Реакции: Великий из Бродячих Псов

  Примечание: 70 глава😱😱 Уточню, что Вальхалла предназначена для мужчин, но исходя из характера героини решила приписать ей подобную мечту, которая является не просто мечтой, а кое-каким символом.

   Персонажи: Гоголь, Сигма (на второстепенной роли. В готовявшейся главе по имперской России также будет выступать, как второстепенный персонаж).

    Взращенный в неволе, бедности и постоянном труде, Николай не мог мечтать ни о чем другом, кроме свободы, хотя бы мнимой, ненастоящей и мимолетной, но свободе. Он не придерживался убеждения в том, что свобода есть смерть; ближе ему было собственная мысль о том, что освободится он сможет только тогда, когда потеряет человеческую сущность и мирские заботы, более не обреченный на растягивание бессмысленного существования в сером поселении, которое было не то городом, не то деревней. Мальчик даже не имел доступа к просвещению: хоть и родился он в семье зажиточного горожанина, максимум, который он мог себе позволить, — Божье слово и основы грамматики, но к своему первому десятку все равно не умел правильно изъяснится на бумаге, делая постоянные глупые ошибки в самых простых словах. Даже таким простым обучением занималась его мать, не имея средств для найма самого дешевого учителя: по мнению сына, она слишком глупо обменяла прошлую жизнь — умела она и читать, и писать, имела тягу к литературе и исскуству, что было совершенно запретно для женщины их эпохи — на брак, который устроила она наперекор своим родителям: сбежав к настоящей любви, которая выкупила ее за самую большую сумму денег, какую только могла иметь за всю свою жизнь, матушка стала типичной рабыней своих обязанностей, очень скоро пожалев о своем вольнодумии. Николай для себя такой судьбы не хотел: он все грезил и грезил, часто отвлекаясь от работы и получая за то порку. Работал он вместе с отцом, не имея право выбора, над обувью, которую ему приходилось и ежедневно начищать богатым скотам, и делать собственноручно, в точности повторяя за отцом: единожды, когда он захотел сделать что-то свое, отличающееся, тут же получил наказание строжайшее и решил отставить свои великие замыслы в сторону, осуществляя их на тонком клочке потертой ткани, какую успевал срывать с одежды соседских детей, кои были слишком неосторожны — все равно не пожалуются родителям, потому как проявили слабость.

    Заметно было всем, что белокурый мальчик, которого с рождения считали ведьминским проклятьем, слишком сильно отличается от всех остальных детей: вольнодумие! свобода! — каков вздор! И совсем скоро, уже к тринадцати годам, когда начали ему подыскивать партию, он решил запрятать свои чувства и идеи вглубь, становясь юношей довольно рассудительным и молчаливым — оказалось лучшим решением молчать и не высовываться, дабы не быть распятым за слишком веселый нрав. Все окружающие называли его шутом — и может, то было пророчество? Подобранная Николаю девчонка совершенно не соответветствовала придуманным им ожиданиям: а мечтать Гоголь любил слишком часто и слишком много, веруя в грезы настолько, что они заменяли ему реальность; она была некрасива, по большей части не сладно сложена, но главное — полностью покорна и нетороплива, соответствуя церковным идеалам наилучшей для любого мужчины жены; с детства знавший о том, что когда-то ему придется жениться ради выполнения долга перед родителями и Богом, Гогол надеялся найти в будущей навязанной избраннице хоть какие-то задатки свободы и мечтательности — но Церковь присекала любое подобное направление мысли, и Николаю казалось, что он один в своем роде на целой необъятной земле королевства, скрытого под тенью величавых дубов, какие Гоголь и сам никогда не видел, но ему о том твердили. Типичный день мальчика, считавшегося уже достаточно взрослым в свои тринадцать, заключался в беспрерывной работе, посещении церкви и служению Богу своим непосильным трудом: освобожденный хотя бы от домашних обязанностей в силу половой принадлежности, Николай все равно уставал более всех остальных членов недружной семьи, потому как был довольно худ и истощен даже для обычной жизнедеятельности.

    — Николай! — позвал отец, развалившись у небольшого камина, внутри которого разгорались лично посеченные им бревна, доски и различный мусор, подобранный на улице в соседских дворах, пока те не замечали долговязой фигуры. Гоголь раздраженно выдохнул, поднимаясь из-под тяжелого льняного одеяла: хоть сейчас они и были бедны, но когда-то жили в достатке, и именно тогда отец своими мозолистыми рукаии выстроил двухэтажный дом из серого камня, который резко контростировал с одножтажнымт домами вокруг. Сын никогда не хотел откликаться на зов отца, потому что знал, что за этим последует наказание по самому незначимому поводу, которое даже его веселый нрав не сможет с достоинством перенести; сбежав по крутой лестнице, Николай очутился у ног прородителя, кланяясь тому со всей небрежностью, какую мог себе позволить, тихо выражая тем неуважение. — Сколько сапог ты сегодня начистил?

   Довольно обычный вопрос: каким бы не был ответ мальчика, пусть он даже скажет и число более сотни, до которой, по правде, не умел считать, все равно получит избиение.

   — Двадцать три пары, отец.

     И, конечно же, этого было слишком мало: Николай работал с утренней до вечерней молитвы, не находя времени даже на рисование, труды которого надежно прятал под подобием матраса, но даже подобных усилий не хватало для удовлетворения родителя — он настолько мечтал вырваться из бедности, что совсем забывал о Божьих заповедях, в церкви же строя из себя самого послушного человека, кормящего свою семью тем единственным, что у него осталось: однако нередко последние крошки, которыми кормились Николай и его мать, оказывались в мерзком рту отца, совсем нежалевшего изголодавших родственников. Он все обещал, что как только за Николая отдадут дочь живущего близ фермера, жизнь многократно наладится, потому как за ее уродство обещали огромное приданное, которое сумело бы обеспечить Гоголям даже редкое в их эпоху мясо; но Николай не хотел терпеть и вечерами, уткнувшись в каменую по ощущениям подушку, плакал навзрыд, закрывая рот рукою; даже его непривычный оптимизм не возвращал сознание в адекватное состояние.

      На ватных ногах Гоголь поднимался по лестнице, стирая кровь с изрезанной шеи: ночь обещала быть тихой и спокойной, резко контрастируя с недавней атмосферой в доме, напоминавшей поле неравного боя; Николай любил безоблачными ночами засматриваться в дырку, образовавшуюся в крыше, из которой в дождливые ночи вода стекала прямо на его лицо, где виднелись далекие звезды, все еще теплящие в его душе надежду на счастье в мирском, а не в загробном мире; эти звезды напоминали ему россыпь золотых нитей, какие он мельком увидел однажды на корешке Библии и не сумевши отвести от них взгляда. Заслышав странный скрип перед собой, Николай немного затормозил, натягивая светлую улыбку: неужели за ним пришел Дьявол?

   — Коля, — непривычно нежное обращение, прошепченное с особой любовью, сорвалось с губ матери, тихо ускользнувшей из-под надзора сидящего внизу ястреба и взобравшуюся в коридор по лестнице, сходящей с окна второго этажа к самому неровному тротуару. В сердцк Николая что-то екнуло. — Я не хочу для тебя такой судьбы, — говорила она, приближаясь все ближе; взяв сыновьи руки в свои материнские, она вложила ему в ладони свое старое украшение, какое было подарено ее отцу на свадьбу, но позже было ею украдено в качестве сохранения памяти о не настолько темных днях: небольшой камень был выточен ювелирной точностью, стойко пройдя испытание чужими руками — и хоть он был самым дешевым и маленьким, размером со слезу, какой только существовал на свете, зеленовато-желтый камень все равно был самым дорогим, что хранилось в необычном доме семьи Гоголей под контролем отца, и стоил в разы дороже их собственных жизней. — Я молю Бога, беги.

В сумраке ночи тебя жду, любимый мой
Пусть падут враги, ты руки в их крови умой
Да склонится море и плывет драккар
Ворон Одина, приведи мне милого в дар

    Ты происходила из королевской семьи, правившей более сотни лет: но не сказать, что твое положение было в разы лучше крестьянки. За исключением гигиены, которой твой род придерживался с самого его зарождения и на которую уходили немалые средства, а также минимального общего образования, концентрировавшегося на ведении супружеской жизни, ты ровно так же, как и любая крестьянка или горожанка, была несвободна, полностью завися от действий своего отца; если бы он пожелал, тебя бы даже казнили без объяснения причины общественности, относящейся к тебе с равнодушием, некоторые — с неприязнью по факту твоей принадлежности к правящей семье. Тебе суждено было выйти замуж за представителя чужеродной династии, прожить всю жизнь в запертом замке вдали от Родины и умереть при родах — в общем, прожить ровно такую же судьбу, как у всех жен твоего отца, коих было немалое количество, хотя Церковь и проповедовала единобрачие, но на данный факт послушно закрывала глаза, отдавая все в руки Бога. В отличие от всего своего богобоязненного окружения, в глубине души верующей ты совсем не была: тихими ночами, на коленях умоляя Бога ниспослать тебе хоть какой-то просвет в жизни, ты получала жестокое молчание и всегда оставалась на той же самой точке, из которой изначально исходила.

     Единственную твою радость составляли книги; как бы Церковь не относилась к женскому образованию, тебя научили читать и писать, и единственно за то ты была благодарна тирану; в которых отражались как реалии, так и фантазии, ставшие для тебя спасением от жестокости созданного свыше мира. Большую часть твоей литературы составляли приключенчиские романы, довольно редкие в ваше время, потому как чаще всего писались истории с библейскими мотивами или восхваляющие всевозможных монархов; именно в этих романах ты могла представить себя на месте главного героя, вырывающегося из оков привычного бытия и сбегающего в одном только ему известном направлении, скрываясь от глаза Бога; благо, отец о подобном даже и не подозревал, потому как прятала ты рукописи надежно, но ему в любом случае было бы все равно на маленькие шалости будущей жены. Не было ему все равно на другое увлечение.

      Часами сидя у прорубленного в стене оконного отверстия, ты наблюдала за воинскими тренировками: в такие моменты они были без своих привычных доспехов и поражали тебя своей силой и выносливостью, потому как военноначальник не терпел при дворе кого-то, кто выходил за установленные рамки атлетичного воинского телосложения; в отличие от других стран Европы, они были выучены на лучший манер, представляясь не только воинами, но и защитниками исконных земель, которые без особого труда разбирались с любыми противниками вашей власти, даже если эти противники являлись гражданскими лицами. Ты желала обучиться воинскому делу, дабы быть в силах защищать себя самой от возможных покушений на твою неценную жизнь; единожды ты даже заговорила с военноначальником на пире, на котором присутствовала ты чисто символически, не имея права, как женщина, притрагиваться к еде; пьяный и расслабленный, он рассказал тебе о Вальхалле, совершенно противореча устоям вашей христианской веры, распространенной на всей территории королевства — оказалось, что для воинов уготован отдельный загробный мир, полный сражений и боли, потому как в том заключается призвание любого королевского защитника. Ты не решилась рассказать о своем намерении стать воином, но все равно сидела и наблюдала, отгоняя от себя назойливых прислуг, желавших проследить за всеми твоими действиями, дабы сообщить Королю о любом нарушении установленного им для тебя режима; в скором времени, запомнив определенные движения рыцарей, ты начала записывать их в свой личный дневник, пытаясь изобразить правильные движения и стойки, и выходило у тебя плохо, но хотя бы понятно.

     Под покровом туманной ночи ты, сбежав из-под наблюдения уснувших фрейлин, изрядно надоевших тебе своими нескончаемыми предложениями о помощи, пробиралась по холодному каменному полу, протянувшемуся по всем этажам огромного замка, напоминавшего дворец: ты шла за одной лишь целью — получение ножа, замеченного тобою у одного из рыцарей, который особо выделялся на тренировках, обзор на которые открывался из твоей комнаты. Лишь заслышав стоны, постоянно приглушаемые чьей-то шаловливой рукой, из отдаленной кладовой в воинской казарме, в которой ты никогда не должна была появиться, ты тут же на цыпочках проследовала в направлении неприличных звуков. Нож, — плата за твое молчание, — блистающий золотой отделкой, ты все же получила — никто не хотел быть замеченным за удовлетворением мужских потребностей с фрейлиной, потому как оба давали обет служить верностью только королевской семье и не иметь более ни с кем сношений: а уж оказаться улученными в прегрешении прелюбодения самой принцессой, которая никогда даже не сможет быть коронована на правление — настоящий срам как перед Землей, так и перед Богом. Запрятав орудие, ставшее для тебя настоящим артефактом и признаком твоей возможной свободы, ты также тихо вернулась в комнату, забираясь под мягкую перину, которая всегда была для тебя жестокой лишь потому, что стоила людских жизней на фермах: узнай бедняк о твоей постели, залился бы слезами нищеты. В отличие от других монархов, твоя семья придерживалась старинных римских традиций, хотя сама к Риму никакого отношения не имела; в отличие от вони улиц и полнейшой антисанитарии, в любом вашем замке, коих у вас было немало, обязательно располагались купальни и самые передовые гигиенические технологии, применяемые ежедневно; единственным твоим расслаблением после дня истязаний была молочная ванная, наполненная свежими цветами даже в суровый зимний период, когда за толстые стены прокрадывался мороз и неприятное покалывание на макушке, где всегда была собрана величавая прическа, занявшая часы работы фрейлин: по твоему наставлению, дабы там не заводилось блох, крыс или другой живности, и твои волосы оставались в наилучшем состоянии, кое ты могла позволить, прическа разбиралась каждый вечер и собиралась каждое утро, прочесываемая около десяти раз за день. Расшитая золотом накидка отца и накидки его любовниц, а также выполненная из серебра твоя шинель могли бы обеспечить народ всего государства скудным пропитанием на месяц; но тиран настолько дорожил своими богатствами, что ты давно оставила затею показать свой разум, и принялась усердно исполнять роль наивной молодой девушки, которая могла бы помочь тебе в будущем. Ты поставила цель не только стать воином, но и пойти наперекор Небесному порядку, обеспечивая себе место в чужеродном раю — Вальхалле.

По земле идет молва, по морю мчат людей слова
Сердца дрогнет алая брошь, тело бросает в дрожь

  — И что мне может показать такой урод, как ты?

     Мужчина нагнулся над тротуаром под грязными ногами, сплевывая скопившуюся горькую слюну, отдающую тяжелым спиртом с привкусом навоза, как сказал бы Николай, испробовав недавно употребленный мужчиной напиток. Мужчина этот являлся хозяином цирка: и цирк тогда представлялся не в привычном понимании, а в том смысле, что выступали там всегда уроды с различными генетическими заболеваниями, и многие их даже не скрывали, показывая на потеху общественности, которая убеждалась в собственной исключительности и божьем избрании. Николая нередко зазывали не только ведьминским проклятьем рода Гоголей, но и уродом — из-за его гетерохромии, по которой священники нередко пытались выгнать из него Дьявола во время вечерних миссий, и белокурости, совершенно редкой для типичного человека, считавшейся признаками только аристократии, которая всегда носила белые парики, но по факту никогда таким цветом волос не обладала. У Николая не оставалось никакого другого варианта, как обратиться к хозяину труппы: недавно оказавшись в бегах, он перебивался объедками из местных кабаков, не собираясь унижаться перед людьми ради куска хлеба и не желая применять полученные навыки сапожника, лишь бы не видить перед глазами очередную пару грязных туфель; Гоголю нужее был лишь кров и пища, а также время для обдумывания, своего дальнейшего беспросветного будущего.

  — Танцуй, — сказал мужчина, ловя на себе стушевавшийся взгляд Николая. Мальчик мялся на месте, хватаясь за края порванной недорогой рубахи. — Ну?

   — Я не умею, Господин.

    Мужчина встал с края тротуара, оттряхиваясь от придорожной пыли, скопившейся за целый день от конских копыт пробегающих по пути дорогих повозок.

   — Тогда ты мне не нужен. Урод, а развлекать не умеешь.

      Николай посмотрел в небо, стряхивая с себя смущение, и увидел божий зов: внезапно его ноги понеслились в безудержный пляс, а сам он начал крутиться вокруг своей оси, на память вспоминая заводную музыку, которую единожды пела ему мать, хлопая в ладоши и вспоминая былое; юноша никогда даже и не пробовал танцевать по-настоящему, потому как если отец замечал подобное поведение, то тут же строго-настрого пресекал, возвращая сына к работе. Хозяин в исступлении уставился на мальца — какой занятный талант он мог упустить мгновение назад!

      Обустроился Николай в шатре довольно неплохо, радуясь возможности остаться наедине с собой до того момента, как труппа отправиться в дальнейший город, где Хозяин хотел получить намного больше серебрянников, чем в захудалой деревеньке; Николай даже сумел найти себе дорогую бумагу, выпавшую из повозки проезжавшего однажды заплывшего жиром аристократа, белоснежную и совершенно непохожую на то, из какой делались церковные книги: небольшие листы были выполнены со вкусом и отдавали белизной, оказались довольно приятны наощупь — но главным для Николая была возможность рисовать на них огрызком угля, который он обработал сажей и копотью из отцовского камина и хранил в прочной ткани, из которой когда-то состояла его ночная рубаха. Самое малое укрытие от непогоды дарило Николаю чувство спокойствия; его, как наиболее перспективного шута из всех остальных участников труппы, — безногих, безруких, глухих и слепых, — поселили в шатре, который на самом деле являлся обычной натянутой тканью, в некоторых местах порванной, но скрывавшей от стуж и холодных пронизывающих ветров. Самое роскошное, что мог себе позволить юноша — наскоро сделанная похлебка из картофельных очистков и кусков зачерствевшего хлеба, еле видимый огонь, который разжигать сильнее запрещалось из-за риска пожара, и стог переносного сена, который заменял ему кровать; впрочем, не сказать, что в обычной жизни его условия были куда лучше — по крайней мере, в труппе он не ощущал такого же холодного давления, и со временем прижился, найдя свое отражение в слепых глазах уродливой снаружи женщины, когда-то потерявшей в пожаре и ребенка, и зрение, и изгнанной из общины.

      Гоголь знал, что с учетом его артистических, а также интеллектуальных способностей, однажды он сможет продвинуться намного дальше, чем участие в цирке уродов, колесившим по всему необъятному королевству и лишь изредка выходящему за пределы подчиненных земель — он нацелился на роль королевского шута. Так как окружающая его труппа обладала особым расположением правителя, обожавшего глумиться над инвалидами и душой, и телом, Николай рассчитывал при любом случае, когда монарх снова воззовет к развлечению, заполучить его внимание; при получении роли приближенного подчиненного, юноша мог рассчитывать на поездки в другие королевства, близкое общение с королевской семьей, что давало ему определенный статус, и несметное количество жалования — но главное, что он мог получить личную свободу, став человеком своевольным, и неприкосновенность личности, на которую могли бы охотиться церковные служители, находившие в его манерах и внешности проделки дьявола. Исходя из того, что последний шут при дворе недавно скончался от туберкулеза, для Гоголя открывалось еще больше возможностей занять столь важный при дворе пост. И он готов был на все, чтобы наконец-то вырваться из стесняющей клетки разума: обучение минимальному этикету и манерам ему не представлялось сложным, хоть и являлся он обычным сыном сапожника, а ежедневно он разучивал и придумывал новые фокусы, какие могли бы тронуть фибры души правителя; он нацелился даже на принцессу, которая не славилась веселым нравом, потому как если он сумеет вызвать еле заметную улыбку на ее лице, минимальный интерес правящей династии ему обеспечен.

     Больший репертуар николаевских шуток составляли омажи на сложившие политические ситуации, составление историй о каждом проходящем мимо человеке и о представителях королевской семьи: Гоголь понимал, что ходит по краю, но уметь смеяться над аристократией — главный признак хорошего королевского шута, которого не казнят на следующее утро; он обожал проводить фокусы с исчезновением каких-либо предметов и иногда даже с ичезновением самого себя: невидимой публике он никогда не сообщал секретов своего мастерства, лишь посмеиваясь и в голове выстраивая примерный вид новых представлений. Юноша за несколько месяцев странствия по королевству и коротания ночи под перевозными тележками стал настоящим иллюзорным магом, которого инквизиция так и возжелала сожжечь во славу Бога и признака его превосходства над Дьявольскими чарами. Николай все больше погружался в лабиринты темного сознания, не находя выхода своего маленькому бунту: даже с учетом освобождения от семейных уз, власть над ним перешла в руки Хозяина, который, видя в Николае возможность заработать намного больше и не пасть лицом низ перед монархом, терроризировал его, наблюдая чуть ли не за каждым движением при исполнении юношей фокусов; все должно было быть выполнено идеально и без промахов, а любое, даже самое опасное, замечание должно было быть сказано без единой дрожи в голосе прямо в лицо адресату, который никогда до конца не поймет смысл сказанных Николаем фраз.

     Николай, взявший себе шутовской псевдоним Шико, начинал обретать относительную популярность как среди населения, желавшего посмотреть на его необычные фокусы, часто принимавшиеся за дьявольское вмешательство, так и среди других циркачей, ненавидевших его за мастерство, не обретенное с годами, а пришедшее внезапно и будто принадлежавшее ему с рождения — Шико всегда вел себя манерно и вызывающе, не боясь задеть чьих-то тонких чувств и не страшась божьего наказания за шаловливые фразы, иногда схожие с грубостью; однако Хозяин никогда не трогал Гоголя, не желая делать из него урода еще больше, чем тот стал по зарождению в утробе, за что он получил определенную каплю ненависти и зависти со стороны других участников труппы. Где бы Николай не появлялся, на него не только обращали внимание, как в недавно закончившемся детстве, но и возжелали увидеть его дар, за один вид которого многие из подвыпивших гостей кабака отдавали последние серебряники: за то Хозяин всегда похлопывал его по спине, выражая тем свою благосклонность, не замечая, как Шико воротит от его прикосновений и что тот просто ненавидит любое проявление тактильности в его сторону, воспринимаемое им как осквернение белокожей оболочки.

   — Шико! — проревел Хозяин нечеловеческим басом, врываясь в слабо обустроенную комнату, более похожую на кладовую, выделенную Николаю на втором этаже гостевого дома, схожего с прибрежным борделем для пиратов и моряков. Только Николай заслышал шаги на лестнице, тут же упрятал в складке потертого и грязного матраса еретическую литературу, и теперь сидел, увлеченный перебиранием игральных карт для придуманного им фокуса с подменой черв на бубны. — После утренней молитвы, — на удивление, даже обделенные судьбой продолжали в отчаянии обращаться к Богу, — выдвигаемся в западную королевскую резиденцию. И только попробуй обидеть наше святейшество.

     Хозяин ушел, не замечая внезапной смены настроения Гоголя со спокойно-радостного до возбужденно-радостного: после отличной новости Шико готов был прыгать по комнатушке в неимоверной приподнятости духа, визжа и пища, как мышь, но из-за риска проломления под его действиями всего здания решил сдержаться, лишь обнимая себя за плечи руками и с причмокиванием шепча себе под нос единственную молитву на божье покровительство, какую выучил за более чем десять лет беспрерывного посещения божьего пристанища. Казалось, сила свыше наконец обратила на него суровый, ни к чему не привязанный взор, протянув заточенному узнику сознания свою неосязаемую человеческую руку; и за эту руку Шико хватался, как за оплот стабильности и возможности нахождения роскошной свободы в королевских залах, обставленными золотом, имеющим под собой страдания тысячи изнеможденных граждан.

    Николай пластом упал на подобие королевской кровати, раскидывая карты по полу и доставая из складок матраса незаконченные рисунки: птицы, горы, небо — свобода. Юноша знал, что достичь своей цели он может только путем полной потери предудыщей личности и становлении неунывающим шутом, все время сопровождающего королевскую семью: но какая ему до того разница, если он в один миг он улучит момент сбежать из-под тираньего взора?

             Из глубин великого моря              приплывают всадники горя
        Сеют ужас, сеют страх, врагов    стирая в прах

— Король, — позвала ты охрипшим от недавнего пробуждения голосом, усаживаясь за длинный стол, явно предназначенный для огромной семьи; однако за столом вас было всего двое, а отцовские любовницы слонялись по покоям в попытках прихорошить себя и скрыть все существующие уродства, вызванные их внутренней гнилью. Без шута и жизнь плоха: недавно умерший прислужник хоть каким-то образом разгонял твою вселленскую скуку и даже покрывал перед отцом, потому как за все время, проведенное под твоим ястребиным крылом, мужчина стал тебе кем-то на подобие друга лишь из-за того, что ты относилась к падшему с человеческим уважением. Отныне ты проводила свои дни без сплетен о дворцовой жизни и без громких смехов на пиршествах, находя расслабление лишь в ночных тренировках, от которых стала ты выглядеть намного хуже и болезненее; ты могла доверять лишь фрейлине Генриетте, и когда вы посещали придворный сад, она скрывала тебя от взглядов мимо проходящих слуг, давая возможность мельком подсмотреть рыцарские тренировки, которые проводились на отдаленном поле близ казарм; но заполучив в свое владение бинокль обходными путями, ты запоминала каждое отточенное движение атлетичных, в отличие от типичных рыцарей и министров, молодых людей, после полуночи оттачивая их на собственной практике и орудая ножом подобно профессионалу — ты прекрасно понимала, на ком применишь полученные навыки. — За месяц до замужества вы обещали провести мне последнее представление.

     Как же отвратительно отец ел — и как же отвратительно было на то смотреть. Отложив кусок мяса, который даже ты побоялась бы понюхать из-за его цены, король до дна выпил бокал вина, обращая взор на неродивую дочь, которую он собирался побыстрее выдать замуж: неожиданно слишком умная и своевольная, она легко могла претендовать на его трон.

   — Верно. Мне донесли, — он протер усы собственной рукою, растирая по ней остатки завтрака, — что объявился невероятно талантливый шут. Он и развлечет тебя.

      Карета неприятно покачивалась по полевым кочкам, кидая и тебя, и Генриетту, то в одну сторону, то в другую; отец же уместился в другой, проводя дорогу с большим комфортом и в обществе двух молодых дам, лица которых ты никогда не видела, но которые своей сутью были неприятны тебе по факту существования. Фрейлина пыталась удерживать тебя, но все ее попытки были бесполезны: не славясь ты лучезарной улыбкой, происходящее все равно вызывало у тебя легкий смех, который подхватывался задорным смехом Генриетты. До замужества оставалось небольше месяца, но своего жениха видела ты лишь на холсте и знакома была с ним лишь по слухам: довольно статный и мягкотелый на вид, Сигма нужен был вашему Дому лишь для того, чтобы заполучить определенное количество земель соседнего Дома и небольшую долю влияния на государство, с которым ваше находилось в непрерывной борьбе; тебя готовили к подобной судьбе с самого рождения, и ты должна была воспринимать неминуемое, как божье благословление, однако своенравие давало свои плоды: молча перенося подобную новость, в комнате ты рвала и метала, тыча ножом в воздух в окружении невидимых глазу, но понятных разуму врагов; хотелось сбежать и сделаться птицей.

      Расположение в восточном крыле загородного замка открывало тебе прекрасный вид на горы: некогда здесь обитали коренные народы, но после их истребления природа более не принимала на себе прежний вид, накрывая беспричиной философией и отчуждением о судьбе несчастных: они были столь воинствены, что сами же погубили себя попыткой защитить исконные земли. Дни ожидания чуда проходили однообразно и безрадостно: вскоре тебе придется покинуть родной дом, ненавистного, но привычного отца, детские залы, и останется у тебя лишь фрейлина, да мечты о недостижимой свободе. Даже выйдя замуж, ты никогда не познаешь настоящей жизни, какая доставалась мужчинам, правителям вашего ограниченного мира; и даже если муж будет к тебе благосклонен, и когда-то вы сможете полюбить друг друга, никогда ветер не сыграет с твоими волосами замысловатую симфонию, а небо не станет вечным ночным другом. Ночами ты, госпожа принцесса, продолжала мечтания о Вальхалле, в которую хотелось бы попасть лишь для того, чтобы пойти против Рая и божьих заповедей, и о вечном, что было и будет недостижимо.

      Утро выдалось сладким, в отличие от приближающегося вечера, на который собирались все приближенные аристократические семьи, желавшие угодить правящему роду более остальных; Генриетта прихорашивала тебя с особым чувством, хотя ты всегда противилась тому, чтобы строить из себя совершенно другую личность: цинковая косметика давала неприятный осадок на лице, даря тебе ощущение того, что ты ряженный клоун для развлечения всех присутствующих; корсет сжимал внутренние органы слишком сильно, словно вот-вот ты услышишь хруст собственных некрепких от нехватки кальция ребер; задранный к верху пучок давил на голову, по временам вызывая жесткую головную боль, а свисающие с головы золотые украшения тянули тебя к земле еще больше, чем громоздкость прически; ты все время пыталась стереть подобие ярко-красной помады с губ, но каждый раз получила несмелый хлопок по руке от фрейлины: как бы она не была ниже тебя статусом и не находилась в полном твоем попеяительстве, ты все равно относилась ко многим слугам, как к людям в первую очередь, и искала в них несуществующих друзей, желая развеять свои скуку и постоянное одиночество, которое твоим статусом и реалиями эпохи никогда не закончится, загоняя тебя все глубже в собственные страдания, не развеянные божьим взором. Во время утренней молитвы, находясь в самом унизительном из всех возможных для тебя положений: то есть, упираясь коленями в белый камень и утыкаясь лбом в направлении алтаря: ты все никак не могла забыть о «невероятном таланте», который должен был развлечь тебя в последний раз; не сказать, что ты и до этого жаловала смотреть на попытки уродов развлечь знать, которая с этого прорывалась на звериный смех, но шуиы тебе по необъяснимой причине нравились своими свободным выражением мысли, бесстрашием перед страхом быть казненными и противодействием устоявшимся церковным законам, которая все время пыталась объявить каждого, даже самого незаметного, клоуна в дьявольском вмешательстве в рутинный уклад печальной жизни. Воспоминания о близком фиктивном замужестве толкали тебя на еще большее безрасудство: тебе хотелось впервые присоединиться к шоу, дабы напоследок высказать отцу все то, что ты думала о его слабом правлении, в котором он мог лишь запугать, но не вызвать уважения — но уже к полудню эту идею ты отложила, рассчитывая на давний план, который вызовет столь сильные волнения, что у тирана останется лишь выбор тебе подчиниться.

     Присевши на отведенное тебе место подле возвышающегося трона, находившегося намного выше твоего собственного и выражающего тем самым твое положение, бывшее намного выше остальных, но при том намного ниже правителя, ты с недовольством смотрела на собравшихся, пытаясь натянуть беспристрастие: за половину прошедшего дня к еде ты так и не притронулась, испытывая отвращение то ли от готовящейся участи, которую ты не моглв допустить, то ли от появившегося на горизонте аристократического сброда. Генриетта, как ей было дозволено, села на колени подле тебя, складываясь будто в молитвенной позе: как бы ты не хотела, чтобы девушка, довольно старая по меркам общества и Церкви, не унижалась, ты не могла показать своего истинного отношения к бесправным, находясь в окружении лицемерных и бахвальных аристократов, которые обращались к тебе чуть ли не каждую минуту, одаривая приятными словами, желая получить расположение и, возможно, сбежать под твое крыло в соседнее королевство, не потеряв при том своей гордости — никто не был доволен сложившейся политикой, а дворяне не умели хранить верность трону, беспокоясь о благополучии не государства, для которого они ничего не делали, а о собственном процветании. Сменяющиеся на импровизированной деревянной сцене актеры-уроды не вызывали в тебе того дикого смеха, которым заливался каждый присутствующий, видя положительную реакцию высочества: тебе не виделось ничего смешного в том, что глухой не может расслышать летящие в его сторону оскорбления, или в том, что одноногий пытается устроить пробежку по сцене, путаясь в полах длинной одежды бедняка, или в том, что слепой все никак не может понять, на кого ему обратить свою голову, крутясь то в одну, то в другую сторону: тебе не нравились предсмертные выдавленные агонии. Но когда на сцене появился прославленный за короткое время Шико, ты не смогла отвести взора — и Генриетта это заметила.

     Не подобясь многим, он вызывал не смех от своей наигранной глупости, а восхищение своими способностями, которые даже аристократы, перешептываясь, называли сделкой с Демоном иллюзий; взгляд названного когда-то проклятьем фокусировался на тебе, наблюдая за движениями мускулов на лице и эмоциями, которые ты до его появления не выражала. Шико даже стал в один момент строить недопонимание от того, что его карты все никак не перемешивались в нужном порядке, но ты прекрасно видела, что все это часть представления, и в один момент испустила легкий смешок, не оставшийся незамеченным — уж даже если принцессе смешно, то все остальные разразяться громким ненужным хохотом, схожим со смертным приговором. В один момент беловолосый Шико соскочил со сцены, прыжками направляясь к расположенным рядом тронам; отец сделал знак рукою, останавливая королевскую стражу. Шут присел на одно колено, выражая тем свою нишу, и тут же прошелся рукою по твоим волосам, доставая из них белую розу, достаточно редкую для ваших земель и для природы в целом: все наблюдающие в восхищении захлопали, что было довольно непривычно для них самих, а труппа, стоя за кулисами, с завистью наблюдала за тем, как ты немного краснеешь в явном смущении от близкого нахождения с тобою на удивлении красивого юноши, не блистающего явными уродствами, привычными для вашего времени. Тиран с интересом смотрел вслед шуту, когда тот, заканчивая представление, собирался раствориться среди росших по бокам места пиршества кустов.

   — Стоять. — Шико развернулся на носках, размахивая выделенным им белым плащом. — Ты меня заинтересовал. Останься.

      Шут сделал подобие реверанса, вызвав тем самым смех толпы; ты повела взглядом сначала на отца, а позже на Генриетту, понимая, что вскоре у вас появится новый королевский шут на замену недавно умершему.

    Более ничего интересного не произошло: Шико сидел подле Генриетты в перерывах между своими едкими комментариями, скрытыми под обычные шутки, иногда благовольно получая со столов объедки или нарочно залезая в тарелку фрейлины, которая с гневом смотрела на того, кто вскоре займет положения много выше, чем ее собственное; в вашем обществе не было принято близкое отношение не только с представителями противоположных полов, а даже с вашим собственным, потому ты не умела правильно реагировать на любые знаки внимания со стороны мужчин. Шут же пытался развеселить тебя и вызвать хотя бы слабую улыбку, в первую очередь из-за собственной выгоды от твоих эмоций, во вторую очередь из-за того, что его призванием с рождения являлось быть странным отродьем, вызывающим радость одним неосторожным словом. Наблюдение за подвыпившими аристократами, брезгующими божьими законами, вводило тебя в состояние довольно печальное, и ты, даже не приблизясь к концу вечера, пожелала удалиться под аргументом, что совершенно взволнованна от приближающейся помолвки и безмерно благодарна отцу за проявленное им благословление твоей судьбы: от этих слов на тебя накатывала тошнота еще большая, но надо было убедить его в том, что ты не строишь никаких дальнейших планов кроме того, чтобы заточить себя в несвободной крепости. Генриетта посеменила за тобою, специально наступая на ногу развалившегося шута, и, когда вы удалились, все никак не останавливала тираду о том, насколько же он глуп и высокомерен от уверенности в своей исключительности: ты шла, понурив голову, считая себя побежденной от того, что он смог получить твой радостный взгляд — ты прекрасно понимала, что Шико старался не ради тебя, а ради прекрасного статуса придворного шута, который обеспечит ему несусветное богатство.

   — Госпожа принцесса. — Ты чуть ли не столкнулась с Шико, с опасностью полностью повалить его на землю при столкновении: он появился на пути внезапно, будто из воздуха, и даже следующая за тобою фрейлина не заметила образовавшегося из материи подросткового тела. Шут присел в поклоне, прикладывая руку к груди и выражая тем полную покорность. — Безмерно удивлен вашим отношением к рабу. Неужто никто до того не удостаивался вашего светлого взора?

      Сколько бы он не пытался задарить тебя заигрывающими комплиментами, даже свет луны выдавал его прищуренные глаза, хитрые, как у лисов из еретических сказок: он желал видеть тебя насквозь также, как ты читала его, подобно приключенскому роману. Ты махнула рукой Генриетте, и та, беспокоящаяся за свою высокопоставленую подругу, удалилась, напряженно наблюдая за Шико; вы остались наедине, подгоняемые друг к другу внезапно образовавшимся ветром, вызывающим у тебя легкую зимнюю дрожь. Если он пытается достичь свободы путем становления королевским шутом: а ты надеялась, что его целью является свобода: ты готова была помочь ему, взамен на его помощь в другом достаточно важном деле, обозначающим уже твою личную свободу от оков самодержавия.

  — Тебе недостаточно одного моего взора, чтобы стать придворным шутом. — В качестве платы ты бы поставила свою жизнь, если бы вопрос заключался в том, появилась ли в тот момент на опущенном лице клоуна гримаса удивления. — Пожмите мне руку, — а это считалось в вашем обществе слишком интимным действием не то что для разнополых людей, а даже для разностатусных горожан, — и я обеспечу вам данную роль, если вы в будущем поможете мне без вопросов.

     Шико подскочил, тут же хватаясь за твою ладонь и без какиз-либо джентельменских качеств тряса ее вверх-вниз, в возбуждении и восхищении от твоей проницательности: кажется, он встретил свою родственную душу, полностью понимающую его мечты.

Льется кровь людей, стекая по лицу, он не моргая
Рвется в бой, в устах с улыбкой жизни рубит нитки

   — Какие грация и мастерство, Госпожа Принцесса! — прохихикал появившийся в окне Шико: его настоящего имени спустя неделю ты так и не узнала, потому что с такой информацией шут лишался своей впившейся в скальп маски. — Прознай об этом кто-то, вас бы точно казнили! Женщине не подобает быть схожей с мужчиной! — его совсем не радующий тебя хохот отбивался от выбеленных стен господских покоев.

      С знакомства в загородной резиденции прошло чуть больше недели, а дата твоего замужества все приближалась и приближалась: времени оставалось катастрофически мало, и веселый нрав Шико, заполучившего роль самого неприметного шута, потому как до придворного ему еще надо было дослужиться, не внушал тебе уверенности в возможности совершения покушения. Ты упросила отца представить Шико к себе, дабы он следовал за тобою всюду и развлекал при каждом удобном и неудобном случае: на тирана подействовали твои женские манипуляции, заключавшиеся в наивных слезах о скором расставании с детством, потому как с женитьбой тебе придется готовиться к неизбежной беременности, и потому он отдал в твои руки юношу твоего возраста, уже успевший устать от его незамолкавшего рта, с которого постоянно слетали шутки о самом короле, начинавшие того раздражать. Ты до сих пор не обьявила шуту своего окончательного плана, не считая его достаточно близким, как шута предыдущего, ушедшего из-за тяжелой и неизличимой для вашей медицины болезни; но, понимая, что скоро ты потеряешь свое место при дворе, а с ним ты более никогда не увидишься, ты показала ему плату за свое молчание, заключавшуюся в небольшом рыцарском ноже, давно испещренным и затупившемся, а также выученные тобою боевые движения; Шико, знавший только приемы из уличных драк, в какие попадал раньше из-за своей тяги к мелкому воровству, восхищался даже такими не самыми профессиональными стойками, желая получить твое расположение — менее чем за месяц ему предстояло добиться своей неширокой свободы. Шут забрался в комнату, как горестный любовник, кутаясь в немного грубые по ощущениям простыни, в любом случае бывшие намного удобнее стога сена в шатре: Хозяин труппы долго не хотел передавать зародившейся талант в руки двора, но, увидев сумму, превосходящую его доходы с уродов за несколько лет их карьеры, быстро «выпихнул» белокурого из их состава; Генриетта давно спала в комнате прислуги, соединенной с твоими покоями, а свечи понемногу догарали, оповещая о приближении скорой утренней молитвы и мессы.

      Ты надеялась на Шута в своем плане более всего, да и не сказать, что у тебя был кто-то, кроме него: с его помощью ты собиралась переманить на свою старые расположенные вблизи воинские казармы, сама не зная как, а фрейлина могла подговорить слуг, давно уставших от тирании — но все это казалось настолько же не осуществимым, как попасть в Вальхаллу, отказавшись от глубиной веры.

    — Госпожа Принцесса, чем же вы опечалены?! — негромко, дабы не привлекать внимание стражников за пределами тяжелых дубовых дверей, воскликнул «друг» и по совместительству сообщник, показывая упрятанную в шутовскую шапку из-под навалившихся на него одеял, когда ты молча уставилась в одну точку, прекращая уворачиваться от воздуха. Теперь, отмытый и питавшийся лучше, он походил на самое прекрасное, что тебе удостаивалось видеть в твоей жизни; даже Сигма, выросший в достатке и не сталкивавшийся с жизненными трудностями, со своими мягкими чертами лица, не казался тебе столь же прекрасным. Возможно, у Шико были самые обычные черты лица; возможно, он просто был слишком необычен своей белобрысостью и от того казался прекрасным; возможно, его внешность дополнял совсем не злобный нрав и относительная искренность в обращении с тобою — точного ответа ты не знала, а выбирать сил не было.

  — О чем ты мечтаешь?

     Вопрос совершенно несуразный и не к месту; Шико театрально почесал затылок, будто выискивал там ответы вместо блох, но на самом деле он думал о том, стоит ли тебе знать о его целях, которые ты давно поняла: получение свободы.

   — Вы же сами знаете ответ, Принцесса!

    — Я хочу, чтобы ты сам сказал это.

      Поиск родственной души не имел для тебя столь большого значения, потому как ты прекрасно понимала, что в этой вселленой счастья ты не обретешь; да и ни Рай, ни Вальхалла не сулили тебе счастья, которое никто не удостаивался обретать в бренном мире — и не редко ты задавалась вопросом, существует ли счастье вообще. Придуманное когда-то слишком мечтательными девочками, вскоре отданными на растерзание мужьям, размытое понятие не давало никакой конкретики или хотя бы намека на то, что являлось истинным счастьем: в богатстве, славе или покое мучающей человека души: и за счастьем ты более не гналась, взяв на себя роль великомученицы в столь бредовом плане, какого до тебя, кажется, не совершал никто, или, по крайней мере, о том решили умолчать, вознося самодержавца в подобие вездесущего Бога; каждые картины предыдущих правителей кричали об их величии и заслугах перед народом, который в спектакле продолжал выполнять роль побочного элемента, и твое расположенное к состраданию сердце не могло оставаться равнодушным, но не в твоих силах изменить существующих порядков — ты, пользуясь незначительной поддержкой, могла лишь подтолкнуть систему к изменениям, никогда не избавшись от корня проблемы, пробравшегося в каждые подконтрольные и безконтрольные земли; в твоем представлении страдал всегда народ, а не пирствующие монархи, всегда идущие бок о бок с Дьяволом, которого отвергала Церковь, но которого каждый впускал в свое сердце.

   — Свобода, Госпожа Принцесса.

      Ты, распрямив полы запутавшегося платья, держащегося на давно хлипком корсете, прошлась босыми ногами по холодному полу, не старашась возможных болезней, и уместилась рядом с Шутом, давно поменявшим свое положение и теперь дышащим в твою бледную щеку, занимая место довольно провокационное; ты перевела взгляд в бок, не поворачивая поднятой вверх головы, корона на которой давно тебе не принадлежала. Шико внезапно, нарушив все установленные порядки, схватил тебя за подбородок, улыбаясь, словно твой ненавистник.

    — Вы обещали помочь мне, Госпожа □. И я надеюсь, что за оказанную к вам с моей стороны услугу, вы не поскупитесь осуществить мою мечту. — Шико отпустил тебя, давая доступ к кислороду; если бы ты сейчас закричала или начала отбиваться, он бы в форме шутку высказал все твои дальнейшие планы, на которые оставалось около трех недель. — Шуты слышат и видят все.

     Он захихикал, не отрывая от тебя тяжелого, непривычного для юношей взгляда: ты прекрасно поняла, что шуты слышат и видят. Отныне вы повязаны судьбою.

Каждый с мала до велика ищет Одина свята лика
Смерти ищет в поле боя, он Вальхаллы достоин

   Обход казарм проводился ежемесячно, дабы воины показали всю свою доблесть и готовность защищать королевскую семью: а с учетом все никак не заканчивающейся войны, находившейся в холодной, но при том острой фазе, данное мероприятие приобретало для отца особое значение последние несколько лет: война никак не затронула ваше Королевство, но приближавшийся династический брак с Сигмой полностью испепелял конфликт, и ты понимала свою важную роль в уже случившейся помолвке и приближающимся закреплением непрочного союза в доме Бога. Оставалось менее двух недель, и ты ежедневно, снова заседая за вышивкой, протыкала пальцы иглами, вводя те под ногти и никак того не замечая: Генриетта сетовала, но не могла оторвать тебя от причинения вреда самой себе. Находясь во внезапно охватившем тебя волнении, ты даже спросила у старейшей фрейлины Катрен, что означает замужество по-настоящему, потому как старушка успела побывать в одном единственном браке, в свои сорок лет, считавшие довольно пожилыми, оставшись вдовою: после ее рассказов о первой брачной ночи и потери невинности, сочащейся кровью, ты запугалась еще больше, что было для тебя непривычно — ты хладнокровно продумывала каждую деталь нарушения главной божьей заповеди, но интимного сближения боялась, как огня; после недолгого и болезненного акта тебя, перепачканную собственными кровью и потом, оставят на холодных простынях, и такова будет твоя участь каждый день до священного момента, пока ты не образуешь внутри себя плод ненависти и отвращения — благо, это была твоя единственная функция, и тебе не пришлось бы, как крестьянкам, заниматься воспитанием, кормлением или содержанием дома, который ты не могла найти ни на Родине, ни в соседних землях, навсегда оставшись волком одиночкой.

   Шико приплясывал вокруг поставленного переносного трона, пока ты сидела в ногах монарха, отбивая на бубне незамысловатую мелодию собственного сочинения, которая в будущем будет отдавать эхом в сплетении последних светлых воспоминаний; Шут грациозно переставлял ноги в такт ударам, смешивая с ними звон повешенных на его шапку колокольчиков, напоминая тебе блестящую, но не нужную побрякушку. Отец будто не обращал на него особого внимания, просматривая документы о наиболее выделившихся в последних боевых действиях недавно обученных воинов, которые с относительно спокойного родного края сразу же были отправлены на передовую, в самое пекло; свиток сменялся один за другим, как забывались имена молодых погибших, многие из которых были ненамного старше тебя самой — вместе со свадьбой близилось твое пятнадцатилетие, обозначавшее тебя, как старую бездетную деву. Даже самые низшие и мало обученные придворные шуты нередко присоединялись к рыцарским турнирам, а доказав свою благонадежность, имели право становиться королевскими посланиками заграницей — именно этого ведьминское проклятье и добивалось, потому Шут молча переносил беспристрастие своего спасителя, продолжая выполнять отточенную долгими бессоными ночами роль, вкладывая в нее столько сил, будто от того зависело его состояние от жизни до самой смерти.

     Каждый желал показать свою стойкость и преданность, будь он недавним оруженосцем из западного крыла или опытным бойцом из центрального; в восточном обитали рыцари, находящиеся на середине долгого пути; и все они желали впечатлить «благодетеля», будто находились на настоящем поле боя. Отец поступил разумно, решившись отказаться от доспехов в пользу высокой мобильности: мужчины, давно потерявшие человеческий облик, бились с особой жестокостью, не щадя оппонента, и ты бы даже не удивилась, если бы сегодня кто-то умер, если судить по количеству крови, оставшейся на подобие ринга. Шико постоянно восклицал: «Боже, как же они свирепы!», на что отец отвечал лишь привычным для него кивком и, скорее всего, даже не слышал пометок клоуна. Ты, совсем не имея права присутствовать подле своего отца, обязанная сидеть в башне в ожидании принца, смогла выбраться на турнир под предлогом того, что совсем скоро покинешь родные края; отец, уже желавший от тебя избавиться и видевший в тебе личину недовольства, кроящуюся под слоями одежды, дозволил впервые увидеть ярость животных, каких в округе водилось немало и какие были принуждены охранять твой несостоявшийся покой. Шут, сидящий по правую ногу, тихо шикал, привлекая внимание тебя, сидящей по левую ногу: на неизвестном тебе языке жестов он показывал тебе непонятные символы, явно обозначавшие какую-то несмешную шутку о короле, а по выражению его лица ты бы все равно не поняла смысл — перемазонное цинковыми белилами, оно походило на маску, и тебе лишь несколько раз доводилось видеть его лицо, налитое в щеках здоровым румянцем от улучшенного в замке питания.

     Генриетта осталась в твоей комнате, во-первых, потому, что ей было не дозволено появиться на мероприятии даже в качестве твоего сопровождения, и сама она не горела желанием чуять запах пота и крови, и во-вторых, потому что она решила помочь своим недобросовестным соплеменникам, переворачивая твои покои с ног на голову и приводя их в надлежащий вид после долгого периода твоей апатии, которая была признана влиянием бесов на несформированный, слабый девичий разум. Пока ты наблюдала за тем, как рослый мужчина почти перерубает более низкого соперника напополам под тихий смех Шико, поражаясь увиденной тобою жестокости, которую ты в любом случае вполне ожидала  Генриетта поражалась найденным ею клочками бумаги за выпавшим из стены камнем, на которых были написаны все твои противоречащие власти мысли; фрейлина поскорее упрятала их обратно, заталкивая кирпич как можно дальше и пытаясь забыть об обнаруженном — ты воспринимала ее как подругу, и девушка не могла предать оказанного ей милосердия.

   — Мой король, они же совсем слабые! — заявил Шико, специально оборачиваясь к военноначальнику, заведующим всеми рыцарскими казармами; взгляд мужчины стал свирепым и наполнился ненавистью, но только открывшийся рот с кривыми зубами тут же захлопнулся, как только раздался тихий смех отца.

    — Ты совершенно прав, мой надоедливый Шут. Улутшите воинскую подготовку, не давая им еды столько, сколько они выдержат, пока не покажут лучшие результаты. После заключения сделки нам нужно напасть как можно скорее.

     Отец похлопал клоуна по голове, чуть не придавливая того к земле: кажется, или он полюбил Шико больше тебя? Однако, если это и так, подобное обстоятельство только облегчит грядущее, потому как за это непродолжительное мгновение ты тут же нашла применение такому отношению: именно Шут заманит его в ловушку.

      Прокашлявшись от приевшегося ладана, ты, после вечерней мессы, задержалась в церкви, не находя в себе сил оторваться от простирающей руки к небу статуи богоматери: отец любил отходить от церковных канонов и возводить то, чего сам желал, а возразить ему никто и не мог. Шико растворился в толпе, дабы ухватить возможность присоединиться к твоему беспечному бдению несуществующей вере: он завалился рядом, с риском проломить каменную скамью, объявляя на все опустевшее здание, которое покинули даже пастыри, громкий звон бьющих друг о друга и о его лоб колокольчиков, на что ты не обратила внимания, прокручивая между пальцев семейное кольцо и с мольбой уставившись на отрешенную от мира фигуру: в бок неприятно давил нож, запрятанный в пояс из золота, и это покалывание давало тебе надежду на то, что твое тело еще живо для мирских скитаний.

     Он не мог признать своей привязанности — и ты, давно приговоренная к женитьбе, не могла сказать тоже. Между вами образовалась глиняная масса чего-то то вспыхивающего, то потухающего: не дружба, не любовь и не семья — привязанность друг к другу, как к единственным оплотам полного понимания. Пророни Шут хоть одно слово о проявившихся спутанных чувствах, которые не одобялись Церковью, и тут же будет пойман оковами несвободы. К нему не было приставлено даже совершенно никакого наставника, и придворный оставался один на один со своим одиночеством, разбавляемым мечтами, которые находили отражение в радужках твоих потухших глаз; сколько бы не тратил клоун временр на продумывание и улучшение фокусов, сколько бы не примерял на лицо маски, склоняясь над тазом с затхлой водой, он все равно не оставлял ни рисования, ни грез, с твоим появлением вводя в придуманный мир еще одну занимательную персону, которая могла бы оказать ему услугу большую, чем Бог или Бес.

   — Мое имя Николай Гоголь.

    Ты оторвалась от простиравшихся в небо рук богоматери, удивленно переводя взгляд на сидящего рядом Николая, запрокинувшего голову на спинку скамьи: как только Шут говорил свое настоящее имя, он тут же становился обычным рабом и переставал являться разгонителем пожирающей скуки; а если уж Шико решил показать свое настоящее нутро, значит ты могла полностью на него надеяться, каким бы не благонадежным он не казался; Николай вскочил, как только из твоих уст вырвался вздох недопонимая, тут же путаясь в свисающих с тебя рюшах и падая прямо в направлении алтаря, заразительно смеясь, нарушая установленное спокойствие. На его лицо упала капля, одна их многих оставшихся в крыше после дневного дождя: тебе думалось, что богоматерь мироточит кровавыми слезами.

Викинг мой, плыви по морю
Тора Наковальни вторя
Да не смолкнет твой победный рог

  — Королевские особы все прибывают и прибывают... Кажется, я насчитала уже более десяти экипажей... — в задумчивости говорила Генриетта, заняв место у оконного отверстия и со второго этажа главного Дома, располагающегося близ столицы, однако не в самой ее сердцевины из-за возможности чужеродного вторжения, высматривая приезжающих на роскошных каретах знатных людей: прибывала семья Сигмы со всевозможными аристократами из их государства, которые ручались за сохранность семьи собственной головою и головами всех своих сородичей. Не доверять Генриетте было сложно: будучи когда-то маленькой девочкой, прислуживающей твоей матери, при помощи королевы, довольно образованной и передавшей тебе свои умственные способности, фрейлина выучилась читать и считать до ста. Однако тебя количество вовсе не интересовало; ты в беспокойстве осматривала весь длинный коридор, воротя головой то вперед, то назад, не находя себе места в отсутствие Николая.

     Ты видела, что Генриетта про все прознала, но разумно молчит, боясь то ли твоего невозможного гнева, то ли того, что ее лишат головы за клевету на особь королевского рода; Гоголь же благоразумно отдалился от тебя на некоторое время, не желая накликать на себя подозрения от пронырливых слуг, следивших за каждым вашим шагом, совершенным в унисон ногам друг друга. После того разговора под наблюдениеи богоматери, в глазах которой ты видела явное осязаемое на прозябшей от сырости коже осуждение, ты смогла встретиться с Шутом только в саду, потому как при Короле все внимание клоуна обращалось только на него, и только ему он высказывал придуманные им в секунду шутки о стражниках, рыцарях и даже высокопоставленных советниках, желая занять пост одного из них. Генриетта помогла тебе выбраться из комнаты, подхватив в падении, сама до того выбравшись на улицу под предлогом справления нужды; вы тут же как можно тише устремились в другой конец, пробираясь сквозь раскинувшие кусты и деревья.

   — Госпожа Принцесса, как неприлично с вашей стороны заставлять юношу ждать! — воскликнул Николай, отстукивая сапогом неровный ритм по мощенной дорожке: фрейлина тут же шикнула на ненавистного ею Шута, приказывая тому понизить тон и наконец успокоить попеременно отбивающую туфлю.

    — Господин Шут, у меня не было совершенно никакой возможности объявиться раньше! — подхватила ты его настроение, получая полный недопонимания взгляд Генриетты; вспомнив собственные короткие влюбленности в любого мужчину; или даже женщину; проявившего к ней каплю расположения, она тут же наполнилась теплом, решив отпустить свое нравоучение юной особы, сама будучи старше лишь на несколько лет, на некоторое время. Шико подхватил тебя под руку, подобно рыцарю из романтических сказок, под светом демонической луны проводя сквозь кустарники и небольшие беседки, и слышали вы лишь плескания расположенной близ реки, да тихий звук шагов Генриетты позади, которая, выступая между вами посредником, потому как имела связь как с низшими, так и средними, охраняла воцарившийся покой, выслеживая любое возможное движение в темноте, свидетельствующее о вашем обнаружении. — Тем не менее, Николай, у меня есть возможность забрать тебя с собою.

   — Чтобы я стал рабом другого королевства? Уж извольте, — с легким смехом заявил он, прикладывая одну из рук к отмытой от белизны щеке, которая в лунном свете все равно казалась болезненно бледной, а может и стала такой некоторое время назад, когда ты видела его без женского макияжа в последний раз. Однако твое предложение давало ему прекрасную возможность сбежать в свободное плавание, потому как он уже успел скопить немалое состояние в виде мешочков с золотом, кидавшиеся твоим отцом в ответ на каждую удачную шутку, сказанную в лицо министрам и аристократам: находясь без следующих за ним по пятам слуг, Николай легко мог «улизнуть» с земел соседнего Королевства, где никому до него не будет дела, а ты позволишь ему оставить свою роль без страха казни. Шико не останавливал поток едких замечаний, вглядываясь в твое растрепанное темя с особой задумчивостью.

     Фрейлина в последний раз поправила корсет, затягивая его еще туже, лишая тебя последних остатков кислорода и под руку ведя к отцу, готовившемуся к тому, чтобы вести тебя на возвышающийся над тронным залом балкончик, с высоты которого все присутствующие смогут оценить твою внешность: даже если бы на тебе присутствовали явные уродства, присутствующая знать рассчетливо промолчала бы, сама не славясь божественными ликами. Ты ненавидела себя: красный цвет расшитого золотом и цветами платья совершенно не привлекал тебя, а увесистые на голове украшения, очертившие отбеленный пудрой лоб, принижали тебя к земле. С тяжелыми выдохами ты продолжала движения, подхватываемая королем под руку, не желая портить столь знаменательный вечер, приближающий тебя к победе: по странной традиции рода или по собственной прихоти отца, первый месяц молодожены обязывались провести в Доме невесты; отцу Сигмы это предложение совершенно не нравилось, но находясь в довольно плачевном положении во всех отношениях, он с пренебрежением пожал руки, не снимая перчатки, оглашая окончание сделки. На церемонии присутствовали все, кого ты знала и не знала, но всех их отличала непомерная спесь по отношению друг к другу; Сигма, сначала даже не привлекший твоего внимания, пытался стоять в отдалении подле своего дворецкого, но все время был возвращен в центр толпы своим отцом, все выглядвающим противника на балкончике; ты немного тряслась, стоя там, наверху — все взоры были обращены на тебя, но ни один из них не хотел копнуть глубже физической оболочки; поймала ты лишь один грустный взгляд и, незаметно пробежавшись по толпе, нашла, что принадлежал он Николаю, раскачивающемуся на импровизированный жердочке, и все тут же заняли места параллельно алтарю, образуя для тебя подобие пути из живых тел: тебе виделось это как путь твоей скоро закончащейся жизни, совсем безвольной и ненасыщенной, в какой никогда не было особого смысл кроме того, чтобы стать мечтателем. Тебя провели под звуки фанфар и дождь из цветов, у самого алтаря перекладывая холодную от страха ладонь в мягкую и теплую ладонь Сигмы: к нему ты не испытывала абсолютно никакого отвращения, считая его человеком во всем сложившемся невиноватым, какой сам недоволен ограничением своей иллюзорной свободы и окончанием детства, и, возможно, к нему у тебя пробуждалась капля дружеской симпатии, так как тебе повезло стать невестой человека молодого, а не уже на самом закате жизни. Все происходящее было глупой официальностью, и даже последующая за церемонией обручения поездка в церковь тоже: даже если бы вы не были благословлены, вас бы все равно заставили обменять кольцами и подготовиться к сношениям. Вернувшись на бал в замок, ты так и не взглянула на обретенного мужа: тяжело было поднять взор с пола.

    — Госпожа Принцесса, негоже вам ноги свои рассматривать, да еще и в такой погожий денек, — прошептал Шико, склоняясь над тобою со своей жердочки и пугая до мелких бесов, снующих в сердце. Денег был совсем не погожий: зажатая со всех сторон аристократами и правителями, ты нашла выход только в том, чтобы устроиться под Николаем, который изрядно надоел многим из присутствующих и чуть ли не половину успел обидеть в самое сердце: сейчас, пользуясь твоей властью, он мог позволить себе все, чего желала истерзанная душа. Ты подозвала Шута рукою, и он спрыгнул с небольшой высоты, тут же вставая во весь рост и устраиваясь рядом, пока бьющие на голове и шее колокольчики привлекали всеобщее внимание. Ты не могла ничего говорить, находясь в состоянии совершенно потерянном и пустом, но Шико это и не требовалось: он сам прекрасно знал, о чем ты думаешь, пока другие пьют и уже начинают веселиться, несмотря на многолетнюю вражду; даже Сигма немного испробовал спирту, дабы унять волнение от скорой ночи. — Я могу заменить вашего мужа, если желаете! — Николай захихикал, тут же проходясь по Сигме оценивающим взглядом. — Не думаю, что он...справится со своей обязанностью.
 
     Гоголь говорил так, будто сам хоть что-то смыслил в подобных вещах или желал связать себя интимными узами: от этого ты пропустила легкий смешок.

    — Будь на моем месте кто-то другой, тебя бы казнили в ту же секунду.

    — Но тут же вы, моя Госпожа и моя подруга!

     Смеха ради, а может и ради провокации, Николай потянулся к шнуровке твоего корсета: ты, сохраняя верность, быстро отбила его руку, закатывая глаза; мотив его настроения тебе и ему самому был непонятен.

      Идя по длинному тусклому коридору, освещенному множеством свечей, не дававших должного света, ты в расстройстве притрагивались к украшениям на голове, поправляя и так хорошо сохранившуюся прическу, закрепленную липким пчелиным воском, который уже давно впитался в кожу головы: ты хотела выглядеть идеально и на ступень выше остальных придворных дам, рассчитывая на заведение хотя бы товарищеских отношений с нынешним супругом. До прдстоящей ночи ты никогда не общалась с Сигмой и даже не знала его настоящего характера: приходилось верить слухам и мягкости внешности, какая слишком часта бывает обманчив; Сигма волновался точно также, проходясь от одной стены к другой и рассматривая принесенные вам десерты и алкоголь, от которого Сигму уже начинало воротить, потому как он успел выпить больше нужного: он всеми силами, опираясь на молодой возраст, хотел отсрочить наступление первого соития, но его уведомили, что слушать все происходящее будет уважаемая матрона, и у парня нет другого выхода. За тобою следовали Генриетта, переживающая как будто больше тебя самой, и Катрен, наставляющая тебя на правильный путь и объясняя, как себя вести: вам никогда не проводили уроки полового воспитания, и сейчас приходилось внимать всем словам наученной опытом женщины, которая сама никогда не испытывала первородной страсти, выполняя супружеский долг по канонам Церкви.

      Только войдя в покои, обставленные специально для сегодняшней ночи, и заслышав возню матроны за дверьми, ты удивилась поклону Сигмы: он вел себя совсем не так, как должен был, оказывая тебе слишком явное уважение. Вы долго не приступали к действиям из-за твоего желания узнать супруга поближе: оба вы испытывали друг к другу долю симпатии, отличаясь характерами и целями довольно схожими, потому и предпочтения у вас во многом находили отражения друг друга. Подхватив со стола вишню и приближая ее ко рту, ты заметила внезапно пристальный взгляд Сигмы на твои губы, понимая, к чему все ведет.

     Николай бесновался под окнами, в один миг даже желая забраться по начинающей пересыхать лозе прямо в комнату и начать свое представление; как бы Шико не был обделен человеческими чувствами, что было обусловленно его детством, в тебе он видел подобие подруги и желал защитить, что было обусловленно вашим сообщничеством. Шут понимал, что после брачной ночи ты можешь стать совершенно другой личностью, и не в самом хорошем смысле этого слова: твое детство резко и четко перережет акт соития, сделав женщиной взрослой, которая легко может сломаться от неизвестного чувства: не сказать, что молодые люди в ваше время в принципе когда-то испытывали приятное возбуждение или романтические полеты, поэтому ты до сегодняшнего даже не знала, какого это испытывать. Однако Николаю ты нужна была «целой», и он готов был немного поунижаться и изменить свои планы ради того, чтобы совершить твой собственный; он стоял под окнами с самого вечера, когда знать уже начинала разбредаться по каретам, до рассвета, и ни разу до его ушей не донеслись хоть какие-то звуки — а может, он был слишком поглощен совсем не веселыми мыслями о вашем совместном будущем, которое отныне не казалось столь светлым и победоносным, где вас не возносили, как героев и смельчаков. На зачинавшем рассвете в саду показалась Генриетта, вся потная и со слипающимися веками: за ночь, даже по всем наказам Катрен, она так и не заснула, ощущая в душе невероятную пустоту от твоего отсутствия за стеной комнаты приближенной фрейлины.

    — Ох, дорогая Генриетта! — воскликнул Шут, широкими шагами приближаясь к измученной фигуре: и нельзя не заметить того, как Николаю был приятен подобный вид. Фрелина только хотела ответить грубостью, но, не найдя подходящих слов и упиваясь собственным беспокойным жаром, лишь застыла на месте, поднимая глаза к небу и умоляя Господа избавить ее от этой компании. — Ну что там?!

    — Матрона не дозволила нам присутствовать более получаса, — пожала плечами Генриетта, замечая на лице Шута скрытое беспокойство;как мог мужчина волноваться за чужую женщину в первую брачную ночь? А может, он сам хотел, чтобы...? — Веря слухам, принц Сигма очень приятный молодой человек, и не думаю, что он мог нанести Госпоже Принцессе ■ боль.

    — Знаешь, маленькая Генриетта...

    — Я старше тебя.

      Юноша тыкнул пальцем в ее приподнятый с горбинкой нос.

   — Маленькая Генриетта! Внешность часто бывает до боли обманчива. — Николай мог судить это по самому себе, потому как часто бы аристократия не называла его бесславным уродом и как часто Церковь бы не пыталась отловить его, считая дьявольским отродьем, в последствие все подтверждали его невероятные талант и гениальность в шутовском деле и в отношении карточных иллюзий, часто принимавшиеся за магию; во время церемонии бракосочетания Шут умостился на балкончике, на который недавно опирались твои ножки, и наблюдал за всем с высоты, желая видеть каждое неровное действие незнакомых ему людей ——Сигма вел себя боязливо, осторожно и робко, но Гоголь никак не хотел верить его физической оболочке, считая помыслы его нечистыми и до жути вульгарными.

    Твои ноги дрожали, а перед глазами все расплывалось в бездумном плясе бессознательности не только от принятого накануне ночи алкоголя: ты чувствовала себя опозоренной на весь мир, а как только матрона ворвалась в комнату, не смущаясь вашей непривычной наготы, и тут же стащила из-под тебя окровавленную вторую простынь, которую вам наказали подложить под твои неширокие бедра, оставляя лишь на тонкой первой, относя окровавленную на показ всему двору, твое чувство опорочения усилилось еще больше. Сил на слезы ты не находила, до сих пор корчась от боли в лоне: и ты, и Сигма были неопытны, но вам пришлось пойти на этот шаг, потому что даже если бы ты специально поранилась и испачкала простынь кровью из другого места, тебя бы все равно позже проверили на невинность перед всеми аристократами. За вечер ты узнала своего супруга, и резко к нему привязалась, задумываясь над важностью своего плана, и именно этого боялся Николай, все еще кружащийся под вашей комнатой в неимоверной скуке: жених оказался человеком довольно приятным и умным, с некоторой каплей свободолюбия и стремления к улучшению сложившегося положения народа на своих землях. Юноша даже не побрезговал смущенно, со сбитым дыханием пройтись рукою по твоей голове, приглаживая сбитую прическу: по законам Церкви, супругам нельзя было проявлять ни страсть, ни нежность, но вы нарушили первое правило вдвоем, и второе нарушил сам Сигма, испытывая к тебе невероятное сочувствие и ненависть к самому себе, который сломал еще не распустившийся цветок. Вскоре Сигма удалился к своему отцу, оставляя тебя один на один с отвращением к своему несвященному телу; по щеке покатилась та одинокая слеза, на какую тебе хватило истощенных сил; когда за спиною раздались непонятные звуки и кряхтения, ты даже не обернулась, все еще лежа нагой и освещаемая красным светом зарева: все равно никто не побеспокоит тебя до утра следующего дня, давая время на восстановление и принятие новой жизни, которая начнется через короткий месяц, последний в твоей жизни проведенный в стенах родного дома.

    — Госпожа Принцесса, — прошептал знакомый голос: ты тут же хотела прикрыться хоть какой-то тканью, но руки не слушались, отвечая тебе вялыми попытками нащупать откинутое в сторону покрывало. — Не смотрю, не смотрю! — насколько возможно тихо проголосил Николай, кажется, и вправду отворачиваясь и, как ты могла судить по неровным звукам, направляя в твою сторону спиной вперед: будь ты в другом состоянии, точно бы не сдержала ухмылки, но пустой взгляд вперился в краснй гобелен с символами объединенных и твоего рода, и рода Сигмы на стене. Шут плюхнулся на кровать, вызывая неприятный скрип красного дубового дерева, которое уже начинало изживать себя, и одними ногами, поражая тебя своей физической силой, проехался по площади всего ложе спиной вперед, все еще не раскрывая глаз; с легкой полуулыбкой он умостился под твоим боком, не смея ни посмотреть, ни тронуть.

   — Я все еще придерживаюсь изначального плана, Шико. Но даю себе отсрочку в две недели.

    — Неужели вам понравился супруг, Принцесса? Кричащая редкость, — рассмеялся Николай, отвернутый от твоего лица в противоположную сторону, и поджал говорливую челюсть; ты ничего не ответила, но в голове крутилось: «Возможно».

Если встретишь смерть, не бойся
В свете древних валькирий скройся
Но я буду ждать звук твоих ног

     Кажется, это то самое иллюзорное понятие счастья, о котором твердили недалекие девицы: следущие две недели проходили как нельзя лучше, даря тебе надежду на то, что ты сможешь жить лучшей жизнью и без политического преступления. Сигма стал кем-то вроде твоего близкого товарища, но явно не друга; свободные от посещений аристократии вечера, украшавшиеся тихим завыванием ветров в щелях стен, вы проводили наедине, не переступая черты установленной близости: всегда проводились тихие беседы, потому как интеллектуально вы соответвовали друг другу, что удивляло парня, для которого все окружающие его девушки были довольны глупы, и это не только его восприятие; за это время ты осознала, что вы проведете свою жизнь мирно и спокойно, никогда не расставшись, но не сможете стать друг для друга любовниками всей жизни — твое сердце было отдано другому, а Сигма к любви платонической был не способен. Дом услужливо предоставил вам все условия, какие наставляли вас на путь настоящих супругов, и позволял остаться в нем даже на то время, на какое вы пожелаете: тиран надеялся, что у Сигмы проявится определенная связь с вашим Королевством, и он никогда самолично не развяжет войну с твоей Родиной, даже ставши союзником твоего рода, что было бы очень выгодно: побежденные всегда подчинялись победителям. Ты не считала нужным распространяться с супругом слишком личной информацией, например, своими мечтами и умениями, потому для него ты оставалась неординарной и непокорной, но согласной со сложившемся порядком.

     Николай же следовал за тобою по пятам, теперь отданный в твою власть: да и отцу надоел наскучивший Шут, потому ему было только в радость избавиться от нежелательного при дворе элемента, ища новое подмастерье. Ты благоволила ему и дозволяла все, чего он желал: Шико спокойно выбирался в город в крестьянской одежде, иногда в тайне ото всех воруя слишком уж его привлекшие яблоки с прилавка на рынке; парень нередко устраивал различные представления, пугая всех горожан, которые готовы были устроить за ним погоню с вилами, дабы устранить адское отродье; клоун никогда не упускал возможности подшутить над людьми, подмечая все их внешние детали, когда на его внешность реагировали слишком остро и не стеснялись выражать свое мнение прямо ему в пятнистое лицо — за это они получали ответ еще более дурманящий, и Николаю с улыбкой на лице приходилось примегять некоторые уличные приемы. Генриетта постоянно сновала между своими обязанностями, желая угодить и тебе, и любопытному двору: девушка, наслушавшаяся романтических сказок, какие ты читала ей вслух вместо священных писаний, замечала перед собой развернувшийся сюжет романа: проводя время с Сигмой, ты все время находилась в ожидании своего Шута. Гоголь никогда не упускал возможности подшутить и над женихом, потому что, находясь в твоем распоряжении, постоянно навязывался в вашу небольшую компанию, когда становилось ему совсем скучно, и скрашивал твои вечера своими комментариями о складывающихся союзах между государствами, омрачая данным вечера Сигмы. Однажды Шут заявил, будто не понимая все значение сказанных им слов:

   — Господин Принц, согласны ли вы с самодержавием? — Сигма, до того обводивший края бокала, заполненного выдержанным вином, привезенным с итальянских земель, удивленно поднял взгляд на Шута, расположившегося около твоих ног, на которые он нередко заглядывался, желая вызвать у мужа чувство собственничества. Ты в миг забыла обо всем, о чем размышляла до того, чувствуя цепенение по рукам и ногам: Николай ставил под угрозу не только свою, но и твою жизнь, потому что в Сигме не проявлялись яркие черты бунтаря: он в принципе был достаточно пассивен, смирен и вежлив, не выражая никакую из своих позиций ярко. Однако Николай заметил его грозный взгляд каждый раз, как только беседа хоть немного уходила в управление государством или политические темы.

    — К чему такие провокационные вопросы, Шут? Госпожа □ ■?

     Ты наступила носком туфли, скрытом под длинным ночным одеянием, на ладонь Николая, но он даже не шикнул: на его лице сохранялось блаженное, заискивающее выражение, желавшее узнать ответы на все существующие к персоне Принца вопросы. Не заслышав за дверьми стражу или беснования слуг, которых Генриетта всегда отгоняла от дверей, желая обеспечить вам уединение в компании двух юношей, Сигма свел брови к переносице, смотря в далекие просторы чужой Родины:

   — Возможно, не согласен. Но что с того? Оба наших покровителя давно обезумели от власти, но менять что-то в системе — смертный приговор как для нас, так и для народа, который не в силах взять за себя ответственность.

      И его слова были совершенно разумны: давно привыкшие к рабовладению, простые люди никогда не смогут жить самостоятельно, возможно, только по просшествию веков, но даже так им нужна будет опора в виде сильной власти, которая даже при демократии со временем станет тиранией. Шут поднял голову на тебя: кажется, вы нашли сообщника, и в случае его отказа от исполнения придуманной на ходу роли, которая изначально отводилась Гоголю, твоему милому и странному клоуну, в твоих силах было переманить Сигиу на вашу сторону некоторыми женскиит уловками.

     — Мы, то есть Шут, Госпожа Принцесса и ее дорогая фрейлина, предлагаем вам наилучший выход из всех возможных. Вам нужно будет лишь обеспечить встречу двух правителей в одном месте без лишних свидетелей, а с учетом скорого пятнадцатилетия вашей жены это не будет такой сложной задачей, — заключил Николай, когда ты протянула Сигме руку для скрепления союза: руки Шута он бы никогда не коснулся.

       Две недели пролетели незаметно для всех участников плана: к вашим встречам начала присоединяться и Генриетта, распространяющая среди уставших слуг антиправительственные настроения, дабы те не мешали вам; на стороне Сигмы были сопровождающие его рыцари, также пожелавшие отомстить стране-обидчику; вы с Шико подбирались все ближе к королевскому нутру, заговаривая его ежедневно и внушая ему уверенность в собственном избрании: он и вправду, исходя из твоего печального лица и Шута, который все время пытался отвлечь тебя, уверил в то, что совсем скоро избавиться от враждебного элемента в стенах драгоценного Дома, который на его же голову вырос слишком умным и рассудительным. Ты напустила на себя вид самый страдальческий от скорого покидания родительского гнезда, в котором тебе все равно особо не были рады: но ты собиралась остаться здесь до конца своей жизни.

      Зал был украшен неброско и с присущим твоему отцу вкусу, который твоему совершенно не соответствовал, находясь в другой стезе: тебе не нравилось обилие пахучих весенних цветов и золотой посуды, которая своим блеском будто нарочно ослепляла твой бегающий по гостям взор; Сигма под неизвестным тебе предлогом уговорил своего отца прибыть на твое пятнадцатилетие: ты предполагала, что он наговорил ему об оказании уважения и почтения к твоему Дому. Присутсвие Шута только с одной персоной на важном мероприятии считалось непомерной дерзостью, потому как его участь заключалась в развлечении толпы: но на них Николай не обращал своего внимания, следуя за тобою шаг в шаг и становясь твоей светлой тенью; Генриетта стояла у боковых дверей, с незаметным напряжением сжимая в руках подаренный когда-то твоей щедрой матерью носовый платок и бегая зрачками по каждому присутствующими слуге, которым успела сообщить о том, чтобы те не противостояли. Аристократы продолжали подставлять свои бокала, наполнявшиеся вином и выпивавшиеся ими залпом, пока внимание гостей не цеплялось к твоей персоне, сосердотачиваясь друг на друге: им в общем не было дела дл дальнейших событий, потому как они искали только снисхождения правителя, каким бы он ни был. Прозвучал громкий зов фанфар, и все присутствующие замолчали, когда ты вошла на возвышение с воздвинутыми тронами, однако же не занимая уготовленного тебе места; Николай с громкими смешками оказался там же, занимая противоположную от короля сторону, как на рыцарском турнире. Если отец хотел веселья — он его получит сполна.

   — Достопочтенные гости, сегодня мы отмечаем не только пятнадцатилетие Госпожи Принцессы! — Сигма, сидящий на конце стола посередине, как законный председатель данного места, смотрел то на твоего отца, то на своего, который занимал место по правую руку Принца, пользуясь почтением меньшим. Ты не желала сбегать, даже если все взоры были обращены на тебя, пока ты потянулась к узлу пояса за спиною, доставая блестящую отделку. — Госпожа Принцесса почтенно займет мою роль придворного шута, показав вам незабываемое шоу, которое всколыхнет ваши погрязшие в смирении души! — Аристократы удивленно вздохнули, когда Шико схватил голову отца, удерживая его в одном положении: в первую очередь, из-за неслыханного действия, во вторую очередь, из-за бездействия стражи, которая от стыда потупила глаза в пол: Сигма удерживал даже твоих воинов поднятой рукою, заявляя на них свои права. Выточенным движением, какое ты замечала у некоторых воинов, бывших когда-то наемными убийцами по приказу самого короля и какое отрабатывала последний месяц, тренируясь даже на испуганной Генриетте и над веселившимся от того Николаем, ты полоснула по отцовскому горлу: в агонии он схватился за открывщуюся рану, захлебываясь кровью и погружаясь в кровавый туман, пытаясь воскликнуть что-то о Боге и кармы; отец Сигмы сидел ровно, с довольством смотря на своего противника, не желая останавливать восхищения от представшей пред всеми картиной.

      Фанфары зазвучали вновь, сопровождаемые звоном церковного колокола, теперь растерянно и нервно, и все встали, кланяясь в ноги той, кто заняла место смертника.

Месяц по небу одинокий ищет солнце, но жестокий
Рок на счастье не дал право — солнце ему не пара
Так не пара — ты и суша, расставание мне сердце душит
Жертву принесу Богам, за жизнь твою все отдам

    Артур, сосланный обратно в главную резиденцию, медленно шествовал по саду в сопровождении Генриетты и приставленного к нему педагога Филлипа: после убийства правителя прошло менее полугода, но до сих пор продолжались жаркие споры о том, кто займет освободившийся трон после твоего подобия побега: не захотев брать управление в свои руки, ты не приняла на себя ответственности за коронацию, решив отдать все в руки Сигмы, который теперь официально мог заявить свои права на бесконтрольные земли. Лучшим решением стало посадить на трон внебрачного ребенка и приставить к нему тебя в качестве регента до его совершеннолетия, дабы не развязалась бессмысленная война между аристократическими семьями, во сладких снах видевшими себя во свете позолот: ты имела на регенство право, все еще оставаясь человеком с королевской кровью в жилах и являясь супругой правителя чужого края. Восьмилетнего мальчика привлекали насекомые и их расчленение, и он, может быть, мог бы стать ученым, а власть ему абсолютно не прельщала, становясь тяжким грузом: но ты решила воспитать следущего правителя в своих традициях, понимая, что тебя, представительницу женщин, попытаются убрать с власти быстро, несмотря на поддержку Дома Сигмы. Как бы ты не делала вид того, что стремишься к равенству всех возможных сословий, на самом деле ты понимала, что тем лишь прикрываешься, выставляя себя в свете чужих глаз борцом за свободу, пока сама хотела лишь расправиться со своим отцом, который угнетал не только жалких подчиненных, но и тебя саму, загоняя в рамки его собственных возжеланий. С Сигмой ты так и не стала чем-то большим, чем хорошими друзьями из-за одной определенной личности, томившей твое сердце до самого двадцатилетия, но по наставлениям Катрен все равно выносила ему ребенка, ставшего вашей личной отдушиной, которого ты собиралась сделать в первую очеред хорошим человеком, а не строгим правителем; мечты о Вальхалле начали уходить вдаль, потому что рядом не оказалось понимающего элемента, а юношеское буйство смешивалось с зрелой непоколебимостью.

      Милый клоун, подобно несчастной невесте, уже спустя несколько дней после убиения скрылся в темной ночи, оставив тебе редкую белую розу заморья, какую вытащил из локонов в первый день знакомства, подаренную матерью брошь, какую так и не сумел продать, и записку, написанную не самым ровным, но при том приятным сердцу почерку: он не сообщил, куда отправляется, но при том поблагодарил за оказанную ему доброту и отметил тем твои внутренние благодетели, давая обещание когда-то увидеться вновь, но уже совсем при других обстоятельствах — возможно, когда он станет не только прославленным в народе клоуном, но человеком по истине важным, а ты, на закате своей жизни, захочешь повидать старого друга: он наконец-то признал, что вы стали друзьями, и несмотря на отягощение его личности, связь данная теплилась внизу недоедающего живота. О дорогом сердцу не нужно было множество изысканных слов: одного «Прощай» от Николая хватило, чтобы ты перечитывала это письмо каждую ночь на протяжении почти шести лет, прикладывая давно истертую и пожелтевшую бумагу к беременному животу.

       Уже вот более четырех лет ходили слухи о безумном шуте, поселившимся в самой отдаленной деревне Королевства, который и нагонял страх, и доводил до смеха всех жителей поселения: за пределами столицы и нескольких городов, какие успела объездить уже распавшаяся труппа, мало кто знал про Шико, увлеченный своими житейскими заботами, заключавшимися в ведении быта и богобоязнености. Деревенский Шут становился живой легендой, обрастая все новыми и новыми деталями, какие придумывали люди, ничего не смыслящие в иллюзорном мастерстве и слепо ведомые внушимой им верой; многие столичные особы, до каких долетали слухи от их слуг, не брезговали сраниватть загадочную личность, всегда скрываемую под слоями грима, с Шико, которого многие считали казненным из-за его редкой пропажи за стены двора. Ты, отдавши ребенка на воспитание и вновь погружаясь в былое, раздавши власть в руки доверенных лиц, что было очень опрометчиво, решила сама удостовериться в правдивости, либо в лживости дошедших до двора сказок.

   — Госпожа, вы уверены? — спросила Генриетта, наступая заплатанной туфлей в самую грязь под высокими колесами кареты: деревенька была совсем не примечательна, и ты могла с легкостью заявить, что тебя попытаются здесь убить, потому как уходящие друг в друга дома не гарантировали никакой безопасности. Тебе не подготовили никакого торжественного приема, потому как никто до сегодняшнего утра даже не подозревал, что ты без охраны решишь покинуть дворец; серое небо на фоне выцветших и опалых осенних деревьев в смеси с неприятными деревенскими запахами вызывали легкое чувство тошноты, потому как Дома были приняти ненавязчивые фруктовые ароматы и мыльные пены. — Мы оставили Господина Артура без присмотра, и....

    — С ним находятся Филлип и Сигма, — отрезала ты, давая знак к молчанию, и, поджав крестьянское платье, отправилась к границе деревни, отгоняя от вас карету, дабы не выглядели вы как кто-то хоть каплю богатый: просто проходящие мимо девушки-авантюристки, явно сбежавшие из-под покровительства своих родителей и ищущие загадочного мистического персонажа. Не было никакой увренности в том, что, может быть даже придуманный сельчанами, клоун мог оказаться твоим близким другом, потерянным совершенно спонтанно и неожиданно, как и было в его незамыславатом характере: он проник в твои покои на рассвете, прекрасно зная о твоей бессонице, особенно после убиения отца.

    — Госпожа Принцесса, у меня появился прекрасный способ развеять наваждение дьявола! — заявил Шут, начиная тасовать карты, как делал всегда, когда ситуация требовала вдумчивого вида его все равно веселящего тебя выражения лица; ты мыкнула, не поднимаясь со спины и оставляя голову на сложенных друг на друга подушках. — Уже к вечеру вы поймете, что именно принесет вам спокойствие на ближайшие годы. А может быть, вы все равно будете искать... — незаметная осечка. — Точнее! задаваться многочисленными вопрососами о том, что скоро случится. Но скажу вам в лицо последнее, что могу сказать...

     Николай замолчал надолго, то ли подбирая слова, то ли специально растягивая время до того момента, когда вас застанет проснувшаяся фрейлина.

     — И что же ты можешь мне сказать, недавний Шико?

      Подозрения о его отказе от выполнения представленной роли: а этот отказ ты обещала ему уже давно, случайно пойманная на неосторожном слове и оставшаяся у Николая в долгу: уже закрадывались в твое сердце кишением опарышей, и от чего то оно разрывалось, не способное к прежнему хладнокровию — даже расставание с вознесенными мечтами о Вальхалле не было для тебя строль болезненно. Николай стал для тебя вечностью и показателем не останавливающейся ни на миг жизнедеятельность: один его нрав и есть сама жизнь.

     — Это будет прямым доказательством свободы! — Гоголь вскинул руки в небо, будто в молитве, и спиной прыгнул в окно: ты знала, что он точно не поранится, даже когда рассвет опалит его щеки.

      Если и судить из всего, что когда-то говорил Николай, заточение в окружении деревенских домов ни коим образом не сочеталось с его понятием о свободе: в случае учета его непостоянности, его свобода могла заключаться не в самом понятии, а в постоянной смене этого понятия, и под освобождением от оков разума Гоголь мог подразумевать что угодно, а ты выбирала наиболее приятный тебе вариант; как верно сказали местные двум авантюристкам, которых уже хотели вернуть под родительское крыло, его дом располагался на отшибе деревни, с заколоченными окнами и в совершенном одиночестве. При первом же шаге на ведущую к нему дорожку, наступала непривычная тишина: слышались лишь стуки птичьих клювов и крыльев, когда на небосклоне пролетали далекие точки, тут же скрывавщиеся за рясой взмываюших ветвей. Как будто специально, Николай выбрал ту территорию, с котопой открывался вид на белеющую на горе церковь, построенную то в бок, то прямо, длинные ноги которой упирались в самые отвесные камни: ты смеялась от мысли, что неверующий каждй день смотрит на веру.

      Как только ты громко постучала по деревянной двери с некоторыми прорехами, тут же расшатывая чуть ли не весь дом, ты наказала Генриетте оставаться снаружи, а сама вошла внутрь, ступая по разорванным в клочья бумагам, скопившемся тут не за один день, и по опилкам деревьев: видимо, Николай занялся изобретатльством фигурок или строительством; убранство было самым дешевым, но в каждом уголке была запрятана какая-нибудь штучка для фокуса: ленты, карты, плащи, лупы, звенящие побрякушки, лунные камни — все указывало на присутствие в доме бывшего иллюзиониста.
   
   — Какое неприличие...

   — Врываться в обитель без хозяина, — закончила ты за возникший за спиною голос, оборачиваясь на дорого друга.

     Вы оба сильно изменились: Николай не мог не подметить, как осунулось твое лицо, пережившее довольно тяжелые роды, обусловленные эпохой, как под твоими глазами образовались неприятные фиолетовые мешки от явной бессоницы и как потухли твои глаза от невзгод управленческой жизни, а некогда бархатная кожа рук начала покрываться трещинами, и сама ты более не надевала праздничных нарядов, облачившись во двору, чего не понимали все придворные: ты носила траур при еще живом супруге; ты не могла не подметить, как возмужал Николай за время своего отстутствия, продлившееся почти шесть мучительных и для тебя, и для него лет, несмотря на недоедание и бедность, потому как накопленных денег он не тратил, стараясь экономить ради непонятной прихоти: он вытянулся и теперь намного превосходил тебя в росте, смотря на Госпожу Принцессу свысока, почти что птичьим полетом, а губы его покрылись бесчисленными садинами, проявившемися от беспречинной тоски, заковавшей его в обьятия Дьявола, и волосы его побелели еще больше, напоминая старческую седину, свидетельствовавшей об ушедшей молодости: разномастные глаза его, в отличие от твоих, поминутным молчанием наполнялись азартным блеском и искрой былого восхищения: тебе думалось, что ты давно утратила былую красоту, ставши типичной представительницей своего времени — Николай находил в тебе красоту еще большую, по-настоящему женственную.

   — Вы так и не попали в Вальхаллу, — засмеялся Николай, опускаясь к твоему лицу и накрывая его тенью печали.

    — А ты так и не стал свободным.

      Ты не знала, что стала причиной, по которой Николай никогда не обретет свободу: он будет искать свою дорогую подругу во всех мелькающих лицах и ждать с нею встречи на той стороне, отвергая и придуманный Рай, и несуществующую Вальхаллу.