Шесть ночей
Примечание: Останусь пеплом на губах,
Останусь пламенем в глазах.
I. Везде ты существовала мимоходом и так, будто являлась плодом воображения многочисленных знакомых: оставалась для каждого тобою встреченного приятным воспоминанием и кофейной пенкой по утрам, в то время как любые лица стирались из твоей недолгосрочной памяти — ты не могла припомнить даже тех, с кем разговарилась вчерашним ясным вечером, потому что повстречала подобий личности столько, сколько и чисел не знала; в практически каждый город стран первых двух линий ты приезжала всегда на несколько дней: не более четырех, потому что четверка ассоциировалась у тебя со смертью и скукой, как по японскии поверьям: посещала различные вечера и мероприятия, проникая туда под видом персоны важной, если же не получалось — все возможные в твоей жизни часы тратила на исследования забытых всеми улиц, пытаясь найти погрязшего в отчаянии собеседника: но никто из них не будоражил сломанного разума, и ты продолжала свой путь без цели и конечной точки: была даже уверенность в том, что за отведенные тебе лета ты посетишь весь доступные мир более сотни раз. И Йокогама должна была стать для тебя таким же перевалочным пунктом, из которого, как только сядешь ты в первый класс самолета, билет в который будет получен путем финансовых махинаций, сразу забудутся попавшиеся на терниях люди и события: но мир твой именно в Йокогаме перевернулся «с ног на голову», явив закрытому сердце первое в судьбе глубочайшее разочарование.
Ты всегда имела при себе маленькую, совершенно не дорогую брошь в виде сердца, сделанную из фальшивых камней: не соответствующая твоему статусу и сразу выдававшая в тебе простолюдинку, вися на самом видном месте, куда всегда опускались мужские взгляды, она была подарена самым дорогим человеком в твоей жизни, которого ты помнила более года — но сейчас даже его лицо стало для тебя черным пятном уходящей бездны, а голос оборвался, при каждой попытке вспомнить хотя бы звук превращаясь в не подхоящие друг другу интонации: ты не думала, что когда-то имела к нему чувства, но он единственный стал для тебя лучом интереса в серости мира — и временами ты винила себя за то, что эгоистичность вытеснила его из мрака прожитой жизни, а причиной вашего расстояния стала ты сама, когда-то не явившаяся на новую встречу: и в Йокогаме история повторилась с точностью, а заместо черного пришло яркое кареглазое: некоторое время погодя, из фигуры настоящего субъекта ты вспомнила только глаза: и лицо, и голос исчезли полностью, оставивши за собою пробел горькой усмешки.
В Йокогаме ты неизвестным даже для себя образом, погнавшись за бездомною собакою, «забрела» в подпольный бар, располагавшийся в самой неприметной части города и не пользовавшийся широкой славы: на первую ночь своего прибывания в городе ты решила не заводить новых знакомств, потому что уже ровно как через два дня у тебя намечался перелет в Лондон: а модных вечеринок в Йокогаме, по твоим сведениям, в ближайшее время не предвиделось. Люпин принял тебя добродушно в створки подвала одного из жилых домов: следуя яркой вывеске с графическим изображением, ты присела за барную стойку, сразу заказывая себе что-то, о чем ты потом не припомнила: позже последовало столько напитков, что вычленить хотя бы один было невозможно; в помещении, тускло освещенным и вводившим в неопределенное душевное состояние, кроме тебя был лишь один мужчина японской наружности, для своей нации довольно высокий даже в сидячем положении и тощий, обмотанный либо сотней, либо одним длинным-предлинным бинтом, располагавшийся на соседнем барном стуле: ты не рассчитывала занимать места подле, но будто сами непослушные ноги привели тебя к заморской статности.
Говорила ты по-японски неидеально, не проживши тут и двух месяцев, но в внезапной речи мужчины смогла различить отдельные отрывки слов, только после сложив в определенную картину:
— Вы как персиковый цветок, появившийся на дереве по весне...А ваша светлость ослепляет мое и без того плохое зрение...! — И как только ты нашла в его словах хоть что-то, похожее на заигрывание: а ты знала, как азиаты рассматривают иностраннок: точнее, не рассматривают — а прицениваются и желают похвастаться ими в случае удачи: тут же оборвала его, заговорив на английском с небольштм акцентом, неуверенная в том, что мужчина хоть что-то поймет:
— Я не говорю по-японски.
Он похлопал глазами: конечно же, он сразу разглядел в тебе не азиатскую натуру, но надеялся, что столь прекрасная молодая леди: по быстрой оценке, примерно его возраста: не является туристкой; как только к твоим рукам поднесли алкогольный коктейль, мужчина специально расправил плечи, заводя на иностранном с японским акцентом, немного шепелявя и не выговаривая «р»:
— Мое имя Дазай Осаму, цветок персика. — Ты нахмурилась от такой клички: а клички в твоем понимании давались только питомцам, потому раздражение невиданное возросло еще больше: покажись тебе Дазай, как он назвался, хоть каплю интересным, ты бы тут же приняла его заигрывания: но его довольно типичная внешность лишь с небольшими отличиями и отметинами в виде бинтов не вызвала в тебе ни грамма вожделения. — Что же привело вас в это Богами забытое место?
— Собака и скука.
Он вопросительно поднял негустые русые брови: впервые женщина разговаривала с ним так: либо ему отвечали со всеми флиртом и азартностью, либо парировали холодно, обрывая все возможности к дальнейшему общению, которое сам Осаму никогда и не рассматривал ни физически, ни платонически: ты же проговорила три слова легко, будто Осаму был твоим закадычным другом, и в твоем голосе: только в его воображении, потому что бармен, протирающий перед вами стаканы, не различил бы ничего из этого: смешивался весь спектр возможных эмоций, образуя массу совершенно новую и еще никем не изученную. Весь «напруженный» вид Осаму выдавал, что тот желал услышать продолжение короткой предыстории твоего попадания в обитель человеческого порока.
— Скука, потому что...она у меня пожизненная. — На твоих губах, подчеркнутых самым любимым цветом Дазая — персиковым — проскочила легкая ухмылка от осознания собственной беспомощности. — Собака, потому что она схватила у меня кошелек, и мне пришлось бежать за ней полквартала, пока я не выхватила его прямо перед входом сюда. — И Дазай, заслышавши о собаке, тут же в мыслях проронил: «Ненавижу собак», — но решил о такой щепитильной информации неожиданной гостье не рспространятся, потому что по его личному опыту практически все женщины перед бродяжками млеяли: и он был бы не прочь перед тобою отыграть этого самого бродяжку.
Своего имени ты так и не назвала: да и в голове Дазая, если бы он тебе на старости лет и вспомнил, ты навсегда осталась цветком весеннего персика: уж слишком Дазай любил это древо.
Заказавши себе еще около пяти напитков, желая растянуть их на ближайший час: идти тебе все равно некуда, и тебя никто никогда нигде не ждет: ты мимолетом ловила изречения новобретенного собеседника, говорившего одновременно и обо всем, и ни о чем: либо он так плохо изъяснялся по-английски, либо и правда «нес полнейший бред», твое немного разгоряченное сознание так этого и не поняло. Самыми интересными его фразами оказались разговоры о встреченных им по жизни дамах: тебя он уже через примерно полчаса перестал воспринимать, как глупую девицу, потому решил не пользоваться своими чарами в полную меру: а ты же показала себя с довольно мыслящей стороны, проявив некоторую неприязнь к женщинам, многие из которых тебп представлялись недостойными — и Дазай, впервые повстречавши того, кто не питает симпатии к собственным соплеменницам, никак не мог выразить собственную предвзятость к определенным группам, в чем ты полностью его поддержала молчаливыми кивками каждый раз, когда он говорил мысль и правда дельную.
— Мой друг тоже когда-то любил виски... — загадочно подметил Дазай в один из тех моментов, когда воцарялось между вами молчание: вы провели в Люпине уже более двух часов, и этому времяпровождению ты была рада — всяко лучше, чем провести очередной день в одиночествн, ожидая снисхождения. И столь небольшие ремарки о своем прошлом Осаму делал нередко, никогда не заканчивая их до конца: но ты и не рассчитывала узнать его ближе. Залпом осушив стакан, в котором на дно осели массивные кубики льда, ты оставила на стойке стопку японских купюр: даже в Японии ты нашла некоторве лазейки в банковских системах, которые спасали тебя от правосудия. Дазай порывался встать вместе с тобою, чтобы, подобно джентельмену, проводить тебя до дома, которого у тебя не было, и, возможно, остаться на ночь: с некоторыми недальновидными девицами, повевшимися на приятную внешность, он всегда «проворачивал» такую схему, будучи в своем роде тоже некоторым мошенником; но, удержавшись, он остался крутиться на стульчике.
— Спасибо, что разбавили мою скуку, — кинула ты, ставя ногу на первую ступень, ведущую к фонарному свету, пробивавшемуся даже через полуприкрытую дверь бара без посетителей. Дазай помахал рукою в твой отвернутый силует, будто ты могла этот жест заметить:
— Приходи завтра!
И тут же он перешел на «ты» и после остался в баре до самого утра, разговаривая бармена, помнившего его еще с его несовершеннолетия; ты, найдя комнату в неприметном хостеле того же района, засыпала с непонятной душевной тяжестью, пока в ушах звенел «цветок» — одновременно и фамильярность, и официальность.
II. И ты пришла: без особого желания и рвения, но посетила все таки Люпин, не найдя на вечер занятия более интересного, чем приглашение недолгого знакомого: в Йокогаме, по твоему мнению, царило такое уныние, что даже некрепкое шампанское развеселило бы тебя больше, чем начало японской весны. Пальто плечи не согревало, а в желудке не разрасталились лилии, когда-то им любимые и тобою ненавистные: но Дазай, имя которого ты, на удивление для себя, помнила даже на следущее утро, пробудил в тебе хоть какую-то живость: он представился нескончаемым фоновым шумом, в которым ты нуждалась еще со времени своего рождения: появление на свет ты временами и проклинала — из-за того, что родилась ты в совершенно скучном и неинтересном мире, где даже по поверьям о родственных душах этой самой отдушины не находилось, — и ему же молилась — потому что этот мир развил в тебе самые передовые качества, какие понадобятся тебе в других вселенных: ты уродилась ярким приверженцем теории нескончаемых людских перерождений в различных воплощениях.
— Что же с тобою случилось? — шутливо кинул Дазай, как только стук невысоких французских каблуков разрезал воцарившуюся в баре тишину, и ты спустилась в преисподню добровольно, оставляя пальто на предоставленном крючке на мрачноватой стене; присевши рядом с новоиспеченным знакомцем, ты, быстро прохрустев всеми пальцами: а Дазаю всегда нравилось слышать хруст человеческих костей: в точности повторила заказ вчерашней ночи.
— Представляешь, в Йокогаме даже нет достойных гейш! — специально со всею театральностью, который ты не училась, воскликнула ты, комично изображая руками веер японских гейш: приложив небольшие усилия, около трех часов дня ты проникла на закрытую вечеринку, с изяществои подделав все нужные для того документы — но даже эта самая вечеринка никак тебя не впечатлила и оказалась даже хуже европейских, хотя о японских гейшах ходили прекрасные легенды о их приверженности искусству: но, кажется, сквозь века даже ты знала об искусстве больше, чем люди этого направления. И обо всем этом ты рассказала Осаму, нарочно делая ремарки на то, как же сейчас испорчена любая система: во время твоих злостных комментариев об ошибках этих самих людей искусства, Дазай тихо посмеивался, хотя сам никогда не смыслил в высоком, и каждое твое замечание становилось новым открытием, какое он в пьяном «угаре» позабудет.
— Знаю я одного человека, который обожает гейш, — с усмешкой объявил Осаму в конце твоего рассказа, подгибая под себя одну ногу: еще вчера ты подметила, что делал он так каждый раз, когда вспоминал особо неприятную ему или больную для него по определенным причинам личность. И, сложив в голове образ только одного богача в Йокогаме, который подобные мероприятия и устраивал, выискивая себе любимец для сопровождения, ты сделала один короткий и точный вывод:
— Мори?
Дазай замолк, тут же сделавшись мрачным: не хотел он связать короткие ночи с еще одной «крысой» Мафии.
— Судя по твоему виду, ты его не жалуешь. Но я с ним лично не знакома и никогда знакома не буду. — Ты и сама не поняла, когда начала оправдываться: особенно перед мужчиною, которого встречаешь второй раз и которого точно забудешь: это «точно забудешь» догоняло тебя еще долго.
— И не следует, цветок персика. Он не тот человек, с которым стоит связывать свою жизнь, если она тебе дорога. — В твоих мыслях промелькнуло: «А с кем же стоит?» — но ответом послужил твой отведенный в бокал взгляд и неловкое потирание его каемки: ты знала, что и твоим, и его ответом послужило бы: «С собою».
Дазай не изливал души за новой порцией ледяного виски: ты же не лезла в нее, принимаясь за мартини, который любил тот и который не переносила ты. С Осаму рядом ты не знала, показывала ты себя настоящую или личность того, но Дазая такое внезапно появившееся на вечерном горизонте знакомство устраивало полностью, и ваши беседы сводились к поверхностной философии, задевавшей струны ваших душ: никто из вас того не показывал, но оба чувствовали: и жалобам на сложившееся жизненные обстоятельства: все еще испытывая некоторую напряженность в его отношении, ты не раскрывала карт, но дорогие часы на руке и нахождение в непримечательном баре в то же самое время говорили Дазаю намного больше, чем твои слова, некоторые из которых он до сих пор не понимал до конца и любовно додумывал смысл сам: Осаму же рассказывал о всей несности его коллег из Агенства и их необъятном трудоголизме.
— Ты не похож на Детектива, — с некоторой неудовлетворенностью в своих недавних предположениях о его личности: этот мужчина подарил тебе пищу для размышлений перед сном: произнесла ты, пока по бару сновала пятнистая кошка — бармен не прогонял ее, потому ты приняла животное за законного обитателя подпольного места. — Скорее на криминального авторитета. — И Осаму, без излюбленного плаща, в однлй рубашке с непонятной тебе брошью и классических прямых брюках, напоминал тебе некоторых фигур, каких ты встречала в самых темных районах Италии и Ватикана; его пронизывающий до копчика взгляд отвечал за него; ты криминала давно не боялась, сама пребывая в нем практически с юношества, потому возмущенно закатила глаза на его молчание, приказывая болтать глупости дальше: кто еще мог разбавить твою скуку?
Так или иначе, при любом твоем до боли интересном предположении о роде деятельности беспечного друга, каковым ты могла назвать его с сегодняшнего дня и до завтрашнего вечера, его прожилки поджимались, а челюсти смыкались вместе, напоминая тебе гидравлический пресс: но ты не несла в себе никакой опасности, не имея при себе ни одной полезной связи — а если брать в общем, то ни одной связи с нынеживущими вообще, — потому Осаму не приценивался к тебе, как к настоящей угрозе, какая могла погубить построенное им на костях прошлого настоящее: да и тебе было бы неинтересно играть в игру, затянутую на несколько месяцев вперед, лишь бы разоблачить эспера: собственных метаний тебе хватало с головою и вверх с излишком.
Вечер вторника, плавно переходящий в ночь, выдался даже душевно теплее вашей первой встречи: один раз ты всхипнула, себя саму же ненавидя, когда Осаму завел речь о любви высокой, какая трогала каждую, даже самую холодную, женщину в его непрочном обществе: и ты, поддавшись своей принадлежности, ровно так же не могла не вспомнить самое нежное касание губ за все проплывающие фрагменты воспоминаний: были они роднее губ и отца, и матери, потому как были его. По твоему краткому наблюдения и по словам самого Осаму, он будто и вовсе никогда любви к людям в романтическом отношении не питал: в его словах не сквозило даже легкого упоминания о влюбленности — о любви в его жизни речи идти не могло, — об ухаживаниях или даже о самом ненормальном, что мог сделать погруженный в чувства человек, что наблюдада ты в людях самых сломленных и слабых: тебе казалось, что у него и вовсе не было сердца, пока даже у тебя в сердцевине оставались капли белого вина.
III. За дверью на засове бара: вечер сегодня был холоднее прежних йокогамских, потому бармен и, как ты узнала от Дазая, по совместительству владелец небольшого заведения плотно прикрыл вход, дабы внутри сохранилось легкое, не давящее на кожу тепло: разыгрался настоящий ливень, перерастающий в нешуточную грозу и грозивший оставить троих людей в заточении недолгого убежища: хозяин жил в небольшой квартирке этажом выше подвала, потому в самом Люпине ничего не было обустроено под пережидание здесь ненастных времен.
— Цветам дождь не на пользу, — посмеялся Дазай, сам по временам вздрагивая от особенно сильных ударов грома, какие редко случались ранней весной: исходя из некоторых событий, бравших свое место еще в Мафии, Осаму испытывал некоторое напряжение от громких звуков, часто напоминавших ему выстрелы вражеских орудий: но звука скальпеля он боялся еще более, и каждый раз, как твой ноготь неровно проходил по деревянной поверхности, издавая металлический скрежет, брови его морщились в злостной гримасе, тут же смягчаемой наигранной улыбкой. Ты вздохнула, упершись лбом в дубовую стойку: на следущую ночь назначался вылет, и ты хотела уж расстаться с Дазаем, проведя спокойную ночь в стенах дряблого хостела: но судьба изменила твои планы, заперев с ненаглядным в одном пространстве до сегодняшнего утра.
— Вытерплю, — кинула ты, вставая с насиженного стульчика и подходя к повешенному пальто: рядом с ним же практически в пол уходило кремовое такого же фасона. Дазай подорвался за тобою, махая приятелю и прося занести его в реестр должников: в реестре значилось всегда только его ненастное имя. Ты обернулась, застегивая последние пуговицы на сжатой груди: Дазай накинул свое пальто на твою голову, со смешком обхватывая плечи, будто маня тебя за собою на заветную лестницу.
— Я довезу. — И ты не подозревала, что человек, никогда не расплачивающийся за выпивку, владеет машиной: хотя водил он хуже твоего то ли из-за опьянения, то ли из-за того, что и водить никогда особо не умел — и десять минут, проведенные в дорогой машине, явно купленную не на зарплату детектива, ты думала о том, как он вообще заполучил права на вождение; до того ты назвала нужный тебе адрес, но уже через несколько минут боязливо вжалась в сидение позади водительского, когда Осаму поехал в совершенно другом направлении, противоположном твоему. — Приехали! — воскликнул он, развеселенный, как только транспорт остановился у небольшого многоэтажного здания, окруженного намокшими клумбами и несколькими машинами победнее осамувской: ты с напряжением перевела взгляд со здания на зеркало, в котором отражались мужские непричесанные волосы: каждый раз говоря о какой-либо неприятности, он тормошил их до настоящего хаоса.
— Это не здесь, — осторожно заметила ты, готовясь использовать выученные за годы приемы самообороны при похищении: но вряд ли в ограниченном пространстве ты могла сделать хоть что-то против тощего, но широкоплечего и высокого мужчины, на руке которого единожды заметила проступающие толстые вены, свидетельствовавшие о явном присутствии в нем тестостерона. Дазай, наскоро причесавшись, пока ты смыкала ноги вместе, готовясь выпрыгнуть из машины, махнул рукою, отвечая:
— Переночуешь у меня. Все равно идти не к кому.
И он прекрасно видел твое одиночестве, созданное самой собою и ставшее безопасным коконом древнего паука. Ты хмыкнула, не соглашаясь, и подергала за ручку: двери были заперты. Пока Осаму улыбался твоим безуспешным попыткам, ты побежденно кивнула, и двери тут же открылись: но, только ступив на мокрый тротуар, ты была подхвачена рукою Дазая, неведомым тебе образом подоспевшим в твою сторону. Пришлось подчиниться так же, как и ему: кроме этих двух мужчин никому в жизни ты не подчинялась и оставалась непокорной госпожой, недосягаемой и недоступной.
Как ты догадалась, проходя длинные коридоры всех этажей многоквартирного дома, Осаму жил в общежитии Агенства: потому что мельком ты подмечала на двери таблички с именами, каких не было в обычных японсках многоэтажках, в которых ты снимала квартиры в более примечательных городах. Да и величавая квартира походила более на небольшую холостяцкую комнату: на последнем этаже Дазай жил один, и это одиночество напрягало тебя до возможного эмоционального предела; в комнате распологался футон, идеально подходящий под рост и ширину Дазая, небольшая кухня, к которой, кажется, он никогда не притрагивался, потому что была она идеально чистая в сравнение с импровизированной спальней, как ты вообще могла заметить за краткую минуту стояния на пороге, и несколько его личных вещей: разбросанные рубашки, брюки и обилие бинтов: по твоей самой глупой, внезапно возникшей фантазии, Осаму мог бы полностью обмотаться бинтами и сделать из них свою вторую кожу — интересоваться, почему у него произошло такое помешательство на врачебных принадлежностях, ты не стала, и так боясь возможных событий, какие могли произойти между одиноким мужчином и одинокой женщиной в его квартире без соседей и любой живой души вокруг: после него ты не давалась никому, считая в своем сознании физическое единение высшей степенью доверия меж людьми, в отличие от многих встреченных тобою молодых девушек.
В небольшом оцепении, только ступив за порог жилья, ты тут же метнулась на хозяйский футон: и громкий рев неба, грозившийся выбить окна, казался тебе лучшим спутником, чем Осаму, отряхивающему себя, подобно дворому псу, и пальто, которое спасло твою голову от пронизывания влагой — только за это ты могла благодарить того, кого знала две ночи и ноль дней. Осаму чувствовал твое напряжение и опасение: мощенница боялась того, что ее саму обманут, повесив на доску позора.
— Как насчет согреться? — Воспринявши слова за тонкий намек, ты впервые за время вашего знакомство показала гнев на бледном лице. — Выпить, — поправил себя Дазай, шутливо разгоняя рукою воздух вокруг лица, с которого еще катились небольшие капли ходящего по пятам ливня: ты кивнула, позволяя ногам расслабить натруженные икроножные мыщцы. Дазай «промаршировал» в тусклую кухню, освещаемую только светом лампы из личной комнаты, долго возясь с нужным сортом саке, подходящим для дружеского вечера, не рассчитанного на интимное продолжение: как когда-то рассказывала ему Озаки, каждое саке, как и чай на чайной церемонии, имеет свое сакральное значение и предназнячается для различных в своем роде событий: дружеская встреча, интимная ночь, деловой вечер, — Дазай не думал, что иноземка разбирается в таких тонкостях, но хотел удовлетворить самого себя своими обширными познаниями в японском алкоголе.
Осаму не притронулся к тебе даже тогда, когда ты, оставив осторожность и поддавшись всем выпитым за два дня литрам, навалившимся в одну секунду, разгорячилась и отступилась от сомнений, бессвязно рассказывая что-то на своем языке о том, как же глупы многие люди, выставляющие себя финансовыми экспертами: Осаму, пребывающий также в состоянии не совсем здоровом, умиленно кивал головою, хотя не понимал и слова из того, что ты пыталась донести ему так, будто вы душою понимали любой звук ваших губ. Дазай во всех проявлениях был человеком не самым тактильным и развязным, не склонным к долгим гуляниям с девушками неблагонравными или с девушкой одной и той же на большой промежуток времени: но каждый раз, как только женские губы тянулись к его собственным, он никак не мог сдержаться, решая снять накопившееся напряжение и забыть об этом на следующий же день, возвращаясь в строй привычной жизни: а о девушке, как бы она не желала построить с ним «долго и счастливо», он более не припоминал, воспринимая ее как элемент уже использованный: ты же, даже «под градусом», не проявляла к нему физического интереса, более углубляясь в чертоги души, и оттого воспринималась им, как элемент чистейший, единственно в его роде.
Вы перешли черту юношеского смущения и улеглись на футоне друг против друга: как только Дазай начал укладываться на полу, подкладывая под себя стопку рубах, ты тут же громко вздохнула и прямо запретила ему покидать тебя до того момента, пока на небосводе не покажется солнце: а до рассвета оставалось еще три долгих сумрачных часа. Саке раскрыло в тебе небывалую смелость и бескомпромиссность, и Дазаю ничего не оставалось кроме того, как устроиться под одним из раскиданных локонов высохших, завитых от влаги волос. Гром ненадолго затихает, и внезапная тишина без стихии и твоих рассказов становится для тебя невыносимой до той степени, что никому ненужное признание слетает с уст без умысла и смысла:
— Я завтра улетаю.
Остаться — невозможно, подпускать ближе — опасно, влюбляться — смертельно.
— Останься подольше.
У тебя нет причин задерживаться, а у него нет причин тебя удерживать: но это жалостливое слово задерживает тебя в его руках еще на несколько дней — «всего на несколько дней», уверяешь ты себя: оказывается, на все оставшиеся дни краткой жизни.
IV. — Как ты могла сбежать и бросить меня одного, цветок персика? — восклицает Дазай, как только твоя фигура показывается на пороге бара следущей полночью: мужчина будто все дни проводит в Люпине в ожидании тебя, задержавшейся в Йокогаме до следущего вечернего рейса. Упорхала ты ранним утром бесстыдно, не оставив после себя даже краткой записки с благодарностью за проведенный в рассуждениях вечер, какие всегда оставляли ему девушки даже самых ненавистных обществом профессий. Раньше он ждал здесь совсем других фигур — а более вспоминать о них не видит смысла, найдя в тебе грандиозное отвлечение от самоизоляции.
— Я говорила, что останусь с тобою до того, как взойдет солнце, — выдавила из себя ты легкое напоминание, сопровождающееся немного охрипшим голосом: весь до вечера день ты провела в метаниях от одной улицы к другой, от темных закромов до светлых открытых всем ветрам пространств — взбудораженное сознание, покорившееся чарам, не находило себе места: и как ты только могла такое почувствовать, обрекая себя на новые мучения?
Четвертая ночь приравнивалась к смерти чувств, высоких и возвышенных: но Дазай не был им — и никогда им не станет; брошь на груди отражала свет подвесной люстры прямо в глаза Осаму: и это было знаком, что смотреть на тебя недозволено.
— Я слышала, — точнее было бы сказать в твоей ситуации: «бессовестно подслушала», — что намечается вечер на яхте у одного из местных магнатов. — Дазай безоружно развел руками в сторону: он никогда такими встречами не интересовался, потому что напоминали они ему о Мафии, и сами эти вечера были не более, чем показателями богатого порока. Бармен включил одну из виниловых пластинок, с которой зазвучал легкий джаз: ты полюбила это направление после того, как полюбил его он; а Дазаю столь ненавязчивая мелодия всегда была усладой для ушей, потому что ее предпочитал Ода. — Не против составить мне компанию?
Осаму удивленно выдохнул, совершенно не готовый к такому проявлению: но других вариантов сопровождения у тебя не было, а ты достаточно долгое по твоим меркам время потратила на то, чтобы за один миг влиться в высший круг и создать себе несуществующую кампанию, промышляющую незаконными перевозками: высшим кругам было плевать на подобный род деятельности, потому тебе не пришлось годами продвигать несуществующее великое имя; по твоим сведениям, на вечер собирался один из тех мужчин, на которого ты давно хотела посмотреть вживую — многие в Европе поговаривали о его испорченности, и такое представление ты никак не могла пропустить.
— Как только пожелает цветок персика, — принял предложение Дазай, по-светски сложив руку на руку, как делали его давние знакомые женщины из круга бывшего Босса; ты испустила легкий смешок и вальяжно положила ногу на ногу, следуя его очереди. В стоявшей на соседнем стуле сумке, которую будто нарочно задела снующая по заведению кошка: сегодня она была беспокойней обычного полуживого состояния: раздался громкий щелчок: своим неосторожным коготком животное задело фотоаппарат, который ты случайным образом нашла прямо перед встречей и решила не терять дешевое устройство даром, захвативши его с собою.
— Сделаем фото? — безконтрольно спросила ты: при упоминании фотографии, сделанной в Люпине, у него защемило сердцо: но он улыбнулся и легонько кивнул, соглашаясь на внезапное предложение. И ты знала, что встречаетесь вы в Люпине последний раз: а Дазай чувствовал то сердцем и испытывал легкую, практически невосомую грусть — горевал он не по тебе, а по подаренному тобою теплу и тому, как сильно ты напоминала одного интересного человека, когда-то направившего Осаму к свету: ты же направляла Дазая во тьму угрызений совести. — Заберешь? — спросила ты, вытаскивая из винтажного фотоаппарата фотографию: сделан он был на манер полароида. Осаму покачал головую, топя маслину в мартини.
— Возьми, как счастливое воспоминание. — Осознание, что именно это воспоминание, запечетленное на глянце, станет самым болезненным, неприятно сдавило грудь: ты неловко откашлялась и пригладила шерстку успокоивавшейся кошки, целившейся на несчастную фотографию, которую приходилось держать чуть ли не вровень головы Дазая: тот, пока ты отвлеклась на опасность, неучтиво ткнул тебя в бок с легким смешком, отчего ты чуть не завалилась прямо на мужскую фигуру, подхваченная в секунду забинтованными руками; хозяин выдохнул в бокал и сдержал горький смешок.
— Только прийди завтра, — ты все еще немного отдыхивалась от стремительного приключения от барной стойки к стулу и обратно, — прилично, без бинтов.
— О, цветок, оденусь так же, как в прошлом! — улыбнулся тот, и видимо только воспоминания об одежде из прошлого приносили ему удовлетворение, в то время как остальные — неприятный осадок на кончике ножа. И Осаму уже мечтал о том, как вновь наденет бинт на весь правый глаз: покажет он тем самым, что стоек — но раз уж упросила его молодая дама показаться во всей уродливой красе, придется ему пойти на некоторое исключение и избавиться от своего амплуа: раскроет он свой панцирь, в какой заковался по собственной воле и тяге к укрывательству.
Впервые за время ваших долгих вечерне-ночных бесед Дазай достал из внутреннего кармана рубашки пачку элитных сигарет: ты все время чувствовала от него легкую нотку табака, смешанную с запахом одеколона и собственного мужского тела, но всегда списывала на дурман бара, в каких, по твоим наблюдениям, и чувствовалась та самая нить табака; и, как джентельмен, он не предложил тебе сигареты; ты же, упершись в него самым тяжелым женским взглядом, какой на него всегда направляли обиженные барышни, протянула к нему руку и сжала ладонь в знаке дележки, а этот жест понимали на всех языках мира люди любой национальности. С небольшим смешком, каким-то особенно тяжелым и разочарованным, уже зажженная сигарета сползла с его губ прямо в твои, смешивая вкусы частей тела на ваших устах: между его протянутой рукой и твоей в таком же положении, не сдвинувшейся в привычную позу, проскочило кошачье пятно, раздраженное неприятным запахом для нее и дурманом для вас: что-то в этом сплетении зашевелилось на подсознательном уровне.
V. Выглядел он, мягко говоря, непривычно: хотя никак ты не смогла бы привыкнуть к человеку за четыре короткие ночи, за какие обещала самой себе ни с кем общения не заводить должного — но все планы пошли крахом из-за обычной бродяжки, какую ты бы с радостью «прибила»: да рука становилась тяжелой и не поднималась перечеркнуть прошлое, переткающее в будущее. Дазай без какого-либо предупреждения проник в твой номер, поражая изящностью вычурного наряда и резко обретенными манерами высшего общества: тебе даже казалось, что моментами ты слышала скрип туфель, начищенных до блеска: обычно предпочитал он не заботиться об обуви, какой бы дорогой она не была, но лишь сегодня он решил постараться для прекрасной спутницы. Рубашка, обычно мятая и не до конца вычищенная, выглядела совершенно новой, хотя видела ты ее в кипе одежды в его комнате до этого, и выглажена была настолько, будто от нее в любую секунду мог засквозить утюжный пар; волосы, немного прилизанные женским лаком и уложенные по последней моде, вызвали в тебе легкий смешок, который ты тут же уняла: в одну ночь он потерял японскую традиционную натуру.
После всех возможных официальностей с «коллегами», которые не видели тебя ни разу в жизни, но, заслышав о выдуманных доходах, были рады как своей, ты, сама придерживая Осаму за руку, занимая роль ведущего мужчины, ринулась к фуршетам и отдаленным столикам в ресторане яхты, дабы заказать все самое дорогое, что у них есть, и списать долг на того богача, который более всего твоей фигурой зацепился; некоторые из японских представителей смутно присматривались к Осаму, припоминая, что где-то его видели:
— Что вы, такого, как я, можно спутать с сотнями других! — шутливо замечал Дазай, тут же незаметно тыча тебя в бок и поскорее уводя тебя подальше от назойливой компании стариков и их же старух: если уж ты догадалась о его бывшей принадлежности к организации, и для тебя эта информация была на всю степень бесполезна, давние незнакомцы могли обратиться к авторитету за поддержкой: а он не хотел ни портить вечер, ни возвращаться к прежнему роду деятельности.
Тебе даже не пришлось уговаривать Осаму заказать побольше: как только до его ушей дошли слова о том, что ему не придется платить — а уж каким способом, ему было все равно, потому что придерживался он точки того, что цель оправдывает любые средства для ее достижения, — мужчина тут же принялся брать самые дорогие вина, виски, саке, устриц, мидий, рыбу — и далее до бесконечности, от чего ты сама скрестила под столом пальцы, молясь, чтобы давно отработанная схема сработала и на этот раз; Дазай не переставал делать тебе комплименты, иногда получавшиеся не совсем приятными из-за национальных различий: но даже на самый понятный из них ты тяжело вздыхала, потирая брови и уже жалея о том, что не провела вечер по обыкновению в одиночестве: в баре Осаму ощущался роднее и натуральнее, чем в окружении золотых ажуров: в роскоши ии овладевал довековой Мамон.
— Дазай... — начала ты монотонно, когда вы сбежали из импровизированного на судне ресторана, а с палубы даже до самой отдаленной носовой части яхты доносилась удушающуя симфоническая музыка: возвратившись к старым привычкам, Осаму неведомым даже для тебя образом уговорил застенчивую официантку ресторана предоставить вам бутыль выдержанного вина и два гравированных бокала, а после повел в ночное уединение полной луны; весна все еще не вступила в свои владения, и липкий холод покалывал раскрытую спину. Он обернулся, уже достаточно игривый, но все еще сохранявшийся некоторую дистанцию, потому как начинал воспринимать тебя за столь нужного ему друга: а может, не хотел он мириться с твоей ролью краткого мгновения. — Спасибо за то, что предоставил мне компанию и стал недолгим другом. Будь уверен, что твое лицо из моей памяти уж точно не сотрется.
И обернись ты в прошлое, ударила бы себя за столь смелое заявление: с годами ты забыла об Осаму все, кроме его демонического нутра и имени, произносимого тобою каждый вечер с горькостью на вкусовых рецепторах.
Он кратко улыбнулся, тут же надевая на себя маску высокомерную и возвышенную, дабы показать свое довольстао от произнесенных тобою слов, похожих на содержание предсмертной записки: но ты на него не кинула и быстрого влюбленного взгляда, что было бы логичным продолжением твоей благодарности, потому мужчина легонько похлопал тебя по плечу, по-братски и дружески нежно, впериваясь взглядом в полную волчью луну.
— Я прокляну тот день, когда повстречала тебя. — Твой шепот заглушил всю симфонию инструментов и голосов палубы, меж которых так и пробивались грязные усмешки.
— Отчего же?
Ты одним взмахом внезапно сильной руки уткнула его голову, превосходившую твою в размерах, в свои колени, переводя весь фокус взгляда на себя.
— Неважно.
И, открепив от самого сердца, закрытого тонкой кожей и непрочными ребрами под аккуратной грудью, хранящую в себе часть твоей души брошь, кинула ее в воду со всей возможной силы, какую только могла подарить душевная боль, пока неудержимое тело Осаму так и грозилось перевалиться за борт: характерный всплеск не раздался, но лишь один факт избавления оков служил для тебя возможностью нового счастливо начала: с брошью ты отпустила и его, ставшего Дазаем, и Дазая, ставшего им: оба должны были просить прощения за то, что нарушили хрупкое женское равновесие.
VI. Осаму, несмотря на любые проклятия, какими ты усыпала его поздним вечером, как только он появился на пороге хостела, на родном языке: по одной гневной интонации он понимал, что слова были не самвми приятнымы: благонравно вызвался проводить тебя до состава, ведущего к городу с располагавшимся в нем аэропортом: ты сдвинула свои планы, которых на самом деле и не существовало, потому что странницей ты поддавалась течению жизненной реки, и задержалась в Йокогаме дольше заведенного тобою порядка — но обозначив это место, как погребальню прошлой жизни, более ты не желала задерживаться тут более одного дня и, самое главное, ни одной ночи: потому самым важным было для твоего внутреннего ощущения побыстрее добраться до вокзала и распрощаться с Йокогамой ровно до полуночи: после двенадцати часов следовали новая ночь и за нею новый день, обозначавший семерку, самое неблагоприятное число судьбы после четверки, имеющее в себе начало божественное и сокральное: с Богом ты не хотела иметь никаких сношений.
— Как же мне грустно прощаться с цветком персика! — воскликнул Осаму, управляя машиной даже хуже, чем когда тот был слегка пьян: тебе казалось, что алкоголь давал ему даже больше умений в различных сферах, чем трезвость.
Но Дазай знал: любой персик со временем вянет, тускнеет и только по следующему сезону возвращается к жизни: а для вас шестая совместная ночь перерубит корень сладости у основания.
— А мне печально прощаться с ним.
Дазай, сжавши от возникшего напряжения руль, перевел карий взгляд на тебя: фигура, параллельная ему, рассматривала пробегающие вечерние огни и смахивала дымку с глаз; ты никогда не рассказывала ему о нем и не считала такую информацию нужной — но он преследовал и оживал в лице Дазая, и только в пробегающем японском ветре ты осознала, что не хочешь уезжать, готовая пережить и семерку, и двадцатку, и сотню. Отринь ты брошь от сердца, она уже успела впиться в основание внутренних мыщц, прорубивши хрупкие ребра.
Ты была последним пассажиром мало нагруженного поезда: мало кто желал расставаться с Йокогамой в весеннюю ночь, когда приближалось цветение сакуры; и, взобравшись на помост и отдавши свои вещи, которые так учтиво нес Дазай с самой остановки машины, иногда театрально сгибаясь от их веса: хотя в чемодане лежали только пара высокомодных платьев и небольшая бутылка алкоголя, замаскированная под чай: подоспевшей к месту проводницы небольшого купе вместе с билетом на нужное одиночное место, обернулась к Дазаю. Он стоял ровно, хоть и немного вальяжничал выставленной вперед ногою, и наигранно улыбался, прогоняя меж пальцев зеленую брошь: он желал бы в один момент подобно тебе бросить ее на дно глубокого моря, дабы забыть Оду. Всем своим видом он напоминал его: и, ровно за минуту до отбытия, когда уже сложен был помост, а ты все еще стояла у раскрытой двери, увидевши в Дазае проблеск того самого его, ты заговорила быстрою скороговоркою, обращаясь не к Осаму — обращаясь к нему, нашедшим свое воплощение.
— Так что, я для тебя ничего не значу?
Ты хотела стать желанной и близкой, но выбрала не того человека, не то время и не ту версию себя. Второй раз за всю двадцатилетнюю с излишком жизнь на подведенных карандашом глазах появились слезы отчания, взывавшие к совести оппонента: только перед одним человеком до того ты открывала душу и умоляла принять потерянную в собственных мыслях бродягу. Оппонент рассмеялся, коротко вздернув плечи: закрытого в притворном одиночестве, люди его не интересовали вовсе — а ты, со всею своей исключительностью, не стала ценейшим экземпляром, пробудившим потертое сострадание, как бы красиво персиком не цвела.
— Совсем ничего.
Дазай простоял на платформе около часа, не уходя даже тогда, когда состав тронулся, а ты так и не взглянула в окно купе: и, ударивши самого себя по гладкой щеке, направился в Люпин, хранивший призрачное присутствие родной чужеземки. И он бы продолжил, что он — человек без жизни и без смысла, не ищущий более ни друзей, ни чего-то на подобии любви: но ты бы никогда не поняла его, воспринимаемого за другого мужчину, а он бы не понял тебя — и вы разошлись так же спонтанно, как и сошлись в ту неприметную весеннюю ночь, на которую не возлагалось ни надежд, ни ожиданий, и была ведома ты бездомной собакой, каких Дазай боялся до немоты, но вскоре готов был расцеловать ее до сведения губ; и он стал им, сделавшимся через несколько мучительных лет черным пятном, подобно всем людям, будто и не был он для тебя кем-то особенным, и ты стала ею, пятном светлого персикового цветка, которое на затмевало ни одну другую женщину, вставши в их долгий ряд. И только в Люпине Дазай нащупал во внутреннем нагрудном кармане небольшую полароидную фотографию, с обратной стороны которой не было ни имени, ни адреса: лишь по-японски выведенное «Цветок персика».