялся в сети, как только приходило сообщение от тебя, сегодня он появился раньше, чем ты успела моргнуть.

          «Что случилось???( =＾ω＾)»

    Тебя всегда раздражало, что он использует типичные японские стикеры, всегда подписывая следующим за тем сообщением, что ты до боли на это похоже: но в сложившейся ситуации ты не обратила внимания на попытки заигрывания и тут же, все еще поддаваясь влиянию эмоций, во всех подробностях расписала ему удивительное с тобой происшествие: но не подозревала ты, что его инициатором являлся сам Дазай, который думал, что, раскрой он все карты, тут же получит крепкую женскую любовь с твоей стороны и благодарность на всю жизнь с угрозой самоубийства.

     «Не бойся, это я оплатил твои долги(´ω｀*)».

     Ты замерла: он не мог быть миллиардером, исходя из его образа жизни, который хоть и был богаче твоего, но не там уровне, чтобы равняться с передовыми владельцами японских кампаний: и в Агенстве столько йен не мог заработать даже Фукудзава, бывший еще до твоего рождения на государственной службе.

   «Откуда у тебя столько денег?»

       Дазай ничего не ответил, в ответ «закидывая» тебе японскими стикерами с милыми кошками; ты от страха поклонилась муралу Будды, начиная бояться настоящей сущности Саму.

    В последующие дни Дазай сделался молчаливым и неразговорчивым, что в корне отличалось от его не находящего себе места характера: он продолжал следовать за тобою, в прямом смысле наступая на пяты и пытаясь ухватить тебя в свой паучий кокон, пока ты избегала с ним любого прямого столкновения: но Дазай находил любую возможность задержаться на тебе взглядом, положить ладонь на ногу, которую ты тут же отдергивала и без объяснений пересаживалась за стол Рампо, находившимся в некотором отдалении от Дазая: Эдогава, понимая твое смущение и нежелание сидеть рядом с бывшим другом, с ворчанием пересаживался, несколько минут перенося со стола все сладкое, что там было: или вдохнуть твой аромат, который, перемешиваясь с зимним морозом, напоминал ему симфонию всех японских цветов, в которых он не мог выловить ни одного определенного. Осаму был совершенно недоволен сложившимся положением дел: вдруг ты восприняла его за преступника, хотя он таковым и являлся: и еще ни одна женщина не отказывала его харизме. Ты разбивала кошачьими когтями его собачье сердце: и Дазай решился действовать радикально, в соответствии с составленным им планом, уже выводя твоим почерком заявлении на увольнение, которое следущим утром появится на столе Директора: а пока из наступающего вечера он должен «выжать все соки».

   ♡ Его сопровождение тебя до дома стало для тебя вынужденной мерой: запуганная его вечным присутствием рядом с собою, ты решила дать ему шанс восстановить свою репутацию законопослушного человека в твоих глазах: а Осаму никак не мог такой шанс пропустить, потирая в наибольшем кармане пальто морские веревки.

   — Ой, □, у меня небольшой казус, — посмеявшись, кинул Дазай, отлучаясь у уборную, пока ты, сидя на лавочке вокзала, укутанная и в свою шубу, и в его пальто: он мужественно отрицал, что пальцев на ногах уже не чувствует: посмотрела ему вслед, думая о том, что сообщать тебе подобное было совсем не обязательно. На ночном площадке не было никого, кроме вас двоих: идти в настоящий ураган до дома тебе не хотелось, потому пришлось бежать на вокзал, ожидая состав, шедший в сторону твоей обители; Осаму сторожил тебя даже в самом безопасном месте.

     Раскачивая ногами, когда Дазая не было рядом уже более десяти минут: хотя в подробности его казуса у тебя вдаваться не было желание, потому что не хотелось перебить разыгравшийся к ночи аппетит: ты судорожно перепроверяла наручные часы, неумолимо продолжпвшие свой ход; напряженная томным взглядом Осаму, ты готова былп сорваться с места сразу же, как только появится вдали нос несущегося состава. Вместе с ногами тряслись и руки: не от холода, а от психологического напряжения того, что твой недавно бывший и сейчас нынешний друг мог быть связан с криминалом: уже переживши опыт того, как мелкие коллекторы стучались в хлипкие двери общажной комнаты, ты не хотела повторять отпустившей тебя судьбы: как только Осаму погасил все задолжности, жить тебе сделалось легче и свободнее, если не учитывать его постоянное нахождение рядом с тобою и то, что он скрывал определенную темную сторону своей личности: тебе более не приходилось рисковать часами драгоценного сна и задерживаться на работе более положенного, если ситуация не обострялась до критического уровня опасности.

     Внезапный удар пришелся в самый висок: тело твое обмякло на руки Дазая, облизывавшего пересохшие от возбуждения губы: все мыщцы его плясали от ощущения того, что теперь хозяйка принадлежит ему.

      Раскрыть «сомкнутые негой взоры» удалось лишь по утру спустя два долгих дня, в течение которых Дазай не на шаг не отходил от твоей постели, какую он обустраивал специально для тебя: заявление о твоем увольнении покоилось на столе Фукудзавы, а Осаму рассказывал всем, когда появлялся в Агенстве на несколько минут, оправдываясь неожиданной болезнью,  идеально продуманную историю о том, что ты смогла с его помощью расплатиться с долгами и более не видела смысла оставаться в Агенстве: место твоего переезда он выбрал случайно, обозначив его Осакой; все грустно вздохнули и затаили некоторую обиду на твоб исчезнувшую фигуру, кроме Рампо: но как только поздним вечером в комнате общежития на него оказался направлен пистолет, совсем не шуточно и с настоящой угрозою, а также с придыханиями о том, что ты нашла в лице Саму настоящую любовь, отдав ему истерзанное сердце, Эдогава отступился от своего долга чести и молчал: его жизнь была ему дороже. Дазай посчитал своим долгом избавить тебя от надоедливых одежд и, дабы обезопасить самого себя, перевязать все твое безвольное дело режущей веревкой: шелковые ленты ты бы тут же разорвала в ненужные клочья.

      Ты вскочила с громким рванным вздохом, оказываясь тут же прижатой к ложе сильною рукою Дазая: он сидел на коленях у постели с надетым на шею блестящим, выложенным стразами ошейником: и будь у него хвост, он бы тут же им завилял, выпуская наружу слюнявый язык.

   — Хозяйка, вы проснулись!

     Ты в исступление переводила взгляд то с Осаму, с нездоровым восхищением на тебя смотревшим, то с своей обнаженной фигуры, мокрой и потной: в комнате было до сжатия легких душно, но по ногам все равно пробирался январский холод, проникавший из приоткрытого окна: неполный вид представлял тебе тот район Йокогамы, в котором ты ни разу с двадцать с небольшим лет не была; шелковые простыни создавали неприятное трение, а перевязанное веревками тело саднило от невиданного напряжения, с которым ты пыталась высвободить из оков хотя бы руки. Дазай переместился головою на твою грудь, тут же ее вылизывая, и бедрами схватил твои ослабевшие в плен: несмотря на всю его видную худощавость, ты не могла сразиться с ним ни в физической, ни в интеллектуальной силе.

   — Дазай, что, мать твою, происходит? — спросила ты голосом слабым и хриплым, и с твоих губ сорвалось бы еще больше нецензурных выражений, если бы промокший от возбуждения язык Дазая не прошелся по твоим зубам и приоткрытым губам; он улыбался, выдавая всем своим видом, что случилось с ним некоторое помешательство, о котором ты не подозревала.

    — Ваш верный пес решился действовать! — воскликнул Дазай, оглушая тебя громкой интонацией: до того он что-то бессвязно шептал и не переходил черты голоса: тут же начиная скулить, как самец в течке, потираясь о твои бедра своими. — Мне было очень грустно, что вы совершенно меня игнорируете и даже боитесь. — Ты с усилием хлопала полуопущенными ресницами, потому что только что пробудившийся мозг отказывался складывать в пустой голове единную картину нужных пазлов. — Вы привлекали к себе много внимания, делали это специально... разговаривали с другими мужчинами, что совершенно непозволительно! — Тереться он начал еще активнее, пытаясь укусить твои распоротые холодом ключицы. — Вы даже не замечали меня, думали, что я ваш друг...

     Ты молчала: а Дазай скулил по-собачьи, со всхлипами. 

♡ Как бы Дазай не пытался отыгривать роль глупого пса: и ты не знала, приносит ли это ему удовольствие настоящее или делает он это смеха ради: ты прекрасно видела, что анализирует он любое твое резкое движение, рваный вздох и неосторожное слово: по временам он принимал на себя роль хозяина, а тебя ставил в положение кошечки, начиная свое наказание. И методы у него были всегда совершенно разные до того, что ты никогда не могла предугадать его действий или триггера к применению силы; слывши дамским угодником, он, как оказалось, не гнушался трогать женщин, нередко уподобляя твои наказания собачьим игрищам. И нередко эти игры становились сексуальной пыткой: он заходился в возбуждении каждый раз, как только применял собачьи позы и касания насильственные, до боли в причинном месте жестокие и никогда не сладострастные: в твоем наказании он каждый раз видел случай по-настоящему тобою воспользоваться, не оставив кошке шанса убежать от разъяренного пса: легкий удар в пах, произведенный без всякой настоящей злобы, становился прекрасным звершающим актом.

     Саму, как ты пыталась перестать его называть: но он все равно стелился перед хозяйкою, чтобы услышать краткое к нему обращение: всеми беснующимися руками показывал, что совсем не хочет лишать тебя еды, воды и приторного общения со своею фигурой, запирая уже не на веревках, а на полицеских наручниках: законом в его доме и не пахло: но ты, своими непокорностью и нежеланием принимать на себя важную роль, принуждала его поступать так, как он сам того не хотел; каждый раз, как измученное тело падало на смятые Дазаем простыни, с небольшими кроподтеками и синяками, которые Осаму тут же начинал вылизывать, руки его гладили всю испорченную кожу с головы до пят: он извинялся и извинялся, но в его словах не было и капли искренности — вторая его личность возжелала твоих страданий, на которые ты сама себя и обрекла, оставаясь до некоторого времени в неблагочестивом социуме: Саму видел, что тебя хотели в самом прямом смысле этого слова; нутром чувствовал, что неприятны тебе окружающие люди и их взгляды, даже женские, какие взметались к оголенным под юбкою ногам; ощущал себя твоим верным рыцарем, защищающим ничего не понимающую принцессу, свято верившую в праведность окружающего обществу и в свою неприкосновенность: но она могла рухнуть в любой миг, чего Осаму боялся более всего — и могла пойти крахом по твоему собственному желанию, а не по принуждению, что злило собачонку; и он знал, что под твоим управлением он сможет искупить черноту души и найти новый смысл во служении обретенной хозяйки, когда та сама осознает свою значимость в существовании ее питомца: а Осаму никогда не кусал руки, его кормящей.

   — Саму, колени, — подозвала его ты, приказывая принять позу сидения, когда тот устроился в чем-то на подобии лежанки подле твоей постели: все происходящее более походило либо на затянувшуюся ролевую игру, либо на николаевской цирк; но со времен ты смирилась с своим предназначением и начинала Осаму контролировать до той крайности, до какой он тебе позволял: ведущую роль все равно занимает пес. Он подскочил, тут же выглядывая из-за бортика кровати и загребая в руки свисающий конец лежащего на тебе одеяла, дабы изобразить весь щенячий восторг; ты улыбнулась, подхватила кусочек недавно приготовленного им блюда: все же, твое влияние все еще не выходило за пределы комнаты заточений: и подбросила в воздух: Дазай тут же поймал его, норовясь облизнуть пальцы кормилицы; ты отдернулась, мотая головою — Осаму с грустью улегся обратно в лежанку, по временами пытаясь уловить тень твоего силуэта от стоящей на прикроватной тумбе лампадки.

  ♡ Дазай, безусловно, был в некоторой стезе тобою одержим: как только тебе дозволено было покидать комнату в его сопровождении и, как котенку, осваивать самые темные углы квартиры в спальнике, он тут же привел тебя в обитель его похоти: здесь хранились некоторые элементы твоей давней одежды: Осаму все еще агрессивно топал ногою, как малый ребенок, когда ты проявляла желание одеться как человек разумный: со странными разводами и попытками вывести с них какие-то старые пятна — дабы на том не заикливаться, ты отгоняла самые мрачные и мерзкие предположения об их происхождении; здесь же в кипах утопали написанные им не поэтическим слогом, а так, как умел, стихи на манер французских сонат о тебе: в них он расписывал то, как ты неблагонадежна и мила одновременно, как противно твое нахождение рядом с другими и как приятна, будоражуща твоя близость с ним; на стенах то под потолком, то у самого пола висели различные фотографии с твоим ярким выражением эмоций и тут же с ними — пометки с анализом: анализировал он всех и всюду, но ты стала для него наиболее интересным объектом рассуждения и наблюдения: того, что приносит тебе чувства наиболее положительные и светлые; всюду сочились его помешательство и приступ. Слов на его раскрытие тебе мрачных тайн не находилось: а ошейник на шее Дазая затягивался в твоих руках все сильнее, пока сам он «бодал» головою твою ногу, желая получить похвалу за свою глубокую любовь: только он воспринимал это глубокой привязанностью, пока ты видела это хронической болезнью его помутневшего рассудка.

     Главной твоею ошибкою стала попытка вызволить себя из плена его любви и восхищения; Осаму все равно продолжал появляться в Агенстве и старался как можно быстрее выполнить любые возложенные на него обязанности: Эдогава и Доппо поглядывали на него довольно странно, что вызывало в нем настоящее раздражение от их усиленного внимания, ведь все думалось ему, что его подозревают: и в то время, как он не находился в квартирке, а это около часа и иногда меньше, ты была предоставлена самой себе: наручники не давали полной свободы действий, но с трудом ты могла пройтись от одного конца комнаты к другой: а Саму сам совершил непроправимую ошибку, однажды рассказав тебе, как можно вызволить руки из наручников: и не рассчитывал он, что его советы ты используешь против него. Достаточно было сломать большие пальцы и почти до мяса стянуть кожу запястий, чтобы высвободиться из металла: с тихими стонами и мычаниями, спустя двадцать минут, казавшиеся тебе вечностью, ты наконец стянула с рук надоедливое железо: но ошейник с биркой твоего имени стянуть с шеи так и не получилось, потому ты сложила руки в молитве и, забыв о нем, ринулась к окну, вызволяя ногу из цепи: кожа слезла клочьями, принося боль нестерпимую. Но именно в ошейнике твоем и заключалась власть ненавистного Саму: он видел по нему любое передвижение и волнение твоего сердца.

   — Хозяйка, — раздалось за спиною грустное завывание, когда ты, выбившись из всех сил от недостатка еды и физической активности, упала почти замертво в одном из переулков спального района: не зная о местности практически ничего, ты скиталась по ней до самого вечера, не решаясь обратиться к одиноким прохожим: за любую беседу с обществом Дазай бы четвертовал тебя. Ты всхлипнула: надрессированный пес догнал бы свою добычу, сделавшись бешеным хищником. Его рука прошлась по твоей макушке, пока жертвенная слеза оросила землю обетованную и желанную: Осаму не потребуется много усилий для того, чтобы пережать сонную артерию. — □, — на его кулак наматывались твои растрепанные от попыток бега волосы, — я уже говорил тебе, что будет, если кошка почувствует свободу.

     И вновь вы поменялись ролями в придуманной им игре, доставлявшей ему удовольствие большее, чем подчинение природной его жестокости.

      Осаму не хотел причинять боль хозяйке, возжелал оставаться ее верной слугой: но никак не мог он перетерпеть такого неуважения в сторону благодетеля, и пришлось прибегнуть ему к изжившим себя методам, каким когда-то учил его Мори: психологическое давление и, что он считал для тебя высшей мерой наказания, отсутствие физического контакта: теперь питомцем стала ты на неопределенное количество времени, пока не осознаешь глупости всех своих проступков: а именно то, как ты нарочно выводила его на ревность и заставляла идти по пути кровавому, как ты провороцировала всех окружающих, как погружалась в уныние, не замечая его вселленской заботы о твоем ослабевшем разуме.

    — Кошечка, — подозвал тебя Саму, устроившись в изголовье кровати: ты, теперь занимая место в лежанке около постели, тут же подскочила и устроилась между его бедер: Дазай загодочно улыбался, доставая что-то из-за подушек, которые теперь по праву ублажали его голову тихими ночами; ты молчала и не смела поднимать взгляда без команды хозяина. — Закрой глаза. — И ты тут же послушалась, смыкая веки: командам его ты начала подчиняться сразу же, как только возвратилась в ненавистную комнату: после попытки возвращения к нормальной жизни, раны твои разрастались с новой интенсивностью и даже спустя несколько месяц продолжали отдаваться пульсацией по всему израненному телу: Осаму жалел тебя после своего приступа праведного гнева, но все утверждал, что по-другом поступить он никак не мог: и заверял также, что делает это лишь ради твоего принятия его сущности, а не из своих садистических настроений. Как оказалось, Дазай был мастером убеждения и переиначивания твоих взглядов: сейчас ты походила на смиренное животное, а не на буйного когда-то человека, его бесценной хозяйки, не принимавшей его собачьей сути. По раскрытым губам прошелся палец, но не был он теплым или бархатистым, как у Дазая: это был палец мертвенный и ссохшийся. Глаз ты не открыла. — Должник отплатил по заслугам, — засмеялся Осаму, легким толчком заставляя тебя раскрыть глаза: и этот палец, и это кольцо ты узнала; а Саму ожидал благодарности.

   — Хозяин, благодарю, — всхлипывая от наигранного счастья избавления от прошлого, поклонилась ты туловищем, все сильнее зарываясь головою в мужские неподвижные бедры, прикрытые лишь тонким одеялом: с приходом поздней весны в квартире сделалось немного приятнее, потому что ты единожды пожаловалась хозяину, что кошки ненавидят духоту: и теперь дышать стало свободнее, а жить запретнее. Равными вы никогда не были и не будете: но пес мог позволить тебе сделаться его хозяйкою, как только ты сполна отработаешь все свои упущения.

  ♡ Дазай лизнул твою испещренную шрамами его ножей голень: пресмыкаться было в его природе. Своими послушанием, доступностью, а также готовностью взять на себя вче домашние обязанности: Дазай все еще оставался довольно ленив и неповоротлив, не смысля ничего в ведении уютного быта: ты дослужилась до момента, когда руки его с нежностью проходились по шее, а иллюзорный хвост покачивался из стороны в сторону от твоих восхвалений Дазая в любом из планов: особенно его удовлетворяло то, что ты называла его лучшим своим любовником и единственный: первого давно не было среди числившихся живыми, потому Осаму нравилась одна мысль о том, что только домашная собачка может доставить тебе головокружительное удовольствие. А когда уже ты начала принимать все его нкбольшие подношения, как собака приносит хозяину брошенную палку, глаза его наполнялись настоящей нежностью, какую он только по-братски испытывал к Сакуноске: он все шептал, иногда пребывая в состоянии бреда, что не может потерять тебя ни при каких условиях — потому что потерял уже всех.

   — А Куникида сегодня... — загадочно начал Осаму, желая выведать в тебе хоть долю интереса к случившемуся сегодня происшествию: а ты знала, что будет, если ты проявишь внимание к другой фигуре.

    — Мне интересен только ты, Саму, — парировала ты, желая заполучить расположение пса, поглаживая того за ухом: он не то промурчал, не то прорычал, потираясь щекою о твое предплечье: вновь он забрался на твою постель, желая вместо ужина заполучить тебя. Ты не осознавала точного своего положения: не то ты была для него матушкой смиренной, занимавшейся домашними делами; не то хозяйкой-любовницей, доставлявшей ему наслаждение обтянутыми в чулки ногами: спустя некоторое время твоих вздрагиваний от весенней прохлады, он дозволил тебе носить нижнее белье и чулки: потому что они пробуждали в нем желание зверинное; не то верной подругой, ставшей его наркотическим опьянением, ради которого Дазай погружался в пучины охватившего его безумия: еще ни одна девушка не впивалась в его глотку настолько, чтобы ради нее он готов был подчиниться, являясь натурой непокорной.

   — Ты только моя, □.

     И вновь он зашелся бредом, и вновь забыл он о ведемой им игре с наиболее привлекательными ролями: он был слугой и псом — ты была хозяйкой и кошкой.

Гоголь

    ♡ Николай всегда называл тебя ласточкой, пока ты совершенно не ведала о его присутсвии рядом с собой: да и если бы у тебя была на то возможность, ты бы никогда не пожелала встретиться с ним поздним осенним вечером на окраине придуманной тобою свободы: ты никогда не была, закованная в обязанности перед семью, и не будешь, прикованная к Николаю, свободна: и он это знал и тем пользовался, пробуждая в себе ненависть к факту твоего существования и благодарность Богу за твое рождение: без тебя он бы не познал себя.

      ♡ Федор хранил тебя, как орлиную зеницу, чувствуя себя обязанным перед твоим почившим отцом, обрекшим себя на адские муки: ты не знала, что их связывало, но Достоевский то ли приходился тебе дальним родственником по забытой веками родительской линии, то ли вел с твоим отцом грубые интеллектуальные игры: впрочем, когда отец оставил тебя на съедение миру, избавивши себя от бремени великого ума, не нашедши в том никакой пользы для продолжения жизни, а мать подалась в странствия, не желая брать на себя ответственности за твою жизнь, предложение Достоевского тебе, потерянному подростку, оказалось наиболее выгодным вариантом для выживания. Отныне ты присутствовала в организации в качестве мелкой помощницы и помогала всем, кому только могла помочь: для Федора ты стала вторым Иваном, выполняя все поручения по быту и уходу за главным; для Сигмы ты стала кем-то вроде друга, почти еженедельно помогая ему справиться с накопленной в Казино работой; а о Гоголе и говорить ты не хотела, потому что он принуждал тебя к переживанию тех эмоций, какие ты не любила: его довольством было раздражать тебя, надоедать тебе и даже приставать: если это можно было так назвать — но проявлял он к тебе знаки внимания, схожими с романтическими, и ты боялась зрелого мужчины, заинтересовавшимся неопределившимся подростком. Гоголь не играл и в своих намерениях был полностью серьезен: а ты видела в нем баловство садиста и постоянно сбегала под крыло Федора, от чего Николая по-детски надувал потрескавшиеся губы и все равно продолжал за тобою следовать, ведомый своим больным рассудком. Еще ни одного существа он не возжелал так же сильно, как буйную ласточку: ты видела все его внутренности и понимала о нем куда больше, чем Федор — и в том была твоя ошибка.

   — □, а Дос-кун твой папочка?! — чуть ли не каждую вашу встречу вопрошал Гоголь, начиная с того ненавистную тебе беседу: ты закатывала глаза и никогда не отвечала внятно, потому что все время погружалось в прерванные им дела: как помощница, ты нередко возлагала на себя уборку в личных покоях Федора и обожала расставлять его книги в алфавитном порядке: читал он много и томно. Николай всегда посмеивался, специально задевая расставленные тобою книги, сбивая те со всех полок, лишь бы ты снова и снова принималась за расстановку: ему нравилось наблюдать, как ты, ползая на коленях, подхватываешь корешки, на лике показывая выражение настоящей обиды. Твоим отцом мог быть только Николай: а Достоевский, каким бы другом он в представлении Гоголя не был, мешал сильнее даже Сигмы.

    — Ласточка, Сигма твой дружок, да?! — поднимал в удивлении брови Николай, как только появлялся в стенах Небесного Казино: он всегда выискивал возможность позлить не только тебя, но и Сигму; и чаще он любил пугать его ощущением непрерывного взора в спину, лишь бы тот поскорее удалился от твоей фигуры, принадлежащей только клетке николаевских рук: вне твоего нахождения рядом паранойя Сигмы ослабевала, потому как никто не беспокоил того тихими смешками в тишине кабинета, появлявшимися в пустоте пространства, а Гоголь не следовал за ним по пятам, потому как если Сигма не глядел на тебя, то был ему совершенно не интересен. Твоим другом мог быть только Николай, а о Сигме тебе даже и думать не следовало: по уверениям Гоголя, управляющий бросит тебя сразу же, как только перестанешь ты ему быть полезна: хотя Сигма никогда по-настоящему людьми и не пользовался.

  — Дорогая, а я твой любимец? — И это был самый излюбленный вопрос помешанного клоуна: никто, кроме него самого, не мог претендовать на твою неприкосновенность и девичье сердце: но ты будто назло ему пыталась полностью игнорировать его присутствие, ссылаясь на дела важные и неотложные, порученные самим главою; но Николай знал, что большую часть времени ты предоставлена самой себе. Он не следил: он наблюдал и оберегал ласточку от приближающегося покаяния за грехи юродивого предка: и пока ты будешь покорна, смиренна и будешь принимать его желания в отношении твоих тела и разума, он готов сложить к твоим коленям чужие глупые головы, глаза на которых на долю секунды обращались к тебе: но и при любом твоем рвении к свободе он ласково примет к своей груди твою отрезанную голову с обращенным к небу взором.

    ♡ Достоевский относился к тебе с особой благосклонностью, хотя ради подобного отношения ты и не старалась что-то делать: но найдя в этом отличное применение, ты не особо противилась его уважению к твоей незначительной персоне и считалв его своим спасителем не только от мира, но и от Николая, к которому Федор также не питал особой страсти, считая его падшим даже ниже, чем сам Демон. Именно исходя из этой устоявшейся связи, ты имела право на то, чтобы требовать от Достоевского не отдыха или отпуска, а успокоения души и тела: ты, находясь в Японии уже более года с момента принятия Федором, желала наконец отправиться в родные края и, возможно, посетить занесенную травою неухоженную могилу; и Федор дозволил тебе посетить малую родину, потому что на ближайшее время его план не предусматривал событий значительных.

  — И вновь ласточка бросает меня одного! — послышался шепот с другой стороны комнаты Небесного Казино, пока ты с беспокойством собирала самые важные вещи: желала ты улететь раньше, чем Гоголь прознает о твоем отъезде, потому как всегда, когда ты покидала пределы Казино или логова Достоевского, Николай превращался в капризного ребенка, не желавшего отпускать матушку в далекие путешествия: маточка обязана была оставаться подле своего ребеночка, ублажая его глаза и уши тихой колыбелью. Ты раздраженно выдохнула:

   — Мне нужно. 

     Николай, вставши в позу защитную, покачал указательным пальцем из стороны в сторону, тихо посмеиваясь, как делал всегда, когда ситуация его напрягала: спустя некоторое время ты начиналв подмечать в нем детали незначительные, но важные: он снижал голос, когда пробуждались в нем эмоции тяжелые и отрицательные, но повышал, когда тело проходилось волною возбуждения, вызываемого, кажется, абсолютно всем неправильным; он всегда покачивал головою, когда ты, по его личному мнению, говорила глупость, тебе не подходящую; он прикусывал губы, проходясь по ним языком влажным и разгоряченным, когда задерживалась ты на нем осторожным беглым взглядом более, чем на несколько секунд, когда в глазах твоих не пылала ненависть к его присутствию — чаще всего из-за усталости, но он воспринимал подобное, как прямой знак твоей симпатии: но даже если в тебе не было к нему нежности, Гоголь готов был пойти на некоторые уступки, если ты в последствие покоришься его намерению. Ты не могла покинуть своего Бога: а Гоголь во всех отношениях считал себя, а не Достоевского, твоим спасителем.

   — Как прискорбно, что мне придется сопровождать свою ласточку! — воскликнул мужчина, раскрывая полы плаща; взявши в руки легкий чемодан, ты уже готовилась встать и направиться на личный рейс, ожидавший твоего появления; но тут же провалилась в созданный под ногами портал, чувствуя каждый порыв ветра при перемещении на тридцать метров в направлении Родины. Гоголь крепко держал тебя в плене мускулистых рук, не выпуская даже во тьме плаща, когда пыталась ты вырваться и нанести ему небольшой удар: небольный, потому что любое твое прикосновение к его мокрой коже воспринималось им, как божья благодать и твое влечение: но все попытки были бессмысленны, и тебе пришлось смириться с положением перелетной птицы. — Прибыли! — заявил Николай, шатаясь и откланиваясь твоей ровно так же пошатывающейся фигуре; добрались вы даже быстрее, если бы ты рассекала воздух самолетом: но в ином случае Николай не увязался бы за тобою.

     ♡ Гоголь никак не мог оставить ласточку на съедение орлам без надзора за тем Бога; потому любые твои попытки остаться в одиночестве и погрузиться в былое, о чем свидетельствовал старый дом и располгавшаяся подле него отцовская могила без креста, оканчивались неудачей; Николай бесновался, с интересом рассматривая каждую незначительную деталь твоего детства, какое ты желала оставить лишь для себя одной и схоронить в тайне происхождения: но, затуманенный твоею личностью, шут желал узнать о тебе все то, о чем не знал даже Федор: ведь если бы тот обладал такой информацией, Николай с легкостью бы прознал каждую минуту проведенных тобою дней. Николай притрагивался к каждой малозначительной вещи, несмотря на твое возмущение: ведь ты запрещала их трогать, а он все равно поступал по-своему: и с интересом подбрасывал старые фарфоровые шкатулки, сохранившиеся от отца-коллекционера: ты чуть ли не заходилась слезами, когда они оказывались в опасной близости от земли, но Гоголь тут же вмиг возвращал их в свободное падение, наслаждаясь резвостью твоих сменяющихся эмоций. Когда ты устраивалась в детской кроватке, все еще подходившей размерам твоего некрупного тела, Гоголь, появляясь в тускло освещенном угле, ребячески дергал тебя за волосы, стараясь привлечать потерянное к нему внимание; ты тут же дергалась, отталкивая его плечами с выступающими от недоедания костями, на что он запрыгивал на тебя, как зверь, и пытался укусить: тебе казалось, что в один день он доведет тебя до такой истерии, что ты более не вернешься в Японию.

     Проснувшись по утру, ты не заметила ни Николая, ни следов его присутствия: не редко он проводил все ночи в твоей комнате, устраиваясь на краю небольшой жесткой подушке, обдувая твой затылок горячим дыханием и хмыкая каждый раз, когда твои брови сдвигались на сонном лице от ощущения внешних раздражителей; если уж и не было его при твоем пробуждении, то всегда можно было заметить оставшиеся на дереве грязные следы его белоснежной обуви, какую он специально вымазывал невесть в чем, чтобы сцена похожа была на одну из известных фильмов ужасов, или оставались на одеяле ошметки конфетти, какие он с громким хлопком, не силившимся тебя разбудить, выпускал в твою спящую фигуру; но сейчас не было ни того, ни другого. Подскочивши от напряжения и, отчасти, падения с души каменного груза, ты быстро накинула на ночнушку расшитый нитями халат, босыми ногами спускаясь по давно обветшалой из-за отсутствия должного ухода лестнице; с улицы, всегда молчаливой, доносились странные шорохи и скрежеты, заставлявшие тебя думать, что даже здесь Николай смог найти какого-нибудь несчастного и сделать из него выставочный экспонат.

     Но он приводил в порядок могилу, к которой ты за несколько дней так и не смогла подойти, следуя христианскоиу поверью о самоубийцах: теперь упокоение выглядело в разы лучше, будто и не являлось для тебя больным местом. Ты не знала, благодарить ненавистника своего или отблагодарить по-человечески: он никогда не делал чего-то от чистого сердца и даже в тебе искал любой способ развлечения больного воображения: а что смешного могло быть в том, что он, крутясь и извиваясь, сделал для услугу широкую и добродушную?

      — Спасибо, — тихо поблагодарила ты, кланясь головою, как привыкла делать в Японии; Николай прыснул и кинул что-то за спину.

     — Ну-ну, я же не совсем монстр! — Монстром он и не был; мучителем — возможно.

     На могилу ты смотрела еще более часа, сидя на протертых коленях; Гоголь великодушно дал тебе время одиночества. Отныне ты взглянула на Николая с другого воззрения, рассмотрев в нем зерно человеколюбия: а он того и добивался шутовской притворностью, выработанной годами наблюдения за человеческими патернами.

      Скрыться от Николая было невозможно: он следовал за тобою тенью по скрытым улицам небольшого родного города, оправдывая то родительской опекой: и его поведение могло бы быть таковым, если бы его касания не задерживались долее положенного при появлении в ночи незнакомцев, переходя в дела интимные и сокровенные; мужчина взял на себя ответственность, что было для него совсем нехарактерно, и все называл тебя своим сокровищем под охранной сказочного дракона, которое все пытается противиться благословению; не то твой дом, обитель ушедшего детства, влиял на него странно, не то уже приближался час, когда распрощаешься ты с последний оплотом здравого смысла; не брезгуя кормить тебя с ложечки: после еды тебе всегда делалось мутно и сонливо: как бы ты не сопротивлялась подобной глупости, он щебетал тебе о клетках и о ласточках, живущих в ограничениях, какие создают голуби: голубкой, конечно же, был Николай. Возвращению в Японию не суждено было случиться: а недовольство Достоевского угасало, когда все твои обязанности взял на себя Николай, не считая нужным перед Дьяволом оправдываться за свой приступ овладевания тобою: ведь, будь ты в надежной охране, долг Федора перед смертником будет прощен.

    ♡ По всему неприметному помещению разносилось твое мычание, перекрытое надежной тряпкой на подобие эротического кляпа; в голове раздавалась непрерывная пульсация алкогольного опьянения, вводившая тебя в состояние тошноты; в конечностях будто отсутствовали кости, и как только ты с трудом и присущей болью перевела на них взгляд, увидав открытые воздуху кости, тут же не смогла проглотить ком в горле и грозилась зайтись рвотой: Николай божился доставить тебя на базу Небожителей, но ничто в окружающем твое ослабевшое тело пространстве и не намекало на то. Николай появился внезапно, непривычно тихо, сокрытый в тени тусклого помещения: лишь одна тусклая лампочка под потолком являлась источником необходимого света.

     Гоголь никогда не был склонен к долгим продумываниям или составлениям глубоких планов, и все делалось у него спонтанно, на поводу разыгравшейся фантазии: и потому в отношении тебя он ровно также не обдумывал заточение глубокомысленно, считая долгом чести повязать вас нитью судьбы, согласилась бы ты на то или нет: ты стала первым человеком, связавшим его по рукам и ногам необузданной страстью, потому в свой первый и последний опыт похищения, если его можно было таковым назвать, он хотел вложить всю чувственность. Он не мог ни в чем разобраться точно, метаясь из одной крайности: ненавидеть тебя всеми нотами уставшей души и обречь тебя на свободу в мире загробном: в другую крайность: оставить тебя как трофей, награду, объект желаний и необузданной страсти, какой со временем полностью примет свое положение и, возможно, даже наскучит покорностью — но просыпалось в Николае убеждение, что ты никак не могла вызвать в нем смертную скуку; стала бы ты его отвлечением и отдушиной, пока вокруг в безумстве разрушается свет. Как бы ты не была для него дорога по-своему, он желал приносить тебе боль: она доставляла ему внутренне довольство и восхваляла его превосходство над рабынею; и Николай переломал бы тебе все кости, ампутировал все конечности, вырвал ослепшие глаза — но остался бы твой торс на его просевшем прессе, охлаждая мертвенностью бренногого тела. Николай винил тебя во всем, что только не происходило в его жизни, развернувшейся на сто восемьдесят градусов: в нем просыпалась типичная мужская ревность, отцовское желание сделаться твоим единственным собеседником, гнев сатаны на твое вольнодумство и нежелание принимать «подачки», сделанные им собственноручно: какое неуважение проявляла ты к его подношениям, спущенных с руки Иисуса!

     Подарки его всегда отличались оригинальностью и выдерживались в цирковом стиле, но никогда ты не могла раскрыть личности тайного воздыхателя, ублажавшегося на твое тело под воздействием крепкого снотворного; тебе не думалось, что один только Николай, проявлявший своим видом ненависть ко всему живому, значился ярым последователем театральных традиций. Наиболее частым содержимым подарочных коробок, содержавших в себе заводной механизм, оказывались части человеческих тел: самыми лакомыми для Николая были глаза цвета ночного неба: от чего каждый раз тебя начинало мутить, и желудок сводился до истомы; нередко там оказывались и романтичнын послания в виде детских безделушек и иссохшихся цветов, достанных будто из залежавшегося гербария: прекраснейшими для Николая приходились белые пионы, в кое-каких местах под лепестками украшенные красными узорами: но зная о твоем отвращении к подобному, узоры выведены были гримовой краскою, а не кровью, к сожалению шута.

   Так и сейчас подле не то койки, не то жесткой постели разложились ярко красные цветы: и ими же было усеяно закованное тело, не сумевшее высвободиться из оков, символизировавших свободу разума, чистого и бесприкословного. Жертвоприношение в его духе: и жертвоприношение ему же, возрождению Христа на земле оплаканной.

   — Мягко? — воскликнул Гоголь, усаживаясь в твоих ногах: они пострадаои ровно также, как и остальное тело, и в красном «мессиве» ты не различала ни пальцев, ни выпуклых вен: а о вырванных костяшках, небрежно перевязанных грязными, давно промокшими от пота сна бинтами речи и не могло идти. С характером Николая ты давно связалась тесно и прочно: лучшим выходом в безвыходье был запуганный кивок и принятие овладевшего им безумства. — Рад, рад! — И Николай болезненно надавил на то место, где раньше располагались колленые чашечки: сейчас то ли вырванные на корню, то ли раздробленные до пешинок: в состоянии продолжавшегося опьянения ты понять так и не могла: похожие сейчас больше на желе, какое у Николая всегда вызывало приступ мерзкой рвоты, с какой выходил и завтрак из человечины, и обед из животины. Со всей возможной нежностью, какую могли передать махровые перчатки, из твоего пересохшего рта с склизкими зубами была вынута тряпка-кляп.

   — Зачем?

     Если уж и придется тебе принять на себя символ забитой на скотобойне овцы, без помощи Федора благодетеля, тебе хотелось напоследок узнать причину: заинтересованность, восхищение, ненависть — все, что только могло послужить поводом.

     — Хочешь рассказик?! — Гоголь заходился настоящим волнением: все его жертвы, немногие из которых проживали больше, чем несколько минут, как бы их мучения шут не тянул, всегда задавали вопросы одни и те же, банальные и до сведения челюстей скучные: имя мучителя; и тут же заходились либо плачем, либо греховными оскорблениями, либо мольбами о сохранении их никому не нужной жизни; ты же полностью удовлетворила его внимание к твоей персоне, сделавши ход умный и рассчетливый. Ты кивнула: лучше уж было в последние часы прослушать тираду, чем ждать смерти в давящей тишине. — Потому что я тебя люблю. По-настоящему. — И сам Николай не знал: чистая христианская правда или сладкая, приятная загнанным дамам ложь; но твое незримое влияние он не мог отрицать, и только через твои мучения смог бы потянуть истину своего существованию. Расценил он тем образом: если уж понравится ему мучать тебя и доводить до предсмертной агонии — значит он таков, каким представляется в воображении доброжелателей; если уж в один момент рука его дрогнет и не сможет вырвать змеиный твой язык — он человеком родился и человеком и останется.

    Ты не рыдала и не кричала: уткнулась щекою в протянутую им руку и благовольно глаза прикрыла: хотелось выжить, будучи инвалидом до конца жизни.

   ♡ Любовь его, как он называл проснувшееся в нем чувство, проявлялась также, как и все остальные оставшиеся в нем чувства: с тихими смешками, сменявшимися краткими мигами вины и осознания глубинной истины аморальности, но с призрачной улыбкою; связал он сам себя, заперши в клетку морали человеческой. То хотелось Гоголю распотрошить тебя до основания, хотя потрошить в подобии тела было уже нечего, то желалось прильнуть к изрезанной, практически оторванной груди и произносить лживые извинения за то, что он так к тебе жесток: однако досталась тебе участь самая приятная из всех возможных, какие были только придуманы Николаем незадолго до того, как сорвать твои руки с плеч Достоевского спасителя. Вся твоя жизнь будто подводила Николая к роковому моменту осознания своей личности, потерянной и давно угасшей; ласточкой ты бы вспорхнула с его рук и пустилась в свободный полет, если бы не ведала над ним властью; но он все равно был твоим единственным Богом, как он сам себя нередко называл в твоем присутствии, и должна была ты полностью подчиниться его гласу и зову, как отец повиновался шепоту смерти.

     Исходя из достаточного знакомства и имением информации, ощутимой на собственной коже, о различных проявлениях Николая, жизнь твоя под его голубиным крылом, совсем не отражавшим сохранность мира, сделалась настолько спокойной и текущей по руслу, насколько могла быть в садистическом удовольствии: конечно, часы под благодетелью Федора были для тебя намного слаще, но, оставленная на съедение волку в волчьей шкуре, не скрывавшим в себе гнилостных опарышей желудка, ты решила справляться с бурными ненастьями самостоятельно и более не надеяться на помощь со стороны тебя оставивших: семья почила, Федор отринулся, Сигма запуган и беспомощен против шутовских нарядов; более у тебя никого, кроме самой себя, не было. Самым ненастным стало для тебя тяжкое передвижение: как бы Николай не пытался исправить последствия собственных увлечений: он вправлял кости, следуя известным анатомическим исследованиям, принося тем леденящую боль девятого круга — но ты в уповении молчала, словно язык твой отсох: ничего у него дельного не получалось, и кожа все никак не срасталась, как бы не зашивал он ее грязными иглами: ты все думала, что точно заразишься чем-нибудь смертельным на манер вирусного заражения: и потертыми нитками, походящими более на детские, чем на медицинские: они впивались в самое человеческое мясо, и каждый день ты ловила мгновение, будто они передвигались по самой крови, как микроскопические лейкоциты или подкожные муравьи. Стала ты похожа совсем не на ласточку, окрыленную и до экстаза милую, а на разукрашенную марионетку, нижняя челюсть которой отвисала до самого пола за отсутствием нужных для ее поддержания кожных тканей; Николай многое преувеличивал, но состояние твое было плачевно до той степени, что нередко он думал прекратить твои вынужденные страдания — но рука дрогнула единожды, и ублажался он в своей высокой теории да божественном начале налитого оскверненной похотью тела.

     Никто и никогда не учил Гоголя любви, да и не видел он ее в глазах самых родных когда-то людей, ставших, по его словам, стервятниками — то есть, птицами, наиболее Николаем презираемыми из-за нахлебнической сути: впрочем, как только заводил он об этом тему, то сразу же замолкал, становясь распятьем; ты же, желая получить достаточного расположения, неловко проходилась по седовласым волосам, неуверенная в правильности решения: и мимолетность походила на удар ласточкиного когтя, отчего глаза Гоголя наполнялись светом благонравным: но никогда ты бы не встала вровень ему и ласточкой бы никогда не переродилась — один он достоин был искупления христова.

♡ — Ласточка моя! — проворкал Николай, подхватывая твои руки в свои: пальцы твои все еще не до конца возратились в состояние прежнее, потому как Гоголь не брезговал ломать сломанное уже давнешне, потому ты всегда немного морщилась, когда нападали на Николая приступы любви неизмеримой — а случались они у него настолько часто, несколько раз на дню и на ночь, будто был он человеком на Земле самым тактильным. Крылья его расправлялись волнистым опереньем: нередко с тобою начали случаться галлюцинации, представлявшие Николая белым крылатым пятном; но о том ты ему не заявляла, потому как сразу же он решился бы избавить тебя от мучения дьявольского: а метод у него был выверенный, проверенный и не оставлявший надежды всяк туда входящему. Он покрутил головою из стороны в сторону, как шкатулочная балерина и на миг промурлыкал одну ему известную мелодию потерянной колыбельной: колыбельная была придумана когда-то твоим отцом, но давно уж позабылась на страницах биографии; а уж как Гоголь вызнал про нее, даже Федору было неведомо. — Хочешь ли ты познать очищение?

     Что значило в его представлении избавление ты понимала прекрасно: вечерами заходясь бредом, он рассказывал тебе о своей идее отречения от мира человеческого и окунания в мир греховной птицы: мол, только познавши смерть и пройдя через определенную на заре нашей эры черту, можно было бы по праву называть себя святым мучеником и отнестись к лику святых: а смерть должна была бы быть мучительной и приносящей страдания последние до тех пора, пока само сознание не решит избавить себя от оков пленения. А уж что он подразумевал под очищением, ты и понятия не имела: но определив некоторые особенности его мышления, уже могла предполагать, что сделается тебе еще больнее, чем прежде: а каждый день твой не проходил без боли даже тогда, когда Николай шершавым кончиком языка проходился по каждому слою застоявшегося гноя и засохшей нити, давно сросшейся с кожей и ставшей бесполезной. Он молча, с нездоровым блеском: хотя виделся он тебе всегда: не отрывал взора от твоих потускневших без дневного света радужек: в его доме, хотя его ты таковым назвать и не могла, не было ни окон, ни дверей: открытое пространство без лишних стен и ограничений. Капля истерического пота скатилась с твоей брови к самому подбородку: ты прикрыла глаза с потрескавшимися капилярами.

   — Если ты желаешь, Господи. — И кроме как к Господу нельзя было к нему обращаться: а иначе терялся весь смысл устойчивого представления.

    — Не нужно так бояться, милая, дорогая, преподобная... — зашептал он тебе в самую шею, руками пробираясь к ней же в желании пройтись по каждой выступавшей косточке и высунувшимся артериям. — Мы очистимся, причастимся, а ты получишь за то вознаграждение. — И рука его, теперь голая и настоящая, без капли притворства, ухватилась за твою шею: и ты, смиренная и покорная, ожидала нелегкой кончины беспросветной судьбины, пока мужские бедра упирались в ставшие бесформенными голени.

    И стоило покачнувшемуся маятнику рассудка догадаться, что в его понимании очищение значило полное физическое соединение двух тел: одного разгоряченного и во всей мере влюбленного и другого мертвого и до крайней степени потерянного. И ему было все равно, что ты являлась непорочной девственницей: духовно ты изменила знакомцу еще тогда, когда только взял тебя на руки сбежавший от ответственности в иной мир отец: а значит, за вызванную в нем зверинную ревность, не схожую с ревностью обычною, должна была перечеркнуть статус девы, сделавшись женщиной.

    — А теперь...награда! — вздохнул Николай, изображая около потного лица движения веера, пока под ним прогибался неустойчивый, отныне перемазанный жидкостями липкий матрас; ноги твои дрожали, пока под ними собиралась кровь и с открывшихся от резкости ран, и с места бывшей непорочности, отныне ставшим грязным. Из разрезанного пространства появился розовый бант, каким обычно наряжали кукол или одаривали маленьких девочек, считавшими себя сказочными принцессами; мужчина с любовью перевязал его на шее, перекрывая синие гематомы, легонько похлопывая тебя по бледной щеке, чтобы сохранялась в тебе должная связь с миром настоящего, пока ты погружалась в мир неприметного будущего. — Ты полностью очищена от пороков прежнего мира, — уложился он на тебя всем немалым весом, выбивая из легких последние остатки нужного до истомы кислорода, — а это значит, что отныне мы соединены духовно. — И палец его, искусанный тобою от внезапного страха: а ему только всласть была небольшая боль: ущипнул тебя за нос, выбивая из груди рваные хрипы.

  ♡ — Господи... — позвала ты хрипло, сжимая меж собою истерзанные укусами ноги до того момента, когда трение не становилось невыносимым: только боль возвращала тебя в реальность. Хотелось есть, пить, спать, ощущения тепла: но без Николая ты становилась беспомощной и более без него не представляла тяготения мирской жизни. К любой тобою произнесенной молитве, большинство из которых являлись стихами под сочинением Николая, Бог твой и повелитель, отец и искуситель обращался силуэтом полностью: и даже если не было его в окружении ободранных стен, неровно разукрашенных розовой краской и рисунками, схожими с детским баловством, ты знала, что он слышит и видит все, что ему адресуется и то, что лучше было бы ему не слышать: потому недовольства твои сгорали в глубине гортани и не находили выхода на свет. — Накорми рабу свою, — согнулась ты в поклоне: и хотелось и расплакаться, как потерянному светочу, и засмеяться, как актеру Арлекино: стала ты все происходящее вдруг воспринимать за большую затянувшуюся шутку.

     Николай знал о твоих предпочтениях в явствах и преподносил все, о чем ты и не смела просить; потому сразу, как перед налитыми зрачками появилась тарелка, а в отдалении приглушенно прозвучал хлопок, означавший сигнал разрешения, ты с оставшейся силою накинулась на кушанье, не используя рук: они не поднимались и не функционировали, будто онемевшие от сибирских влажных морозов. Гоголь зароптал: и прекрасна, и печальна была картина твоего подчинения, и, как только расправилась ты с подношением Господа, он тут же появился за спиною, проходясь носом по всей ободранной до засохшей крови спине: подразумевалось теперь очищение тебя единственной.

      Принимала ты купание редко, по большей части из-за того, что Николай не считал подобное увлечение нужным: оно приносило тебе расслабление, а держать рабу свою ему нужно было в узде и напряжении — по крайней мере настолько, насколько мог он быть в твою сторону дочернюю жесток. Потому как только Гоголь подхватил тебя на руки, изящные и с крупными венами, воспевая мыльную воду в искуственных пионах, ты тут же нашла утешение на руках благодетеля: добродетель из него исходила большая, чем из отцовского должника. Теплотою оросила тебя тонкая струйка водостока и наполнилось кровью запрелое сердце от горячки сидящего за спиною: он зализывал давно затянувшиеся шрамы, потому как новых все не прибавлялось, и вычесывал спутавшиеся колтуны в некогда шелковистых волосах, обретшими вид темный, с видными колтунами: и как же он забывал о достойном виде куклы-ласточки, за что обливался горючими слезами, сдвигая к высокой переносице светлые поредевшие брови. Пионы под девичьим телом ветвились, а перевязанные пальцы наконец избавлялись от засохшей на них грязи вечного ползанья и пребывания в постоянной грязи подвального помещения; с Господом, благодаря послушанию и принятию одержимости навязанной, открывался мир к тебе благовольный, когда игрушечный бант на тонкой шее затянул последний узел соединения господня.

     ♡ Гоголь любил не только наблюдать за тобою в моменты смертности, когда ты не раскрывала очей по несколько ночей, желая найти ненадежное спасение хотя бы в мире сна: и язык его облизывал твои смоченные его влагой губы, проталкивая в открывшуюся пасть капли спасительного питья; но и начал он придумывать с тобою игры самые различные, дабы порадовать любимицу дочурку: большинство из них представляли собою поддержание твоего ума в состоянии возможной адекватности, дабы не уподобилась ты его образу, или викторины, направленные на то, чтобы нашла ты в себе оставшуюся веселость, какой никогда не располагала: и, конечно, только когда Господь заводил шутку, могла ты рассмеяться до боли в першашем горле. Но как только берцовые кости срослись достаточно, а коленные чашечки стали напоминать костную массу, Николай решился на развлечение самое рисковое и наиболее веселое, какое он только мог придумать за ведение шутовской жизни: перед тобою открывалась дверь спасения, которого ты не искала издавна. И повелитель даст тебе шанс разыграть последнюю в колоде карту тузовскую; и господин окончательно убедиться в своей теории, ответ на которую нашел еще тогда, когда впервые волосы твои отразили лунный свет при первой же вашей неспланированной встрече в стенах сигминого дома.

   — Ласточка, я придумал для нас игру! — Ты оторвалась от собирания разбросанных по полу разноцветных камней: Николай нередко подкидывал из воздуха безделушки, дабы пальцы не обледенели с концами, а ты все еще была в состоянии выполнять самую малую работу потрескавшимися кистями: потому что если бы ты стала совсем ленива и неповоротлива, полностью покорившись жертвенности, ему стало бы в конец скучно. — Я буду охотником, а ты жертвой! — При этих словах он перевел указательным пальцем на дверь за собою, которая при его отсутствии или личном развлечении за стеною твоей комнаты всегда оставалась закрытой на несколько тяжелых крючков: сейчас через нее просачивался тусклый подвальный свет в предлинном коридоре, ведущим в неизвестные тебе просторы. Убегать от него не хотелось, потому как Господь твой прогневается: но и удовлетворить его тяги ты возжелала, чтобы и далее тянуть пресыщенное житье. — Все двери для тебя открыты. Некоторые ведут в свет, некоторые — в тьму. Выбор за тобою.

    И как только раздался негромкий хлопок, ноги твои, все еще недостаточно окрепшие, но наполнившиеся живительной силой, потянули туловище в нескончаемые призрачные потемки: сработал выработанный животный рефлекс, когда овечьи сухожилия прокусывались волчьими клыками. Пятнадцатая дверь — не та; все из них ведут во тьму греховную, манящую и пьянительную; и ты знала, что именно во тьме ожидает тебя волшебная коробочка сладострастного мучения; но и свет, означавший освобождение, таил в себе Николая: настоящего выхода не было. Тридцатая дверь — и последний оборот секундой стрелки: свет?

  — Иди, — прошептал Николай, без улыбки и услады глаз твоих: дневной свет мелькает перед полуослепшими от постоянной тусклости и небольших шрамов глазами; громкие трели птиц вызывают головную большую, чем от тупого приклада ухватки незаточенного топора, как когда Гоголь припугивал тебя тем, что раскромсает черепную коробку на мелкие осколки и схоронит из них каждый в собственной, туда их вшив; ты не двигаешься с холодного бетона под босыми стопами. Мелкие слезинки метания окропляют грязные ногтевые пластины, разорванные до пульсирующего мясного остатка; ты отпускаешь дверь, и та с тихим щелчком запирается на замок, ключ от которого хранится лишь у Господа. — О, Ласточка! — всхлипывает Николай, подхватывая наэлектризованное от бега тело, все еще разрозненное крупной дрожью. — Я человек.

   ♡ Конечно, ты не смогла бы стать ему равной, но не мог Николай отказать себе в удовольствие сделать тебя хоть немного похожей на самого себя до той поры, когда сама не возьмешь ты в тонкие руки бензопилы для нарушения главной заповеди: всеми остальными ты уже пренебрегла.

   — Подожди, подожди, я еще не докончил! — взвопил Николай, как только твои губы немного дернулись от неприятного давления на челюстные очаги; сам он был накрашен, как фарфоровая кукла, и мельком в твоей голове пронеслась мысль, что благодетель бы точно почувствовал к подобному проявлению мужчины отвращения: «А кто мой благодетель..?» Образ замыленный, темный и неустоявшийся: мужчина странный и тебе неизвестный, какого ты точно никогда за жизнь свою не встречала: да и не было у тебя жизни иной, кроме как в коленях Господа. Акриловая кисточка довершила последний штрих, оторвавшись от губ и полоснув небольшую полоску на щеке, которую Гоголь тут же растер в подобии алых румян; бантик на шее немного давил, а бархатное кукольное платье с нарисованной на нею ласточкой неприятно щекотало тело: но то было проявлением благоговения повелителя, потому не следовало тебе двигать языком глупым. Звуки он нередко издавал такие, какие похожи на голубиное воркованье, будто в глубине его гланд произрастали птичьи связки: — Отлично! — хлопнул мужчина в ладошки, тут же приникая накрашенными неровно губами к твоему лбу поцелуем Иуды. И тут же на всем остальном белым, как художественное полотно, лице начали проявляться следы его восхищения; вся ты была перемазана красной помадою, искусанной и будто не его собственной; все женские вещи у него были странные, но ты никогда не решалась жаловаться на то, что выглядят они довольно использованными; а если уж на одежде и оказывались странные следы присохшей крови, которую пытались стереть всеми возможными химическими веществами, ты на то и совсем внимания не обращала.

    Господь подал тебе руку, что вызвало в тебе непонятное отторжение: он никогда не помогал тебе подняться с колен, в которых покоились отныне металлические пластины: по совету одного неизвестного благодетеля.

   — Господь...? — вопросила ты, морщась и щурясь: без должной доли химической стимуляции боль преследовала тебя и поныне. Повелитель загадочно приложил указательный палец к промокшим от возбуждения губам, призывая к молчанию: ты покорилась и семенила за ним, с осторожностью переставляя друг за другом подобия ступней: вместо них у тебя теперь были передовые протезы. Подведя тебя к концу длинного коридора, двери тут единственной дубовой и алой, освещенный поставленными на пол прожекторами, Господь отворил ее медленно, с нагнетанием: открылся перед тобою мир давно потерянный, о каком ты и не могла вовсе вспомнить: вся жизнь твоя началась только с Николаем и там же и заканчивалась. На травянной пластине возвышалась могила старая, заношенная и неухоженная.

   — Знаешь ли ты его?

     Имя было до боли знакомо: но кто и что?

     Ты покачала головою, которой внезапно овладела страшнейшая мигрень: будто обрывки разбитой мозаики проносились перед глазом с длинным шрамом на все протяжение правой стороны лицы, прикрытой жестяной игральной картой. Господь хихикнул: как же хороши его методы и как прекрасны советы благодетеля, забывшего о путном долге. Глаза с длинными, приклееными на непрочный материал ресницами заслезились непроизвольно и бездумно; а ноги, обогащенные металами и деревом, подкосились, будто в них еще сохранялись нужные суставы; Господь похватил тебя под обтянутую тугим корсетом актрисы талию, взмахивая плащом; теперь открылась перед тобой комната, похожая на закулисье театра, в какой то в одном углу, то в другом разбросались сценические костюмы; а в середине, под самими софитами, покоилась и сцена, на какую вывели тебя нетвердою рукой.

   — Ты сможешь доказать мне свою преданность, — а преданность Господу для тебя стояла на самом первом месте и была важнейшей в дряблой жизни старухи, — если станцуешь на потеху мне!

     Раздалась мелодия Черного Лебедя: ты никогда ее не знала, но Господь нередко показывал тебе свою гибкость, в точности повторяя движения замученных балерин; и ты, трясясь и плача от саднящей пульсации, закружилась в движении неутолимом; Николай хлопал в ритм и прикрывал светящиеся наслаждением для него горьким глаза. Вскоре мелодия кончилась, а ты упала почти замертво: но поцелуй Иуды на коленях Господа возвратил тебя к покаянию.