Эшафот
Примечание: я сейчас стану типичной девочкой с тгк: где реакции (звездочки)??😭 Не знала, к какому времени привязать, и взяла Николая Павловича, но историзм в этой главе особой роли не играет (и песня тоже, потому что я изменила первоначальную задумку об убийстве гг).
Много-много лет назад за тысячу морей,
Жили люди с душами, что были тьмы черней
А на троне правила, прекрасна как рассвет,
Юная принцесса четырнадцати лет
Жилось тебе не плохо, но и не хорошо: всегда определенный, достаточно строгий распорядок дня, в котором не удавалось выкроить время на малые развлечения, потому как за всеми действиями неустанно следили и фрейлины, и императрица; в ближайшем окружении друзей не находилось, а разговоры были коротки лишь из страха Александры Федоровны дурного влияния на несформировавшийся детский разум: но по правде, более она боялась раскрытия семейных секретов, коих за закрытыми дверьми хранилось немало; у народа, как единственная возможная наследница на престол из-за неимения в семье цесаревичей, ты особой любви не вызывала, принимаемая за продолжительницу отцовских традиций. Никому не жилось сладко, и ты входила в то самое число, но все равно нигде не могла заиметь поддержки: отец, славясь равнодушием к низшим, которых не принимал за людей, к тебе ровно так же не проявлял великого сочувствия — потому как ты, по правилу престолонаследия и отсутствия мальчика в семье, должна была унаследовать престол, как самая старшая из сестер: твое обучение проводилось усиленно и невыносимо, в условиях, схожими с тюремными. Лишь один твой учитель, ставший чуть ли не самым понимающим тебя человеком, заложил в тебе зерно гуманизма и сочувствия, прочно скрываемое за беспристрастием перед публикой — и этим учителем был ирландец Брем Стокер, изначально присланный для воспитания младших сестер, но в последствие, отличившись глубокими познаниями в искусстве и военном деле, какое у Николая ценилось более всего, перешедший в твое обучение. Ничего ни в столице, ни в городах, которые ты изредка посещала под руку с отцом, дабы познать свои будущие владения, не вызывало в тебе ни радости, ни восхищения: все было выстроено строго и точно, без округления до сотых: повсюду, в самых дорогих районах, которые представлялись императорской семье и их свите, в ряд шли белокаменные античные строения, выполненные самыми дорогими материалами и в излюбленных у Николая спокойных цветах; однако ты подозревала, что за пределами министерств и культурных учреждений кипит изнуряющая бедность. Люди ходили будто под постоянным надзором, живя по придуманным Николаем строю, следуя вере в Бога и народность — наиболее ненавистные тобою понятия, прекрасные по первоначальной идее и испорченные их совершенно не искуссной реализацией. Столица, при Петре бывшая центром развлечения и недостающего сейчас разгула, также превратилась в остров жизни по строгому графику: не было слышно музыки, не виднелись неординарные фасады зданий, не проводилось никаких праздников, на каждой улице раздавались стройные марши солдат, неустанно следящих за гражданской честью и пресекавших любое проявление несогласия со сложившимися устоями.
Каждый день ты посыпалась раньше всех, следуя написанному тебе заранее распорядку дня: ранний подъем, короткое умывание, броский и малочисленный завтрак, а далее весь день только учеба и учеба, без перерыва или даже короткого продыха: тебе не дозволено было оставить свои обязанности или проявить детскую натуру, предавшись веселью, каким, в прочем, никто не занимался надолго — единственным развлечением было чтение, также выверенное по считанным минутам, а блеклые балы проводились по большей части зимой, в достаточно небольшой компании самых приближенных аристократических семей, в которых ты, кажется, знала каждого члена, потому как они никогда друг друга не сменяли: Николай практически никому не доверял и даже к своим приближенным относился с пренебрежением, вознося себя в абсолют, которому не требовалось влияние со стороны. Наряду с Стокером, твоим самым интересным знакомым, которому не дозволялось перейти в звание друга, являлся Обер-камергер Федор: постоянно находясь при дворе и отвечая за проведение всех многочисленных аудиенций, в твоих глазах он был эталоном ума и рассчетливости, потому что смог вознести себя чуть ли не в чин самого приближенного императорского раба: тебе лишь было непонятно, каким образом он смог выстроить николаевскую систему под себя. Если говорить в общем, вам из принципа не дозволялось даже видеться друг с другом из-за различия в полах, что трактовалось религией, к которой вся императорская семья была слишком предрасположена: но случилось все совершенно по-другому.
Николай Павлович никогда не позволял ни самым приближенным чинам, ни аристократам присутствовать на религиозных бдениях, проводимых в Церкви, расположенной близ главной резиденции семьи, не то из-за страха внезапного нападения, не то из-за мнения, что одни лишь вы достойны отдавать дань уважения Богу: все возможные низшие находились в Церкви в отдалении, выстроенной без вкуса и роскоши; однако Достоевский на любой мессе присутствовал рядом с вами, кланяясь ниже самого императора и причастяя лоб к земли. Единожды вы, по неизвестной причине отвлеченные от звона колоколов, поймали взгляды друг друга — и тогда встретилась хладная рассчетливость с пламенным вольнодумством.
— Вы что же, Пушкиным увлекаетесь? — раздался из другого конца комнаты голос с сильным заморским акцентом, пока ты, кажется десятый раз, переписывала английский текст, пытаясь в точности воссоздать изящный почерк Брема; сердце замерло из-за знания отношения отца к почившему поэту. — Как мне известно, Его Высокопревосходительство жалует священные писания... — подметил Стокер, пропуская между двумя ладонами страницы, которые были запрятаны в самую глубь книжной полки, но зоркий глаз тридцатилетнего ирландца все равно смог разглядеть их: некогда Великая Княгиня увлекалась запрещенной литературой, и ей удавалось обходными путями доставать неизданные письмена бунтующего декабриста; и именно в тот момент, когда она готовилась их сжечь, дабы не навлечь на себя гнева супруга, ты впопыхах переписала каждую строчку, некоторые из которых со временем расплылись по иссохшей бумаге.
— Священные писания давно себя изжили, — ответила ты без какого-либо страха перед Богом, вставляя перо в чернильницу: ирландца при дворе не жаловали из-за его иностранного происхождения, и ты, благоволя ему, надеялась на его благоразумность, заключавшуюся в молчании: множество раз ты говорила ему о том, что хорошая служба тебе сможет возвысить его чуть ли не до Небес после отхода к вечному сну самого Высокопревосходительства, и Брем, которому не было места не Родине, свято верил тебе, кланясь в ноги. — Вам что же, самому не нравится вольнодумие? В Европе оно очень распространено.
Правда была на твоей стороне: множественные восстания и революции против европейской власти прекрасно подтверждали твои слова, потому Стокеру ничего не оставалось, как тяжело кивнуть своею немного седой головой в довольно молодом возрасте и заложить рукописи на их законное место: ради твоего спокойствия, он даже посильнее прикрыл их книгами о военном деле, дабы ни одна живая душа не нашла прямого признака возможной революции, которая в любом случае будет подавлена «Палкиным».
Раздался практически невесомый стук в высокие от потолка до пола двери: стучались так обычно Великие Княгини и Ее Высочество Императрица, отличавшиеся скромностью, предписанной им императорским кодексом, и робостью, какая была вызвана развернувшейся строгой внутренней политикой, контролировавшей каждые аспекты жизни. Однако вошедший вызвал удивление не только у тебя, отличавшейся внутренней яркостью скрытых эмоций, но и у Брема, славившимся своим холодным отношением ко всему ему окружающему, какое было вызвано тяжелым прошлым, но никто о нем не ведал, потому как ирландец не любил раскрывать даже своих мыслей, привыкши к принужденному молчанию: на пороге учебной комнаты, выделенной только для тебя и изредка для Императрицы, зачитывавшейся словами Иисуса, появился Обер-камергер собственной персоною, хотя обязан был в столь ранний час оканчивать наложенную на него волокитную неразбериху. Все происходящее казалось неправильным и даже вульгарным: двое зрелых мужчин, закрывшиеся в одной комнате с молодой девушкой, которая по всем религиозным предписаниям обязана остаться чистой и невинной.
— Цесаревна, — поклонился Федор, ставя одну ногу перед другой и складывая руки в таком жесте, словно он настоящий английский дворецкий, — Его Высокопресоходительство Император Николай Павлович дал мне вольность на ваше обучение домашнему хозяйству. — Ты переглянулась с Бремом: ведению дома обучались все Великие Княгини за исключением тебя, готовившейся к управлению вверенным Господом троном и огромным государством. — Отвечая на все ваши последующие за этим вопросы, Николай Павлович видит необходимость в вашем становлении, как девушки, потому на вас будут возложены дополнительные дисциплины.
В его непривычной легкой ухмылке не было ничего искренне доброго или хотя бы вызывающего доверия: мельком поймав друг друга в переглядках, в глазах Брема было скрыто подозрение, какое бывает у иностранца ко всему русскому; в твоих — страх перед будущим, которое усложнит твою жизнь еще больше.
Все в изящном блеске,
В чертоге золотом,
И слуга чудесный, что так похож лицом.
Жозефиной лошадь любимую зовут, маленькой принцессе все подвластно
тут
Матушка вновь была печальна и закрыта: это ты увидела на небольшую долю мгновения, проходя мимо комнаты под руку с Бремом, и в этой комнате расположились все твои сестры, часто с тобой не разговаривающие и отстраненные лично от тебя: меж собой они поддерживали отношения настолько хорошие, насколько они были возможны в условиях всегосударственной недоверчивости. Александра, ничем не занятая и проводящая досуг в окружении хладной семьи, случайно столкнулась с тобою взглядами, полными тяжести: она единственная проявляла к твоей судьбе хоть какое-то человеческое сочувствие, находя в тебе возвышенный идеал будущего правителя, какой сможет обеспечить им жизнь лучшую и красочную. Являясь старшей из сестер и с раннего возраста приступивши к обучению, ты не смогла провести с младшей «Сашенькой» должного количества времени, застав лишь первые ее болезненные, тяжелые шаги и слова, даже не замечавши становления ее характера, в процессе формирования которого тебе не находилось места: тебя будто заперли в клубке постоянных тренировок ума и выносливости характера, отрекши от общения с членами семьи: ты не присутствовала за общим обеденным столом, потому как твое расписание никак не складывалось с чужим; на коротких сестринских прогулках твоей фигуры также не замечалось, потому что императорский двор был для тебя чуть ли не благословлением свыше — его тебе дозволялось посещать только после того, как ты полностью удовлетворяла Стокера своими знаниями, а Достоевского своим поведением: после того, как второго мужчину представили к твоему воспитанию вместо фрейлины, недавно выданной замуж, он обучал тебя не только ведению дома и быта, но и этикету, который ты, как оказалось, не знала на достаточном уровне: все возможные знания меркли сразу же, как ты допускалась в обществе, бывшее для тебя отголоском относительно радостного и светлого детства.
Мария и Ольга в свою очередь не проявляли к тебе такого же добросердечия, как Александра: обе они, достаточно близкие, ранними вечерами обсуждали отведенную тебе роль, подмечая, что прояви ты хоть каплю своего скрытого характера, смогла бы противостоять отцу, который, несмотря на престолонаследие, стелил для тебя ковровые дорожки: твоя судьба была предрешена с рождением Александры, потому что Александра Федоровна, заразившись своею меланхолией, по настояния врачей детей более иметь не могла, хотя и была довольна молода; но не учитывая все возложенные на тебя надежды, внутренний бунт маленькой девушки, не достигшей еще и двадцати лет, при котором было принято выдавать цесаревн замуж, не находил из тебя выхода, оставаясь непостижимой мечтою и сладкими грезами. Даже при всех твоих стараниях и возможной измене государственного строя, если бы ты решила идти по пути сотрудничества с уставшим народом, неупокоенная душа отца все равно навещала бы тебя в пустой церкви, отведенной для разговор с Богом — а видела бы ты там только мертвеца. Ты мельком заметила, что сегодняшний неясный день нагонял на Матушку тоску еще большую: были ли то причинами тучи, скопившееся на сером небосводе, или другая отвлеченная причина, ты не подозревала, а разбитое сознание задумываться вовсе и не хотело.
Брем всегда, при любом возможном случае, аккуратно поддерживал твое не выносящее нагрузок тело своею твердой, но при том истощенной рукою: ирландец, преданный делу и чести, считал своим долгом стать для тебя учителем, которого ты запомнишь на всю, как он надеялся, долгую жизнь; именно потому ты, доказавшая вчера все военное мастерство, конечно же, в теории, и добившаяся разрешения несколько часов уделить неспешной прогулке в пределах императорского двора, шествовала, опираясь на высокую, по сравнению с тобой, фигуру, каждые несколько шагов чуть ли не наступая на полы одеяния: хоть оно и было лишено камней или внушительного подюбника, Александра Федоровна никак не могла отказать себе в удовольствии иметь платья длинные, хоть и не пышные, потому достаточно часто приходилось наступать чуть ли не на собственные ноги. Тебе все время казалось, будто бы ваше государство находится в бедности — так небогато, в сравнение с остальными монархами, вы жили; но все объяснялось военной выдержкой и религиозной строгостью в отношении мирских деяний.
— Яблоко от яблони недалеко падает, — раздался за вашими спинами голос, наполненный легкой усмешки и мужской хрипотцы, какая обычно проявлялась к двадцати годам; и ты, и Стокер, обернулись через плечо: Стокер дабы осмотреть незванного гостя, нарушившего редкое для бедной тебя спокойствие; ты дабы упереться смелым взором в глаза, отливавшие глубоким синим, в тени становившимся фиолетовым — цветом, как говорили все привдорные, дьявольским. Достоевский, накинув на себя легкий плащ, подходящий для начинавшегося осеннего сезона, какой приходил в столицу чуть ли не с середины августа, выпрямился во весь рост, по твоему мнению показывая тем свое возвышенное положение: в твоем сознании из него сочилась спесь, какую Николай Павлович присекал всегда, кроме случая Федора, сумевшего вывести себя из низов аристократии, происходя из семьи давно обедневшей и потерявшей свою значимость, но оставшейся на хорошем счету, славясь преданностью государству и непоколебимой смиренностью. — В народе поговаривают, что вы продолжите традиции отца.
Ты глубоко вздохнула, прогоняя накатившую злобу и покрепче ухватываясь за руку ирландца, облаченного в европейский жакет на манер англичанина; в прочем, Европа, как недружественный элемент, тебя особо не интересовала, а все из нее веящее становилось огромной угрозой.
— Вам не все равно, что говорит народ? Они либо считают императора Богом, либо его ненавидят, — заключила ты, исходя из того, что все прекрасно скрывали под подчинением свою неприязнь к тебе по факту твоего происхождения: казалось, даже если ты полностью изменишь государственный строй, ничего не поменяется — а факт того, что ты являешься женщиной, вызывал недовольство еще большее, ведь женщина не могла бы привести страну к великим переменам и удержать бразды непосильного правления.
— Вы излагаете верные мысли, цесаревна. Однако можно сделать многое, чтобы вас ненавидели еще больше, — беспристрастно заметил Федор, будто говорил о каком-то незначительном пустяке, хотя затронул запретную при дворе тему даже для высших чинов: обсуждение политики строго воспрещалось и нередко каралось отстранением от должности, но Федору подобное как будто вовсе не грозило. Хоть и было тебе всего пятнадцать, ты обладала умом завидным и блестящим и потому понимала, к чему клонил Обер-камергер, желая после твоей коронации занять место еще более завидное, ставящее его чуть ли не на ряду с неповторимой императрицей.
— Даже и не пытайтесь, Достоевский.
Он незаметно закусил губу, понимая, что уже его самого раскусили: но лишь на малую часть того, чего он на самом деле планировал добиться. За несколько месяцев, проведенных вместе, что заключалось в нескольких кратких часах учебы, Достоевский успел изучить тебя «вдоль и поперек»: в это определение входили твои привычки, такие как ежедневные молитвы маленьким иконам, какими был уставлен угол девичьих покоев, и закусывание пера, какое никогда не отдыхала от касания твоей руки, страхи, заключавшиеся в возможности взять на себя управление безграничным государством, мечты, которые ты так пыталась скрыть за бесприкословным подчинением, но рвавшиеся наружу при любом упоминании заморья, и склонность к вольнодумному исскуству: он подозревал, что ты хранишь у себя запретные текста, и даже вычислил их местоположение, потому как, находясь с ним наедине в учебном кабинете, ты все время украдкой кидала взгляд на расположенную за его спиной книжную полку; в присуствии Брема тебя всегда от того отдергивали, привлекая внимание к другим предметам, но лично ты себя контролировать была не в силах.
— Воспрещается обсуждать подобное при живом государе, Обер-камергер, — отдернул вас двоих Стокер, прекрасно понявший направленин диалога даже на иностранном языке: ему, чуть ли не с детства повидавшему различные по своему масштабу революции, сразу удавалось подмечать вольнодумные настроения; оглядываясь на погруженную в далекой синеве Европу, он нередко с радостью выдыхал от осознания, что именно на чужеродной Родине нашел свое место, в окружении канцелярий и департаментов, за кипой министерских бумаг и в обучении будущего государя. Достоевский, повернутый к вам во весь свой благородный профиль, какой многие аристократы в светских беседах часто обозначали как истинно славянский, обронил легкую полуубку от подобной преданности государству со стороны человека, который к ее истории не имел отношения даже косвенного.
— Так или иначе, — не унимался Федор, пристраиваясь к небольшой процессии, когда вы продолжили свое движение вглубь сада по большей части ради того, чтобы избавиться от присутствия второго наставника, — Ее Превосходительству стоит подумать о направлении своей будущей политике и о том, какие люди будут ее окружать.
Брем успел заметить, что бледная рука потянулась к твоему плечу, и тут же, ведуя твоей правою рукою, отдернул тебя немного в свою сторону; ты, не замечавши действий за спиною и изнеможденная до невозможности к активным действиям, чуть не вскрикнула от резкой боли, прошедшей от локтя к затылку с нервными окончаниями; Федор вперился во взгляд возвышавшейся над ним фигуры и, раскланившись тебе в полоборота, удалился в обратном направлении, напоминая о сегодняшнем уроке ботаники, какую ты не переносила более всего: соединяя в себе и виды растений, и уход за ними, и их историю, ботаника стала для тебя врагом самым первым; единственное, что тебе в том нравилось — вживую видеть различные семейства и, как второму человеку в государстве, даже иметь дозволение немного пройтись подушечками пальцев по их окончаниям; Достоевский нередко сравнивал тебя с «Такка Шантрье» — цветком, предназначенным для услады Дьявола.
Если мало золота, пожертвует народ,
Заберем вдвойне у тех, чья участь эшафот.
Если захотите вы вдруг перечить мне, сразу же окажетесь в петле.
Ну же, склонитесь передо мной!
Выдалась редкая возможность посетить загородное имение в Александрии, изначально предназначавшее лишь только для многочисленной семьи, но вскоре ставшее местом долгих аудиенцией, организацией которых и занимался Федор, постоянно находясь после императора: сюда прибывали все высшие военные и министерские чины, за редким исключением — дворяне, доказавшие свою благонадежность, и за более редким случаем — фрейлины или воспитатели, приставленные к императорским детям; лишь Брем сумел завоевать достаточное доверие для посещения имения, оторвавшись от недобросовестных коллег, не посвящавших своим обязанностям достаточного количества времени для того, чтобы обучить Великих Княгинь как то следовало. На иностранный манер, какой всегда жестоко пресекался, многие называли дворец «Коттеджом»: и дума того, что сейчас ты находишься за пределами Родины в окружении всего незнакомого, дарила тебе необъяснимое тепло.
— Настоящее величие, — заметил Брем, собираясь добавить, что оно не сравнится с его родиной, но благоразумно промолчал, не отрывая восхищенного, непривычного для среднего возраста мужчины взгляда от балкончиков и терасс; ты, наконец-то получив возможность хотя бы на три дня забыть о своих обязанностях, ровно также, как и учитель, уставилась в окошко, отодвигая шторы и пристраиваясь чуть ли не на мужские колени, потому как с твоей стороны, выходящей в самую середину кареты, ничего не было видно; Федор, как твой воспитателя и потому, что ему не находилось места в сестринской карете, сидел справа, не разделяя подобного восторга от здания: он видел их сотни и ничему не мог по-настоящему удивиться. Будь на месте «Коттеджа» готический замок, Достоевский мог бы засмотреться, тяготея к данному ответвлению архитектурного стиля; однако в Александрии он находил типичную русскую народность, пытавшуюся встать заместо Европы.
Средние сестры никогда не отличались достаточными для двора сдержанностью и скромностью, а Ольга и вовсе весь двор втайне презирала; потому девушки, беззаботно смеясь с не самых остроумных шуток, раззадоренно покидали транспорт, ухватываясь за полы длинного платья; ты, все еще находясь под некоторым впечатлением, потому что при последнем твоем посещении Александрии дворец был еще не в полном своем объеме, приняла руку Брема, аккуратно спускаясь с возвышенности; предложение помощи от Достоевского ты не совсем мастерски отклонила, делая вид, будто совсем не услышала тихого обращения: Федор всегда говорил приглушенно, тихо, будто шепча и заманивая не сменяющим высоты тоном. Отец благополучно остался в главной резиденции в центре столицы, не имея силы оставить своих дел хотя бы на один день: он считал себя самым важным человеком, от которого зависело благополучие страны, в государстве, а также повиновался божьему плану на его личность: как никак, в его виденье все государи получали власть от Бога, а не по факту закона престолонаследия.
Ты печально оглянулась на балкончик, выходивший наружу и открывавший вид на ботанический сад, обустроенный для Александры Федоровны, какая обожала тропические растения: исходя из своего статуса и того, что Николай Павлович предпочел заняться делами государства, а не аудиенциями в сырые осенние вечера, ты была обязана выслушивать на скромном балу: обычно они проводились зимою, но по случаю возвращения в Александрию вам дозволилось провести «дружеский вечер»: всевозможные жалобы со стороны знати о произволе их крепостных или их философские размышления о смысле российского быта: крепостное право всегда выводило тебя из себя, вызывая в тебе гневную бурю несогласия с сложившейся системой жизни; но в то же время невольничество представлялось тебе единственным возможным способом сосуществования нищеты и роскоши: в противном случае, получив вольную, бедняки бы разбежались, а государство перестало существовать без дешевой рабочей силы, пополнявшейся ежедневно за счет святой веры в религию, трактовавшую многодетство. Обмахиваясь веером только ради приличия, дабы не захлебнуться в собственном поту, краем глаза ты заметила промелькнувшую фигуру Обер-камергера, приближавшуюся к тебе и стоящим рядом помещикам, давно выдохшимся от беспрерывных танцев, и приближался он будто с намерением не то присоединиться к диалогу, не то деликатно тебя из него вывести: ты надеялась на второе.
— Леди и джентельмены, — начал Федор на английский манер, не предрасположенный к любви к французскому языку, которому даже после наполеоновских войн продолжали поклоняться более, чем родному русскому, — прошу извинить Ее Высокопревосходительство Наследницу и Великую Княгиню, но ей следует оставить Вас. — Как только ты подтвердила кивком внезапно появившееся дело, не требующее никаких отлогательств, помещики и помещицы немного повозмущались, но уже через несколько минут нашли себе новый оплот в виде меланхоличной Александры Федоровны, пока воспитатель под пристальный взгляд Брема, устроившегося около дверей, подобно дворецкому, вывел тебя на балкончик, распологавшийся этажом выше главного здания Коттеджа; неприятный для тебя, но приятный для души вечерний воздух немного освежил твое молодое лицо, возвращая щекам хоть какую-то красноту. — Извините за мою нескромность и поучительство, но вы даете знати намного больше надежд на их светлое будущее, чем должно.
Для тебя твои слова никак не являлись обещаниями светлого будущего: при любом управлении государством, аристократия и высшие политические чины по факту их положения не могли бы страдать столько, сколько должны были на самом деле; и о том ты заявляла прямо, не имея желания вводить кого-то в заблуждение: однако, как оказалось, ими эти слова воспринимались как непрямое соглашение на дальнейшее сотрудничество с их семьями.
— Вы сами говорили, что можно сделать так, чтобы меня ненавидели еще больше. Как видите, эту возможность я пресекаю. — Достоевский, стоя позади твоей невысокой, упертой небольшими каблуками в самый камент фигурки, выпустил наружу небольшую ухмылку, скрытую в тени надвигающейся ночной грозы. Когда-то Стокер учил тебя читать людей, что являлось довольно полезным навыком даже в быту при разговоре с фрейлинами: ирландец заявлял, что зная истинные намерения человека, с ним намного легче либо сотрудничать, либо им помыкать; но случай Достоевского не относился ни к одной из этих категорий, и он все еще являлся закрытой книгой для всех, кто бы его не окружал: а его вежливость и спокойствие выстраивали из него совершенно другую личность. — Как бы не были они противны, к казням я пока что не способна.
Достоевский и сам для себя являлся личностью непонятой, а планы его оставались туманны и неясны: ты была бы для него прекрасной виолончелью, которая своей музыкой заглушила бы тысячи голосов протестующих, тебе нужно было лишь сотрудничать с ним и позволять вести дела государства: Федор не стремился к полной власти, но и в низах оставаться не желал, напитываясь грехами то в мелких, то в крупных сословиях: Бог однажды велел ему остаться нравственным идеалом, а Достоевский, понимая свою неспособность, стремился найти нравственный идеал в остальном мире. Нельзя сказать, что ты была тем самым нравственным идеалам: при мирской жизни Иисус проповедовал смирение, покорность и глубокую веру, какая могла бы привести к посмертному спасению — в общем, жизнь настоящего праведника; а при своем правлении тебе ничего бы не осталось кроме того, чтобы уничтожать целые народы во благо мира, и даже если бы данный ход был единственно верным, на свою неприкаянную душу ты все равно брала слишком большой крест, чтобы спокойно пронести его в течении всей жизни; Федор считал, что при его помощи вы оба сможете найти путь к очищению: и он не понимал, почему вдруг в его планах несменяемой константой стала ты.
— Однако у меня есть предложение, от которого Наследница не сможет отказаться, — тихо, но достаточно громко, чтобы заглушить шепот в твоей голове, возразил Федор, осторожно приближаясь за твою спину, уже давно покрывшуюся мурашками, каких ты не замечала; как бы сильно не было его желание к тебе прикоснуться, овладевшое им в один миг совсем недавно, когда ты вновь и вновь вперивалась глазами в книгу военного искусства, он не смел оторвать рук от худого торса. Ты повела плечами, давая ему право подать голос. — При моей помощи Вы могли бы обойтись намного меньшими жертвами, чем когда Ваш отец начинал свое правление. Бог будет вами доволен.
Одно упоминание религии стало для тебя спусковым крючком.
Следующие два дня пролетали незаметно для тебя и тянулись целой вечностью для Достоевского: он боялся не казни за свое дерзкое предложение, а твоего жесткого отказа. Его сердце никогда не было предрасположено к любви, возможно из-за сущности мира, в котором он родился и вырос, а возможно из-за его натуры, холодной и отстраненной: даже к родителям, обходившимся с ним довольно мягко, он никогда не смог проявить детской восторженности до самой их смерти, и то было единственное, о чем он жалел в своем молодом возрасте, воспринимавшимся им как глубокая старость: либо в тебе он находил отражение прошлого себя, либо Бог изменил его судьбу, но сердце его, до того закованное, трепетало юношеским интересом - именно что интересом, а не влюбленностью, какую Федор всегда отрицал, считая, что любви как в большом, так и в малом мире вовсе не существовало, и все происходящее являлось лишь огромным наваждением, дабы человеческая психика справлялась с выпадающими на нее испытаниями. Ни среди правителей, ни среди помещиков, ни среди простого люда Федор никогла не видел той любви, какая могла проявляться к сыну божьему: все людские отношения и наслаждения были от него далеки так же, как и Ноев ковчег от ищущих спасения, и Достоевский никогда не считал себя даже человеком: он являлся формой высшей, более развитой и слишком понимающей все божьи замыслы, сокрытые под неприятными, опущенными к земле лицами. Мужчина, недавно бывший юношей, думал за эти два дня слишком много, никогда не имея возможности отречься от постоянной мозговой активности: даже в коротком сне мозг его никогда не отдыхал, выстраивая планы и варианты развития событий; ты не была нравственным идеалом, лишь фигурой для достижения его целей — и он никогда не признавал для самого себя, что взгляд его, направленный на твою фигуру с прежней холодностью, с каждым часом менялся.
Маленькой принцессе часто снились сны
О прекрасном принце из Ледяной страны.
Только вот, к несчастью, из двух он выбрал ту
Чьи глаза сияли как яркий изумруд
При любом упоминании Сигмы, бывшим в таком же положении, в каком находилась ты, на твоем лице мелькала легкая улыбка, пока уголки губ боролись с тем, чтобы подняться до небес: наслышанная о нем и видевшая его всего раз в жизни при личной встречи, пока Николай Павлович искал наиболее выгодные союзы для сотрудничества со славянскими странами, не находившимися в его подчинении, взгляд тогда еще маленького мальчика твоего возраста ты запомнила навсегда, и до сих пор нежно хранила в придуманном тобою тайнике за небольшим сундуком с одеждой его портрет, выполненный для тебя на заказ: являлся он лишь быстрой перерисовкой личного портрета Сигмы, но даже такой мелочи ты была рада неприменно. Ты понимала, что скорое бракосочетание неизбежно, исходя лишь из того, что империи нужны были прямые продолжители роды: дети твоих сестер создавали бы для тебя помеху, потому их кандидатуры никогда не рассматривались; а успеть завести наследника тебе надо было до того момента, пока ты не станешь старородящей, а это около двадцати лет, и пока не взойдешь на престол, что возможно было бы только после смерти Николая Павловича, о которой никто не смел сказать и слова, а пустить неосторожную шутку было бы высшим военнвм преступлением — но этого ждали все, находившиеся в железных кандалах обязанности. Никто про твою легкую влюбленность не знал, и подобная информация могла бы привести к прямому шантажу твоей личности: чувствами никто не разбрасывался, и любые из них хранились в семи небесных горнах, не ища выхода в лицемерие света; тем более, вы никогда не вели даже небольшой личной переписки и более с того момента, когда вам было около восьми или десяти лет; точный момент своей жизни ты припомнить не могла; не виделись, заточенные в землях своих государств, не ведших прямое сотрудничество. Единственным плюсом в данной ситуации являлось балканское происхождение Сигмы, которое в удобный момент, возможно даже и на заре ваших жизней, могло бы свести вас в качестве жертвы и защитницы: но подобный вариант развития событий казался столь абсурдным, что ты его даже не рассматривала.
Возможно, Брем и замечал твой неловкий девичий лепет при любом прочтении военных новостей из Балкан, но посчитал нужным не обратить на то должного внимания, что в последствии стало его ошибкой: лишь единожды, на самом рассвете юной весны он оповестил тебя о том, что подобные чувства стоит усмирить и им не поддаваться — ведь они могут сподвигнуть тебя на необдуманные поступки, обладай ты большей властью: на твой вопрос о том, как он так много знает о любви и ее последствиях, Стокер промолчал.
Однако прекрасно это заметил Достоевский, гнедомый неизведанным человечеству чувством, какого, кажется, до него никто не испытывал: этот яркий переизбытое смешал в себе все возможное, забираясь в подкорку его мозга; Федор не находил в Сигме, о котором узнал все по слухам, справкам и говорам среди народа, ничего притягательного или чарующего: он даже не был похож на жандарма, в каких влюблялись все юные девицы твоего времени и твоей Родины. Федор метался и метался долго: он не принимал в себе человеческого начала, но при том испытывал ненужные душевные волнения; ты не была эталоном спокойствия или смиренности, храня внутри себя вольнодумие и бойкость, какими Достоевский никогда не обладал, отдавая предпочтение хладнокровию; ты была ведома чувствами, пока он следовал за своим разумом: вы провели слишком мало времени вместе, чтобы Достоевский поставил тебя в свой ряд праведника — но ты, обладая фактурой и породой несвойственной никому, зацепила что-то в ледяном сердце, не прикладывая к тому никаких усилий. Рассматривая практически вемь люд, как инструмент в реализации своих почти что наполеоновских планах, Федор не мог принять простого и светлого, как бы не умолял его это сделать и Иисус, и его апостолы.
— Ваше Высокопревосходительство Наследница, — поклонился Федор, чуть ли не упираясь в пол лбом: наступила зима, и потому даже во дворце Обер-камергер носил шубу, временами жалуясь на ночной холод; а при учете его довольно слабого здоровья, это воспринималось им еще больнее.
Ты оторвалась от книги: даже на завтраке, бывшим обычно около семи утра, тебе не давали и минуты продыха от умственной активности: нередко ты даже не доедала порцию до конца, потому что отведеннего времени не хватало на еду, чтение и на ответ Брему, который в самый неожиданный момент задавал вопросы по истории Европы, над которыми ты задумывалась слишком долго, а остальные не задумались бы и вовсе, не обладавшие знаниями на достаточном уровне: они полностью приняли свое положение, как девушек из Библии, и потому увлекались лишь домашними делами, изредка — незамудренными книгами. Напротив сидел Брем, разрезая яйцо на две части и смешивая его с остатками поджарого хлеба: он увлекся английскими завтраками в силу того, что ирландских у вас не подавали. Тебе думалось, что Федор не спит вовсе: с учетом того, что сон у вас был по расписанию, у него его, кажется, «не было ни в одном глазу»: а может, это были додумки разума, не слишком расположенного к присутствию темноволосого молодого мужчины. Ты кивнула, давая Достоевскому разрешение говорить:
— Смею ли я присоединиться к вашей небольшой компании? У меня есть довольно важные сведения, — он повел хитрым взглядом на стоящих в дверях фрейлин, смотревших на свои ноги: и он прекрасно знал, что они ловили каждое слово любого из императорской семьи, после разнося по двору слухи, — для вас лично.
Достоевский, обладая правами довольно обширными по факту статуса Обер-камергера, какой давал ему власть над всеми «домашними», отогнал фрейлин и прислугу взмахом руки, оставляя вас троих наедине: до того ты ответила легким хмыканьем, и одна из младших фрейлин тут же отодвинула стул для незванного гостя за слишком длинным столом даже для вас троих: но Федор специально сел напротив, дабы сохранить с тобою довольно короткую дистанцию, смущающую контролирующего Стокера. Ты отложила писание в сторону, выпрямляясь и начиная ковырять вилкой в тарелке, что точно вывело бы твоего учителя по этикету на троп гнева: но он молчал, уже вкушая твою реакцию на свои последующие слова. Слова эти не могли быть ни ложью, ни правдой: лишь выстроенная логическая цепочка на основе каждого слуха, крутившегося вокруг фигуры Наследника.
— Прошу Вас не реагировать на мои слова слишком ярко, потому как и я, и Брем знаем вашу небольшую тайну, — лицо его оставалось спокойным, ровно как и голос: лишь Стокер мог уловить в нем небольшие победные интонации. — Мне известно, что Господин Наследник Сигма выбрал себе невесту и беспамятно влюблен в нее.
Ты спокойно отложила вилку в сторону на ее законное место.
— Не может существовать никакой любви между правителями! — воскликнула ты, начиная заходиться яростью, не стесняясь запретной для пока что Великой Княгини экспрессии: ты рассчитывала, что если не сможешь свести с Сигмой знакомства, он не достанется никому — и ты собиралась с точностью выполнить все, что требовалось, для сохранения его чистоты.
— Но Вы же сами поддались чувствам. И пусть Господин Стокер скажет, что я не прав.
Стокер, ведомый честью и чувством справедливости, не мог солгать; потому промолчал, следя за тем, чтобы пик твоих чувств не привел к несчастному случаю. Прозвенел тихий для всего двора и оглушающий для твоей глухости колокольчик, оповешавший о конце завтрака, давая тебе около нескольких минут, дабы добраться до учебного кабинета: ты вскинулась и, подобрав платье под руки, понеслась прочь, догоняемая Бремом, потирая глаза — Достоевский знал, что ты начала плакать, и на то был его холодный рассчет, выработанный вчерашним зимним вечером: ты должна найти в нем спасителя. Являясь фигурой важной и продумывающей все наперед, Федор нередко появлялся в военных кругах в качестве сопровидетеля Императора: и некоторые знакомства могли помочь ему в том, чтобы осуществить твою неминуемую месть.
Достоевский, насмотревшись на свою мать, с какой провел чуть ли не большую часть настоящей жизни, и, будучи сведущим по ведению быта, на поведение твоих незамужних младших сестер, выучил женское поведение «от и до», чуть ли не ежедневно находясь в женском обществе, для него довольно неразумным и глупым, хотя вряд ли даже хоть какой-то мужчина мог сравниться с Достоевским; однако твой случай был абсолютно другим: тебя не привлекали украшения, довольно редкие для вашей семьи из-за того, что отец не считал их достойной тратой государственного бюджета; твое сознание не занимали длительные беседы о мирских забавах, и женское нутро отдавало предпочтение чему-то более глубокому, что являлось даже поверхностным для самого Федора; по долгу происхождения ты была обязана получить должное образование и развить в себе достаточность ума, однако в твоих нервных движениях всякий раз при изучении чего-то нового невозможно было незаметить внутренную искрящуюся страсть к книгам и загадкам, какими любил тебя заваливать Федор, и эти загадки никогда не относилась к предмету обсуждения или объекту обучения — мужчина любил внезапное отвлечение, чтобы твой разум умел адаптироваться к любому выбросу со стороны собеседника.
Однако ты не могла сдержать в себе каплю романтизма и склонности к удручению, ровно как и Александра Федоровна, и все младшие сестры: а твой характер, не желавший покоряться или смиряться, вводил тебя в состояние более удрученное и печальное; ты даже изъясняться начала больше по-французски, как будто в родном языке для пояснения не находилось слов; вскоре ты и говорить стала меньше, часто игнорируя фрейлин и воспитателей, подавая голос лишь в тот момент, когда слова были обращены напрямую к тебе и никто не мог ответить заместо. Ты оставила себя в совершенном одиночестве, отныне даже не кидая быстрого взгляда в общую комнату на втором этаже, обустроенную под невычурные вкусы твоего семейства: дверь в обитель тусклого счастья казалась тебе навсегда закрытой: сестры бы повыходили замуж по собственному желанию, а в ином случае быстро бы смирились, несмотря на бойкость, лишь по одному велению отца; ты же потеряла единственное, что было единственным по странным обстоятельствам, совершенно глупым и идеализированным, но дарило тебе волю к жизни под божьим знаменем.
В сердце юной девы обида залегла,
Верного принцесса министра позвала.
Тихо прошептала с улыбкой на губах:
"Королевство изумрудов вы сотрите в прах"
Дни тянулись однообразно и серо: прошел уж и Новый Год, некогда введенный Петром, на какой тебе позволили посетить относительно роскошную для вашей скурпулезности аудиенцию — но и она не принесла тебе никакой радости, и провела ты ее в углу, за небольшим столиком, в присутствии Обер-камергера, не двигавшегося с места до того момента, пока ты не покинула прием; под звуки праздничного вальса за тобою двигалась тень, ведомая своими желаниями. Федор всегда был страненн в той степени, в какой только можно представить себе это выражение: не любимец долгих и бессмысленных разгологольств, он предпочитал добиваться свою цель «клином», а именно — долгим взглядом и молчанием. И именно эта черта, заключавшаяся в спокойной реке его натуры без единого течения, немного послабляла твои впечатления, разравшиеся в момент и тут же залегшие на сердце глубокой обидой. Федор лишь присутствовал рядом и молчал, внутренне ликуя, когда его домысли подтвердились: никому не известная наследница Катрин, происходившая из столь далеких родов, что о них все забыли, завоевала расположение твоего объекта обожания, будучи совершенно в его вкусе - то есть, ничем не отличаясь от остальных покорных служительниц, и, кажется, именно этот факт выводил твою бойкость наружу: никто не хотел иметь в качестве партнера долгосрочную перспективу и неординарность. Федор проводил с тобою зимние вечера, втайне зачитывая Пушкина: выяснилось, что преданный своему делу государственный деятель также не брезговал ноткой свободы: и немцев, по большей части книги научные и поучительные; как только в тексте промелькивало хоть единое упоминание любви, ты тут же его пресекала.
— Пропустите, — сказала ты, развалившись в подушках: тебе, как Наследнице, даже выделили обычную кровать, какая была в разы хуже любой королевской из средневековья. Достоевский, устроившийся у тебя в ногах, где и было его место, остановился взглядом на строчке, которую ты в миг возненавидела всей душою: в ней любовь рассматривалась с физиологической точки зрения, как химический процесс. Федор промолчал и перелистнул страницу, но ты приподнялась с постели и подползла к нему ближе, создавая между вами дистанцию практически интимную и неподобающую, наклоняясь над ним со свисающим с тебя халатом, бывшим довольно жестким и неприятно липнувшим к телу от твоей внезапно начавшейся лихорадки: уже около недели ты постоянно обливалась потом и временами бредила что-то о недостоинстве, но все лекари разводили руками, не находя никакого другого объяснения, как простуда: Федор знал, что то было расстройство рассудка. — Федор, — прошептала ты, наклоняясь к самому уху мужчины и заставляя того в исступлении переводить взгляд то на твое лицо, спрятанное за его затылком и из которого был виден только выступающий нос, то на твои пальцы, устроившиеся рядом с его торсом, — мне рассказывали, что вы знакомы с генеральскими чинами из Балкан.
Оказывается, ты сама пришла к столь умному решению, и ему не пришлось подталкивать тебя к выбору: наверное, сам Бог указал тебе правильную дорогу.
— Скажу более того, в Балканах у меня есть проверенные люди, если вам уж интересна... — он повел плечами, давая тебе несколько секунд самой придумать продолжение, — ... месть.
Ты выпрямилась, увеличивая дистанцию: будь на то воля Достоевского, он бы удрученно вздохнул.
— Меня интересует лишь смерть или падение Катрин, Сигма может быть мне полезен. При учете восстания, они могут запросить на нашей земле поддержки, в коей мы не откажем. — Достоевский улыбнулся: для сделки не нужно было множество слов.
— Однако, если вы поднимете мятеж на чужой земле, об этом прознает не только Николай Павлович, но и народ Сигмы. А тогда вас уж ждет...
— Эшафот. Я знаю. — Ты была научена горьким опытом европейских революций. — Но я придумала некоторую хитрость, которая потребует смерти другой похожей на меня девушки.
— Вам нет равных, Госпожа Наследница.
Будь ты в другом расположении духа, эти слова вызвали бы в тебе яркий всплеск смущения и робости: но сейчас, объятая ненавистью и непредрасположенностью к сближениям, ты пропустила столь тяжелые для Федора: потому что они не были ложью: слова мимо ушей и закуталась в одеяло по самую голову. Федор прекрасно знал, что ему следует делать, потому поклонился и вышел, оставив тебя в ночном одиночестве, как бы сильно не было его желание остаться подольше.
Словно в адском пламени таяли дома.
Звуки исчезали, обрывались голоса.
Людям, что не могут принцессе угодить,
Жалости ее не заслужить
— Странные события, не считаете? — спросил Стокер, обводя на подвешенной к стене карты границы Балкан, точно отмечая земли под владением роды Сигмы. В свои владения вступала ранняя весна, принося с собою веяние революции: Достоевский смог организовать все даже без твоего прямого участия, и ты поражалась его огромной заинтересованностью в данном деле: думалось, что у него были личные счета, но для тебя его благородные намерения все еще оставались неясны. Столь дерзкое нападение было неслыханным ни в прошлом, ни в будущем: конечно, люди Федора были достаточно умны, чтобы не намекать и поворотом языка на организатора мятежа, но все возможные подозрения как минимум Брема сводились к вашим двум фигурам: Стокер предупреждал, что из чувства неразделенной любви люди совершают абсолютные глупости — а восстание на относительно спокойных территориях казалось ему не глупостью, а тупостью: но, конечно, потомственный ирландец так не выражался. Для мести ты не могла дожидаться начала своего правления, какое могло никогда и не настать: ты могла ждать еще десять, двадцать, тридцать лет — а бессовестная Катрин тихо забирала твою судьбу.
Ты вперилась взглядом в карту, подпирая исхудавшую щеку: хоть ты никогда и не славилась округлостью и мягкостью, в последние несколько месяцев кости все более начали выдаваться вперед из-за постоянного волнения, какое развеивал только Достоевский; ты начала бояться каждого своего шага в страхе выдать свое участие и подачу идеи: Федор же без страха, когда удавалось вам остаться наедине, поглаживал тебя по голове, растрепывая сложную прическу: и эта интимность была столь приятна, что не могла ты его приструнить, пока мужчина в душе распускал дьявольские цветки.
— Как по мне, недовольства неизбежны. — Твоя правда; однако Брем все равно поджал фаланги пальцев, не отрывая скудного внимания от карты мира, где вся граница империи была обведена черным цветом.
Раздался ровный и звонкий стук в дверь, совершенный костяшкой одного пальца; ты уже собиралась подскочить, дабы поприветствовать незванного гостя, который, как ты думала, являлся одной из твоих сестер — такой стук вы когда-то в детстве придумали для того, чтобы отличать друг друга от остальных обитателей двора; однако Стокер усадил тебя обратно за стол, когда на пороге, освещаемый рассветной полосой света из наполовину зашторенного окна, показался Достоевский. Он не выдавал в себе ни волнения, ни страха: ты завидовала его выдержке, потому как сама ты, казалось, постоянно пребывала в тревоге относительно своего будущего, более не казавшегося тебе столь же определенным, как ранее: сейчас у тебя появилось перед глазами не перепутье, а миллионы дорог, и все они вели лишь к Федору. Ты не знала, откуда Федор знал ваш с сестрами личный «признак», но решила списать все лишь на совпадение и случайность: Федор же некоторое время назад аккуратно, поглощенный дружескою беседой с младшей Александрой: она, довольно тихая и скромная, а также славившаяся своей болезненностью, вызывала в мужчине некоторую жалость: выведал данный признак и решился применить его на практике, дабы посмотреть только на твое удивленное лицо, ожидавшее совсем других персон; не понятно от чего, Достоевскому хотел сейчас, когда твоя хандра понемногу сходила на нет, заменяемая отныне страхом, видеть все твои возможные эмоции: и ему не то чтобы хотелось сделать тебя счастливой или, наоборот, расстроенной — он хотел вернуть тебе живость черт и воодушевление, смешанное с внутренним садизмом. Обходя все формальности, какие всегда слетали с уст Федора абсолютно к любой, даже самой малозначимой фигуре, Обер-камергер сразу же обратился к Брему, даже упустив возможность поддеть тебя:
— Как я вижу, цесаревна не особо увлечена, — подметил он, проходясь по твоей фигуре своим цепким взглядом, который нередко вызывал в тебе какое-то первобытное смущение: но сейчас тебя как-будто более интересовала не то карта, не то бумага идеально чистая, разложенная перед тобою и ожидавшая первого взмаха пера. — Потому имею ли я право время ее занять ненадолго?
Будь ты в хорошем расположении духа, со смешком воскликнула бы сейчас, что выражается он настоящим поэтом: но ты, получив легкий кивое головою со стороны Стокера, поднялась со стула, получая поддержку ввиде поданной тебе руки ирландца; Федор просто физически не успел к тебе приблизиться, а ты бы руки не приняла; и проследовала за вторым учителем, оставляя иностранца в утреннем одиночестве тихого кабинета, где раздавалось только его неровное дыхание и тиканье старинных часов, сохраненных еще с павловской эпохи. Федор вел тебя извилистыми путями, не сообщая цели вашего движения: он не сказал ни место, куда вы идете, ни предмет разговора, который вас неминуемо ожидал. Твой соучастник, которого ты бы на Страшном Суде могла бы назвать исполнителем, облаченный в легкую накидку по его статусу, не особо дорогую, но при том достаточно теплую из-за его анемии, молчаливо ступал по все еще холодному каменному полу: только летом он нагревался достаточно для того, чтобы сестры с тихом смехом бегали по нему босиком, когда дозволялся им час веселья.
Ты никогда не была в той части своих будущих владений, какая посещалась только прислугой: за церковью располагалась небольшая речонка, не смевшая сравниться с Невой, тихая и спокойная, не обладая быстрым течением или хоть какой-то подвижностью вод; Федор расстелил свою накидку на гладком бревне, а ты присела, подобно крестьянской девчонке, какая сбегала из дому и от работы, дабы насладиться часом уединения с тайным возлюбленным. Достоевский же не двигался с места, заведя руки за спину, как настоящий аристократ, и оглядывая то речонку, то деревца, разросшиеся на другом берегу; Стокер учил тебя не заводить беседу первой, если собеседник пребывал в философской задумчивости. Колокола еще не прозвенели на утренную службу, а солнце не высилось над горизонтом, только начиная просыпаться от короткой весенней ночи.
— Спешу сообщить те...вам, что бунт прошел даже лучше, чем предполагалось. Девушка, какая предстанет перед судом, мною найдена и подготовлена на достаточном уровне.
— И ваши люди не раскроют наших замыслов? А иначе я лично отрежу им языки, — Достоевский пустил легкую усмешку на столь жестокие слова, выражавшие порочность души.
— Никакой в вас жалости, цесаревна.
Достоевский был абсолютно с тобою честен: и твой характер истинно начал видоизменяться. Возможно, ты лишь открыла в себе нужную для правителя бесприкословную сторону; но, пробывши некоторое время в апатии, наблюдении и прослушивании об убийстве Катрин, ты начинала смотреть на мир немного по-другому, открывая для себя те стороны, какие появились из-за плода знаний; просыпалась твоя жестокость.
— Никто из нас не может обладать жалостью.
Глаза Достоевского заблестели, когда слова, тобою произнесенные, задели самую недвижимую струну его души: он своего рода считал себя собирателем человеческих пороков — и ты вдруг сделалась прекрасным экземпляром.
Люди знали твердо, час возмездия настал.
Командир народу начать подал сигнал.
Каждый смело дрался, местью заклеймен,
Защищая Алой девы блеск знамен
Вас известили о приближении королевской делигации, направлявшейся в империю по самому короткому маршруту: Достоевский успокаивал тебя тем, что они ищут не мести, а спасения, но его мягкий баритон все равно не ласкал твои трескавшиеся мысли. Все два дня в ожидании Сигмы и его отца, в сопровождении нескольких других правителей, чьих земель бунт также коснулся, проходили нервно: Стокер, видя твое напряжение, смахивая то на влюбленность и душевный трепет, а также обладая некоторыми познаниями в европейской медицине, на ночь давал тебе ромашковый чай в смеси с другими травами, который все равно не расслаблял твое сознание, пока тело наполнялось облаками. Давил на тебя и взгляд Николая Павловича, считавшего своим долгом защитить братьев славян: тебе казалось, что все вокруг тебя подозревают, и паранойя начинала развиваться с новою силой.
— Федор, — позвала ты, нервно заправляя за ухо локон волос: в другом состоянии твоего рассудка это было бы признаком влюбленности, — мне страшно.
Впервые подобное утверждения сорвалось с твоих губ, искусанных и потрескавшихся от долгих размышлений, какие бывали только у людей образованных и сведущих: Дьявол все ближе приближал тебя к спасителю, какой удостоверялся в своей гениальности, которую всегда называл лишь упорной тренировкой ума. Начинался пост, потому часы твоей учебы немного сократили, но даже такая «поблажка» давала тебе шанс почувствовать себя обычной девушкой, а не обязанной всем наследницей. Федор всегда проводил утренние часы до службы в оранжерее, какую Александра Федоровна дала под его управление, занимаясь садоводческими заботами и без устали преукрашая и так уже презентабельного вида растения: ты, напротив, в оранжерее чувствовала себя задушенной в тесноте, но сейчас поступилась своими ощущениями, желая вновь услышать направляющий тебя голос. Приезд делигации рассчитывался на сегодняшний обед. Вы с мужчиной оказались в совершенном единении: поблизости не было фрейлин, крутящихся в императорских залах, и Брема, который разглаживал свой сьют до того, что на нем не было ни единой складки: потому Федор мог позволить себе некоторую вольность в твоем отношении. Он взмахом руки, как в Большом Театре, указал на вторую сторону небольшой скамьи, скрытой в кипарисах, на которой расположился сам: ты, накинувши на себя крестьянский платок, какие любила надевать без особой причины, уместилась рядом, не смея на него взглянуть то ли из неожиданной робости, то ли из стыда: лишь несколько времени назад ты осознала, какой грех перед Богом и какое преступление перед Отечеством совершила, ведясь за Дьяволом и огромной юношеской глупостью: тебе стоило оставить свои волнения и покориться судьбе, но избалованность привела к смелости неслыханной.
— Не стоит вам бояться, цесаревна. Расправа вас не поджидает. — Федор не отрывал от тебя лукавого взгляда: ты уставилась в витражные двери, выложенные мозаикой. За окнами слышался нарастающий гул скорого ливня. — Я сумею упрятать Вас, а уж проложить путь к правлению —дело, в сравнение с казнью, мелкое. — Он никогда не любил говорить много, но сейчас захотел завести свой монолог для успокоения твоей души, ведомый своими чувствами.
— Однако же, если все подумают, что головы моей на плечах более нет...как я верну себе власть?
Федор немного помолчал, находя более подходящие под ситуацию слова; до аудиенции оставалось не более часа.
— Вы на всю жизнь станетесь Марией Николаевной, а уж как это «провернется» — оставьте на меня и Николая Павловича.
Ты вздрогнула от холодной руки, неожиданно оказавшейся на твоем плече, и сдержала одинокую слезу: не хотелось тебе повторыть судьбу Павла Петровича, потому оставалось только подчиниться, прекрасно понимая, что никакая императорская гвардия не остановит скорого бунта.
— Интересно мне и то, как они прознают о нашем участии, — заметила ты несколько мгновений погодя, когда мужская ладонь без стыда переместилась по всей руке к твоим пальцам, давно искусанным до мелких ран; находясь в совершенном иступленнии, твоя вольность вмиг пропала, и ты не отдернула кисти.
— Уже ходят слухи о вашей внезапной тирании, а учитывая мнение народа...даже вооруженные полки не уберегут Вас.
На залакированную туфлю Обер-камергера упал пробеск твоей надежды: все было слишком сложно.
Брем аккуратно касался немногих платьев, повешенных в выемке дубового шкафа; ты же собирала самые важные пожитки в небольшой мешок, который тебе благовольно предоставио Достоевский. Молчание давило на тебя даже более прошлых нотаций Стокера: он узнал обо всем, что вечные месяцы скрывалось меж тобою и Достоевским, который теперь представлялся в его глазах не просто сведущим хозяйства, а Люцифером, стремящимся к власти; и сейчас ирландец не знал, о чем завести яростную речь. Все его упреки и поучения прошли мимо твоих ушей, бывшими ледяными даже в невысоком тепле покоев: ты и всем телом была холодна, несмотря на теплящуюся внутри решимость устроить подобие дворцового переворота, которые уже как почти сто лет изжили себя окончательно; последняя книга умостилась в мешке, и ты перевязала его бархатной красной лентой, какую когда-то хотела использовать для вышивки, но шанса так и не предоставилось. На предложение поехать с тобою Брем отказался, отсылаясь на свой долг чужому Отечеству; Николай Павлович принимал у себя иностранную делегацию после того, как Обер-камергер сообщил о неотложности твоей поездки — все вокруг давно чувствовали назревавшее зерно восстания, хуже чем декабристское, которое отец сумел когда-то подавить: однако в данный момент все представлялось наиболее худшим исходом, и вся большая семья была перевезена в Александрию; ты же отправилась к карете, поджидавшей с обратной стороны сада.
Федор услужливо подал тебе руку, по которой после вашего соприкосновения прошел ток, и ты взобралась в повозку, устраиваясь как можно лучше в небольшом скудном пространстве; Достоевский, дабы не смущать юную даму, сел по другую сторону, давая кучеру приказ выдвигаться: как было бы удивительно, но Федор все еще владел поместьем своего детства, в котором когда-то ютилась его семья: оно было небольшим и, по сравнению с ближайшими к нему деревеньками, достаточно бедным — но это было лучшее, на что ты могла рассчитывать.
Ты не могла терпеть в ожидании новостей из столицы: каждый вечер ты металась из одной комнаты в другую, каких насчитывалось в поместье только около десяти с учетом личных Достоевских, заламывая пальцы и прокручивая пряди волос: Федор, как только ловил тебя в одной, подмечал, что подобное поведение опрометчиво для монарха и тебе следует лучше обучаться у него этикету и умению держать стан. Достоевский нередко мог заявить:
— С таким поведением Вы никогда не станете достойным правителем.
И ты сурово переводила на него глаза: заслышав это кто-нибудь другой, он бы не только приструнил мужчину, но и, возможно, донес бы на него в канцелярию; ты же, доверяя ему полностью, как человеку умному и как своему воспитателю, лишь делала глубокий выдох, успокивая волнующееся сердце: волновалась оно и за себя, и за неприветливую семью, и за Брема, оставшегося в столице. Как только Федор сообщил тебе о том, что «все началось», ты сделалась хладной и спокойной, что совсем не походило на твой яркий характер, и переживала более за свое состояние: ты решила отдалиться от всего происходящего, занимая себе беседами за бесчисленными чашками чая и прочтением художественной литературы, которую брала в руки, дай Бог, раз в год, заваленная учебными пособиями. Федор, сам трудно удивляемый, с слегка приподнятыми черными бровями замечал твои изменения, когда ты превращалась в его молчаливый идеал: единственно мешала твоя внезапно появившаяся жестокость в отношении низших, некоторые из которых сновали по поместью Достоевского, потому что он все еще был дворянского статуса и имел при себе несколько душ, но он решил списывать все на твою голубую кровь и высшее происхождение — в подобных обстоятельствах жизни невозможно было обладать достаточной эмпатией и каким-либо сочувствием к ненужным для интелегенции и дворянства элементам. Проводили вы свои дни спокойно, будто ты выбралась в обычное небольшое путешествие на окраину государства: Достоевский не вспоминал о событиях, охвативших город, и будто сделался обычным фермером, ведя свои дела на славу, а также коротая дни за обычными разговорами.
Именно у Федора ты смогла почувствовать себя человеком: ты более не сидела с утра до ночи за книгами, пропуская обеды и ужины, обзавелась небольшим обществом в виде мужчины, к которому могла обратиться за любым делом; даже когда он запирался в своем кабинете, раздумывающий о наполеоновсеих планах, одна нота твоего голоса отпирала тебе дверь и впускала внутрь, даже если обращение было пустяком — все же, Достоевский хотел добиться того, чтобы только в нем ты видела помощь в любом деле; и более не из-за его собственных желаний, а из возможности угодить тебе. Ты сделалась в его глазах не императорской дочкой, через которую он добьется подчинения, а праведницей.
Страхи и сомнения прочь прогнали враз
В бой вступали смело, решительно борясь
Яростью окутаны тысячи сердец
Истощенной армии не отбить дворец.
В замок горожане отважно ворвались
Слуги в плен покорно мятежникам сдались
Маленькой принцессе теперь несдобровать
Некуда из замка ей бежать
Неожиданный стук в дверь прервал твое напусканное спокойствие: ты, из-за отсутствия Достоевского, лично послала одну из «девок» к двери, которая, робея перед твоим статусом, бывшим даже выше ее барина, тут же, совершенно босая, помчалась к посетителю. Как только «прибежала» обратно с письмом, подписанным именем Брема Стокера, все спокойные дни обрушились прахом: уже более недели ты вела деревенскую жизнь, не слыша и слова о том, что происходит за пределами твоего маленького мира, облаченного в плотный пузырь лжи. Только ты хотела открыть письмо, уже разрывая печать, как его тут же перехватила бледная рука: Достоевский, недавно уехавший в неизвестном направлении, появился из ниоткуда, будто и так весь вечер провел в уюте поместья.
— Вы пока находитесь под моим присмотрим, цесаревна. Потому прочитаю сначала я.
Только ты хотела набрать в легкие побольше воздуха, дабы громко изъявить свое недовольство, как к губам прикоснулся длинный и худой палец; ты в ошеломлении от подобной дерзости не проронила ни звука.
Не сказать, что у Достоевского тебе не нравилось: здесь была именна та размеренная жизнь из русских романов, какие зачитывал тебе лично Федор, прознав о твоем увлечении вольнодумной литературой; однако твой крест прельщал тебе больше, и, как бы ты не чуждалась внешнего мира за пределами лесов и рек, тебе хотелось возвратиться к прежнему устрою жизни, каким бы он не был: даже если народ, никогда не видевший тебя в лицо, казнил невинную девушку, упиваясь своею властью: большего они и не требовали, желая избавиться от тирании хотя бы косвенным путемя дабы подбить авторит Николая Павловича, сделавшего из себя Бога. Тебе не было ведомо, сколько голов за то сложили обычные люди: но и тебе было все равно, потому как они, набравшиеся смелости: лишь гаражане и интеллегенция: пошли против тебя самой, желая изничтожить со света. И, конечно же, это абсурдное выступление обернулось полным провалом — ты в том не сомневалась, и твой внутренний демон тем упивался. Старая аристократия уже успела учинить подобное над Павлом Петровичем, а Николай казался им «слишком большой рыбой» —,потому ты не могла проявить к ним хоть каплю сочувствия или понимания, отныне полностью утверждая те принципы, от которых когда-то тебя уберегал Федор.
— Нам разрешено возвратиться в город, — сказал Федор после непродолжительного молчания: он тут же бросил письмо в раззожженный камин, какой горел у него даже летними днями, и ты не смогла прочитать сантиментов от Стокера, в каких он передавал тебе душевное волнение; Федор от чего-то на него разозлился и решил правду письма тебе не раскрывать. Мужчина сел напротив, подцепляя твою чашку чаю: не будь он твоим другом, каким сделался с момента вашего первого знакомства, ты бы не постеснялась выпустить на него сторожевых собак.
Поместье вскоре опустело, вновь возвращаясь в такт одинокой жизни: «Хозяин» посещал его изредка, проверяя лишь в моменты особых аграрных кризисов, потому что у его семьи когда-то имелось хозяйство, перешедшее после смерти родителей в управление наследника; Федор отдал его под власть своего наиболее доверенного слуги — Гоголя — и на том с юношеством распрощался, строя карьеру в императорском доме. Отъезжая, ты с некоторой грустью смотрела на расплывающееся вдалеке здание: хоть раз в жизни ты хотела вновь возратиться в деревенскую сказку. Как тебе было известно, балканская делегация удалилась сразу же после того, как началось покушение на императорский дом: и то было для тебя неизмеримым счастье, потому что присутствие Сигмы, к тому же убитому горем, ты бы не выдержала ни при каких условиях и лучше бы сбежала сама, чем под руку с Дьяволом; для Федора прошедшая неделя также выдалась довольно откровенной и в некотором смысле интимной, потому что большую часть дня вы проводили наедине, даже когда каждый занимался своим делом, расставаясь лишь на короткие летние ночи и ванные процедуры; в остальном, вы всегда сидели рядом, и даже когда Достоевский принимался за написание каких-то пространных стихов, в какие ты никогда не вчитывалась, ты все равно сидела у его бока, не страшась самого Бога, какой отражался в расставленных по всему поместью образах: Достоевский, на удивление, оказался человеком глубоко верующим, и в каждом закоулке стояло по одной иконе: в его собственной спальне, в какую ты попала однажды совершенно случайно и долго там не пробыла, из икон выстраивалась целая композиция, похожая на японскую икебану.
Ты начинала подозревать в Федоре определенную странность: он задерживал на тебе взгляд дольше обычного даже тогда, когда ты просто-напросто увлекалась ужином или вином, а в словах его сквозила определенная напряженность, какая не могла быть вызвана ситуацией в столице: речи всегда обращались на твою фигуру, подчеркивая либо ее достоинства, какие ты в себе не принимала, либо на недостатки, которые нравились Федору ровно также, как и их противоположность. Тебя никогла не учили любви, а Библия трактовала ее как единственно к Богу, потому даже эти призрачные намеки были для тебя не более, чем проявлением дружеской привязанности, сформивовашейся в вас обоих по странному стечению жизненных обстоятельств; а в книгах любовь представлялось как чувство высшее и светлое, которое уж точно могло помешать твоему правлению — спустя время, прокручивая сложившуюся с Сигмой ситуацию, о которой юноша никогда не знал, ты находила свои чувства лишь желанием обладать и повелевать, а не возвышенной радостью, за которую ее когда-то принимала: во многом, слова Брема оказали на тебя определенное влияние и «раскрыли глаза» уже спустя годы после бунта.
Проведенное в поместье Достоевского, некогда Достоевских, оказало на тебя довольно сильное воздействие, возвращая в черты забытое вдохновение; Федору представлялось, что ты становилась не только праведницей, но и настоящим ангелом смерти, с определенной каплей садизма, но для него — истинно чистой и нетронутой злыми помыслами. Несмотря на непринятие всего окружающего и долгое закрытие в самой себе, какое тянулось с самого детства, в сторону Достоевского ты проявляла некоторые робость и застенчивость, присущие молодой аристократке, и даже это выходило у тебя как-то по особенному, с чувством; при каждом неожиданном смущении, когда Федор приближался слишком близко, ты не взвигивала и не обмахивалась веером, а наоборот сама сокращала дистанцию, желая вызвать румянец уже у самого мужчины и заводя с ним своеобразную игру; со временем ты нашла определенную хитрость, как могла бы играть на его чувствах, и широко тем пользовалась. Тихими ночами, когда никто из вас еще не спал, а ваши комнаты в доме были расположены через стену друг от друга, ты специально отбивала незвучный ритм по спинке кровати, передавая Федору сообщение, не несущее в себе особого смысла и являвшееся лишь детским озорством: он, будто возвращаясь в безпроблемную пору, повторял твои действия, вызывая смешок как у самого себя, так и у тебя — ему нравилась легкость, которую ты в себе открыла, и он покорился предопределению судьбы.
Юную принцессу ведут на эшафот
Ты стояла на эшафоте чувств, а палачом являлся твой долг — внезапная страсть сердца строго противоречила внутреннему желанию «взлететь на крыльях любви» в обьятия Демону Обер-камергеру: спустя непродолжительное время все возратилось на круги своя, и ты вошла в ту жизнь, от которой сбежала в страхе за свою жизнь: теперь в сердце поселился страх перед жизнью. Зная Достоевского, ты предполагала, что все его действия до сего часа были направлены на завоевание твоего расположения для восхождения на ступень выше, но он, кажется, слишком сильно заигрался: не могло тебе обманывать чувство, что в глазах его попеременно появлялась печаль, которую замечал даже Брем, тихо вздыхая: «Какая злая ирония...»
Рассвет намечался совсем скоро: ты, по воле судьбы, так и не смогла отойти ко сну, и потому проскользнула по всему длинному коридору первого этажа, проскользнув в оранжерею около четырех утра, когда даже священники не готовились к утренней молитве — снаружи никого, кроме увеличивающегося числа охраны, не оказалось, и ты в легкой белой ночнушке, завязанной ажурным поясом, направилась в то место, где проводились ненавистные уроки ботаники и которое всегда тебя душило: но в тебе проявилось внезапное желание расслабиться в аромате распускающихся цветов, и ты надеялась, что Достоевский, который всегда жаловался на свою бессоницу, все-таки смог сегодня усыпить сознание. Оранжерея никогда не закрывалась на ночь из-за ненадобности, и ты юркнула в нее, как тень, медленно проходясь то в одном, то в другом ряду между экзотическими для России цветами и невысокими деревьями: без Федора здесь будто становилось прохладнее, а жар разжигался только внутри твоего тела; прогнав похоть, ты о том не хотела думать, и не знала точно, было ли то желание платоническое или первобытное, какое порицается во все времена. Ты остановилась напротив цветков Такка, располагавшихся в полутени, которая отлично скрывала и твою незванную фигуру: хотя даже при твоем обнаружении, Федор, единственный заведущий оранжерей, не высказал бы тебе никаких претензий, но при том ты все равно опасалась своего маленького побега: уже через два часа тебе следовало быть полностью готовой к возобновившимся занятиям, упор в которых отныне делался на внутренную политику. Подцепив один из темно-фиолетовых лепестков, ты фалангами пальцев прошлась по всему растению, задевая и покачивая его неровными толчками: оно противилось и все старалось удержаться на месте, но все равно поддавалось нежному воздействию.
— Какая приятная встреча, — откланялся Федор тебе в спину: он всегда ходил тихо, будто его не существовало, и это наводило когда-то на тебя тревогу, но, привыкши, ты лишь немного вздрагивала от разрезающего тишину тихого замечания и оборачивалась в его сторону, немного раздраженная: в этот миг ты не обернулась, понимая, что не сможешь сдержать нахлынувшего прилива непонятного чувства, на которое не имелось совершенно никаких оснований.
Федор подошел со спины, как делал всегда и со всеми: многие за то на него сетовали, но не могли исправить привычки: однако к тебе он всегда приближался ближе, чем к другим. Он склонился над твоей головою, будто рассматривая цветы: сам он выглядел довольно расстрепанно, совсем не идеально, в домашней робе и наскоро одетых сапогах, с растрепанными от постоянного переворачивания по жесткой постели волосами, с челкой, неаккуратно заплетенныой в подобие хвоста, что выглядело довольно необычно даже для моды Европы. И сама ты выглядела не лучше, недавно подвергнувшись такому же недугу, как и сам Федор; однако ночнушка немного сползла с плеча, открывая мужчине выше ростом то, что не следовало. Он не знал, казнят его или нет, но готов был рискнуть всем, что у него было, ради мимолетного момента внезапного счастья: он никогда не думал, что поддастся влюбленности, и никто не имел на его счет такие представления, считая его пожизненным вдовцом. Достоевский со всею осторожностью медленно припал губами, на что ты громко вздохнула в ошеломлении, к твоему плечу, выражая тем свои намерения — и они останутся вашей тайной до конца долгой жизни рука об руку, мечты о которой зародились в твоем сознании: вы привлекали друг друга без причины, но именно это влечение стало для вас высшей ценностью, ради которой вы пойдете против предрассудков.