Наставничество
Примечание: до литературы 4,5 дня🤣🥰😂😍😋(кремируйте меня быстрее)
Персонажи: Кое, Чуя, Дазай (ПМ).
Кое
◇ Женщина слишком сильно привязалась к тебе, чтобы быть в силах отдать на воспитание кому-то другому, позволить остальным взять тебя под свое крыло; она твердо решила стать для тебя если не матерью, то старшей сестрой, которая готова будет ради твоей жизни не только отнять чужое дыхание, но и положить собственную голову на общественный эшафот. Озаки сразу заявила Боссу о своем желании, когда ты спустя месяцы, проведенные в заточении Мафии, не без некоторого давления со стороны согласилась на вступление в организацию, дабы доказать свою полезность и выиграть более лучшую жизнь, чем у тебя была до того. Мори, конечно, не совсем понимал такого больного желания Озаки иметь над тобою власть, но, не найдя для девушки воспитанника лучше, чем другая женщина, легко согласился, лишь надеясь на дальнейшее с тобою взаимовыгоднее сотрудничество, которое, возможно, закончится твоим посвящением в Исполнителей Портовой Мафии. На первое время ты не проявляла особого интереса к линости Кое, что, признаться, ее немного расстраивало: она была возмущена тем, что ты не кланялась ей в ноги за спасение от рук других Мафиози, которые явно бы не проявили к тебе той же теплоты; не расхваливала ее способности, которыми она впечатляла всех вокруг, кроме тебя; не признавала в ней кого-то близкого, хотя Кое всеми силами стремилась к тому, чтобы в твоей голове сложилась подобная картина. В общем, в отличие от Чуи, она хотела сделать из вас обеих больше подруг, чем учительницу и ученицу — и вскоре это начало у нее получаться.
◇ Озаки не слишком много времени уделяла тренировкам по нескольким причинам: во-первых, она считала, что твой навык сам наработается со временем, и нечего бессмысленно загонять тебя; во-вторых, она всегда брала тебя с собою на миссии, подвергая различным опасным ситуациям, чтобы ты смотрела на работу Исполнителей и сама начала находить выходы из различных конфликтов — по ее мнению, это было неплохой стимуляцией твоего довольно молодого мозга. Огай всегда удивлялся этому, считая, что Озаки слегка расслабила свое обучение после того, как Чуя полноправно вступил на пост Исполнителя и более не нуждался в своей опеке: сам Мори воспитывал Дазая еще расслабленнее, чем тебя Озаки, но и он не был его официальным попечителем. Зато Кое почти большую часть рутинного дня тратила на совершенно, как тебе казалось, бессмысленные занятия: одно только действие, заключенное в одевании на себя традиционного кимоно, занимало у нее более получаса, а у тебя — весь час. И это не говоря уже о том, сколько времени вы тратили на чайные церемонии, которые так любила проводить Кое, и прогулки по городу, которые чаще всего заканчивались тем, что Исполнительница, как ребенок, засматривалась на распускающиеся в начале весны цветы, которые не удостаивались и твоего взгляда.
◇ — Кое-сан, — позвала ты наставницу, по привычке кланяясь, на что та махнула рукой, отклоняя такую избитую формальность. Ты, по обыкновению связанная кимоно, которое хотелось сорвать, по рукам и ногам, заняла место напротив, пока Озаки отстукивала по краю чашки элегантно оппиленным ноготком; ты немного стушевалась под пристальным взглядом, но была полностью уверенна, что наставница поймет тебя и сейчас, а также сможет дать полезный жизненный совет. — Могу ли я поделиться с вами...секретом?
Кое нежно кивнула, прикрывая радужки длинными ресницами, и готова была выслушивать твои типичные девичьи секреты, которые чаще всего ей доводилось от тебя слышать; ты обращалась к ней со всем, потому как только женщина сможет понять женщину.
— Ты можешь рассказать мне все, что тебя гложет, □-чан. — Ее ладонь легла на твои костяшки, поглаживая нежно и пытаясь вызвать доверие, которого у тебя выработалось достаточно за время, проведенное в окружении Озаки, обладающей настоящей материнской любовью — но была ли то любовь материнская, сама Кое не знала.
— Я влюбилась.
Гром среди ясного неба, оторвавшаяся в театре люстра, летящая прямо на сцену, взорвавшийся в квартире фейерверк, дневная буря — примерно такие чувства испытывала Озаки, которая, сама давно позабывшая эти эмоции, внезапно осознала, что ты выбрала не ее. Хотя она и не надеялась; все же, это не было ее изначальной целью; но при том, в глубине души она очень долго и мучительно мечтала.
— Мафия — это не место для чувств. Мне ли не знать... — Кое погрузилась в тяжелую задумчивость, не обращая на тебя особого внимания. Ты, понимая, что никакого совета от нее не дождешься и лишь зря понадеялась, рассказав свой самый страшный секрет, поднялась и направилась к двери, собираясь пережить это чувство в одиночку. Дорогу тебе перегородил Демон.
◇ В тот день Озаки долго и терпеливо выпытывала из тебя всю возможную информацию, конечно, не применяя типичных пыток Мафии, но ты так и не раскололась, не дав ей даже намека на то, кто мог стать объектом твоего желанного ею внимания. Принявши факт, что это бесполезно, она с беспокойной душой отпустила тебя, надеясь, что вскоре ее сердечная буря пройдет сама, будто ее никогда не существовало: слишком глупо было со стороны Исполнительницы вновь довериться своему сердцу, которое уже раз было предано жестоко и безвозратно к обычному состоянию женщины. Ты сбежала, поджав хвост, от своей названной матери: откуда ей было знать, что объектом твоего внимания стала она?
Жизнь текла в обычном русле: редкие, не особо опасные миссии, созерцание прекрас японского приморского городка, долгие ночные беседы и щадящие тебя тренировки, в которые Озаки не могла вкладываться полностью лишь из жалости к твоей персоне. К вам нередко присоединялся Мори, который находил в вашем женском тандеме такое редкое, но нужное даже ему расслабление для души и тела. Ты не могла не заметить того, как взгляд наставницы изменился, а ее поведение перетекло в совершенно другую фазу: она более не была к тебе также благосклонна, но все еще не могла противиться тебе и соглашалась со всем, о чем ты ей ведала в нередкие часы душевного откровения. Хоть изначально она и стала для тебя родительской фигурой, на основе чего и строилось твое доверие, отныне ты не могла ее воспринимать так же, борясь с непонятными ощущениями и влечением, которое ты до этого времени ни к кому не испытывала: ты даже не пострашилась прийти к Огаю, который, рассматривая это все с психологической и, отчасти, физической точки зрения, лишь улыбался чему-то в своих мыслях, говоря тебе отставить подобные мысли в сторону: во-первых, тобою легко будет манипулировать, и Мори отложил это в тайнике своего сознания, во-вторых, это будет мешать не только твоей личной жизни, но и работе, в которой не приветствовались нежность и теплота, даже к тому, кто, можно сказать, воспитал в тебе личность и привил внутреннюю верность организации. Однако Огай отметил для себя и то, что за Кое ты будешь сражаться ожесточенее: и он решил этим воспользоваться.
◇ — Кое-сан, вы моя наставница, и вам это решать. Мое мнение не может играть такой роли, — пожала ты плечами, пока мужчины, загнанные в ловушку между рядовыми мафиози и Демоном, в исступлении пытались хоть как-то вырваться, дабы не положить свои головы за затею, которая оказалась провальной — контрабанду тем, что провозила в Йокогаму сама Мафия во главе с Ринтаро. Озаки закрылась от остального мира широким зонтиком, без чувств смотря на твое немного печальное лицо, на котором все еще оставались следы непотерянных за годы эмоций: выбор стоял между пытками с последующей пощадой и безжалостным убийством, дабы организация, стоящая за посредниками, более не смела перейти дорогу йокогамской Мафии — и именно твое мнение для нее играло важнейшую роль в этом решении.
Ты мялась, не зная, что делать: даже спустя время, проведенное в мире криминала, ты не могла отпустить каплю человечности внутри медленно леденеющего сердца, потому всегда тебе было сложно лишить кого-то жизни, которая была дана от Бога. Кое продолжала ждать, ведь, почему-то, без твоего выбора она никогда не могла поднять и пальца для какого-либо действия. Понимая, что молчание затягивается слишком сильно, ты, вспоминая все ее наставления о грязи этого мира и о том, что к врагам, которые считали врагами вас, не может быть никакой жалости, ты, с тяжелым вздохом, вымолвила лишь одно слово:
— Второе.
Приказ свыше был отдан: крики, стоны и мольбы разносились по заброшенному складу порта, из-за чего ты, со своим неокрепшим сознанием, в муке закрывала уши руками, присаживаясь на корточки и пытаясь уйти от этого места в глубины разума, где не было ни жестокости, ни холода. Озаки видела в тебе молодую, давно умершую версию себя, и, возможно, именно это ее и привлекало; только она хотела подойти к тебе и по обыкновению положить руку на плечо, которой она массирующими движениями возвращала тебя обратно в реальность, где была твоим единственным светом, в наступившей тишине раздался громкий свист пули. Пуля была не мафиозная: рядовые стояли молча и бездвижно, как статуи. Кое при себе оружия, кроме катаны, не носила. Демон был слишком далеко.
Ты упала на холодный бетон, не успевшая отреагировать и изменить местоположения от непонятно откуда летящей пули, которая угодила в сердечные сосуды, слишком близко к почти что основному органу; Кое сорвалась с места, вставая перед тобой на успевшие поцарапаться колени и пытаясь бессмысленно перекрыть сочившуюся кровь, пока ты повторяла лишь одно: «Больно».
◇ — Мори сказал, что это была проверка. Проверка...чего? — у самой себя спросила Озаки, от волнения обмахиваясь японским веером с нарисованными на нем яркими каплями: ты лежала, укутанная Озаки в теплое одеяло, которое она принесла сама, не доверяя тонким тканям, из которого были сшиты одеяла в лазарете Портовой Мафии. Мори, как только Кое принесла тебя на руках, готовая заплакать, чего Огай в своей организации не одобрял, собственноручно легкии движением руки вытащил из тебя инородное тело и так же быстро зашил небольшую рану, которая образовалась на твоей девичьей груди; благо, он рассчитал все так, что выстрел не задел самих сосудов и не представлял для тебя никакой опасности, но, кажется, ему было в радость смотреть за метаниями исполнительницы, которая все время твоего беспробудного сна не находила себе места, поминутно оказываясь то в одной, то в другой части отделения для больных.
— Проверка...вашей верности? — предположила ты самую банальную теорию, которая только моглв прийти в твое сознание, еще не отошедшее от всех потрясений вчерашнего тяжелого дня, когда на миг тебе показалось, что ты и правда умрешь; он оставил за собой горечь бесполезности на языке, потому как ты не смогла защитить саму себя, что уже говорить о чести организации. Хотя корить себя должна была Кое — именно она несла почти полную ответственность за сохранность твоей зародившейся жизни.
— Скорее чувств, — сказала она, как отрезала, не давая тебе пояснения своей загадочной фразы. — Как твоя наставница, я клянусь собою, что такого больше не повториться. — Она отложила веер в сторону, усаживаясь на кушетку и укладывая руку на твою непричесанную голову, будто хотела успокоить тебя; успокоить она хотела сама себя. Ты, впрочем, не требовала от нее такой верности: в твоем представлении, наставник должен был отвечать только за обучение и, возможно, воспитание своего подопечного, но явно не бросаться под открытый огонь, чтобы защитить жизнь того, кто не имел такой же ценности, как его старший товарищ. Озаки, чувствуя себя скованной обязанностями и скрытыми чувствами, не могла не дать клятвы.
Чуя
◇ Он не хотел брать ответственности за кого бы то ни было: ему было достаточно накопившейся работы и несносных коллег, которые видели в правой руке единственное спасение и к которому обращались чаще, чем к Богу. Чую выводило это из себя, но он ничего не мог поделать — такова его учесть. Но, как только Мори объявил о том, что отдает Чуе в воспитание девушку: одно дело, если бы ты была парнем, с которым Накахара мог обращаться подобающе: он хотел вернуться в свои пятнадцать лет, когда бесцеремонно и без уважения мог легко оскорбить честь Босса и отстоять свою позицию до последнего. Но сейчас он мог лишь предложить кандидатуру Озаки, которая явно смыслила в наставничестве больше него самого: Мори отказался наотрез, заявляя, что Чуе также важно научиться понимать другого и пойти против своей гордости, чтобы он мог хорошо работать в команде не только с Дазаем, давно «слинявшим» из Мафии — не сказать, что между ними когда-то была какая-то гармония.
— Не ходи за мной хвостиком, — грубо сказал Накахара, собиравшийся использовать свою гравитацию, лишь бы избавить себя от твоей компании; ты, чуть младше самого Чуи, но уже прожившая достаточно, слишком походила на него характером, но не сдерживала своего языка так же, как и он, потому могла с легкостью все ему высказать и обозначить свои правы; на подобное Накахара нередко взрывался, и все оканчивалось тем, что один из вас, что удивительно, оказывался в ближайшем мусорном баке.
— Мне скучно, — сказала ты, даже не используя какого-никакого уважительного обращения, которые были приняты в Мафии при обращении к старшим или высшим по званию; Накахара спустя некоторое время с этим смирился, понимая, что тебя не исправить. Но когда ты, даже в его законные нечастые выходные, начала приходить к нему домой; он не понимал, как ты узнала его адрес; и, врываясь в квартиру со скоростью пули, начинать длинные монологи о том, как же тебе скучно без присутствия рядом взрывного мужчины, который будил в тебе хоть какие-то эмоции, кроме негативных, Накахара хотел лично пристрелить тебя, дабы не ждать благословения от Босса на то, чтобы тебя убрали подальше — приходилось мириться со сложившейся ситуацией и терпеть все твои выходки, потому как в случае твоей скоропостижной смерти Накахаре явно не скажут слов благодарности. Чуя игнорировал тебя, как мог, идя в излюбленный бар, где мог хоть на миг забыть не только о своих заботах, но и свалившейся на него ответственности за твою тушу. — Если ты будешь меня игнорировать, я пойду к Дазаю и...
Тебя развернули и подхватили зашкирку, таща за собою: во-первых, Чуя никогда не знал, каким образом ты познакомилась с Осаму и почему у вас с ним сложились столь хорошие отношения, о точном роде которых он не догадывался; во-вторых, любое упоминание «скумбрии» будило в нем животную ярость и тихую горечь, которую он не собирался показывать кому-либо, даже своему достопочтенному Боссу, правой рукой которого сам являлся. Упоминание Осаму с твоих уст раздражало его еще больше без видимой на то причины, но этого никто и никогда не замечал: Чуя не любил компаний и ограничивался узким обществом, состоящим из тебя, Кое и изредка Мори, к которому присоединялся ради того, чтобы испробовать выдержанного вина и повести светсткие беседы, от которых уставал больше, чем от использования порчи.
Взяв себе вообще все, что ты увидела в меню, потому как Чуя всегда оплачивал счета за тебя, все же являясь джентельменом, ты развалилась на диванчике; Чуя всегда выбирал именно это ложе, скрытое от потаенных глаз и за которое приходилось доплачивать, но он никогда не жаловался, распологая внушительными финансами. Конечно, он, как твой наставник, должен был запретить тебе употребление спиртного и никотина, но, понимая твой возраст и то, что ты пристратилась к этому чуть ли не с первого десятка, особо за это не беспокоился, понимая, что ты сама несешь отствественность за свое здоровье. Накахара никогда не отличался пьянством, особенно в сравнении с Осаму, но все равно ты не могла сдержать едких шуток из-за его неспособности к алкоголю, потому как «выносило» его довольно легко, уже после первой полной бутылки, пока ты могла без зазрения испить более десяти и не почувствовать и капли алкоголя в своем организме: именно из-за этой, можно сказать, способности, Осаму чуть ли не еженедельно звал тебя выпивать, потому как закажешь ты явно много, а заплатишь с карточки Накахары, к которой непонятно как получила доступ; после нескольких таких случаев Чуя уже не возмущался, потому как ты в любом случае найдешь путь к финансам наставника.
— Накахара-сан, — впервые за долгое время обратилась ты официально, заинтересовав Чую своим тоном; судя по всему, разговор предстоял явно важный и официальный — миссия, опасность, информация? — Одолжите денег, а то на этой карточке почти не осталось.
Крик Чуи, кажется, услышал сам Дазай, проводивший, по обыкновению, вечер на крыше высотки.
◇ Не сказать, что Чуя тебя ненавидел: да, был недоволен; да, часто срывался; да, часто пытался тебя убить. Но он уже привык к твоей постоянной компании и, кажется, не хотел с нею расставаться, воспринимая тебя как что-то постоянное и не меняющееся, как константу: он привык к ежедневным тренировкам, в которые ты даже особо не вкладывалась, говоря, что твоей способности тебе хватит, а Чуя в ответ лишь сетовал, что попусту тратит на тебя время, если у тебя такое отношение; привык он и к тому, что ты ежедневно заваливала его бессмысленной информацией прямо во время работы, в то время как сами твои мысли не имели хоть какой-то связи между собой — обычный, хоть и интересный, поток буйного сознания; привык он и к тому, что ты бесцеремонно заваливалась на его байк, часто даже без шлема и хоть какой-то защиты, и приказывала ему довести себя до дома, потому как твои ноги за день слишком устали — весь день ты проводила в его кабинете, даже не помогая с документами. Ваши отношения впринципе не были похожи на наставнические, а их максимумом было подставиться под вражеские пулю, дабы защитить Накахару, которй прекрасно справлялся с этим и сам, но хотел потешить твое эго тем, что ты можешь быть ему полезна: ты была спасением для других, но явно не для сосуда, в котором заключен Бог разрушения.
Чуя привязался настолько, что вскоре стал брать все твои грехи на себя, забирая тебя от Босса, который явно мог применить для тебя наказание более изощеренное в психологическом, а не физическом смысле; все же, как бы Накахара того не скрывал, он считал себя за тебя ответственным, потому не мог оставить в беде свою воспитанницу, которая чаще всего эту беду сама на себя и накликала, не отличаясь в обычные дни большим чувством долга — проявляла ты его только тогда, когда ситуация была критической, и то потому, что не хотела потом получать «нагоняй».
◇ — И как это понимать? — спросил Чуя, а Дазай тут же свалился на тебя сбоку, придавливая к земле и, кажется, даже засыпая: он явно перебрал, но ты ничего не могла с этим поделать, потому как его вселленская харизма даже тебя заставила во всем с ним согласиться, даже в решении заказать столько, сколько компания из десяти человек за вечер не выпьет. Ты что-то прокряхтела, придавленная сверху немаленьким мужчиной, который хоть и был худощав, но определенными мыщцами обладал; Чуя, закатив глаза, гравитацией выдернул тебя из-под Осаму, подхватывая на руки, потому как ты готова была вывернуть из себя все выпитое. Как только ты пальцем указала на Осаму, Накахара, с секунду помявшись, подхватил и его тоже, волоча по земле при помощи способности; благо, сегодня Чуя предусмотрительно был на машине. Закинув Дазая в багажник; ты так и не поняла, почему именно туда; а тебя разложив на заднем сиденьи, Чуя, что-то бормоча взялся за руль, по временам то затихая, то наоборот увелечивая тон, дабы ты даже в таком состоянии слышала все его недовольство ситуацией. — Сколько ты выпила? — спросил Чуя, отстукивая неровный ритм по кожанной обивке руля. Тишина в салоне, нарушаемая редкими всхрапами Осаму, который недавно умудрился подхватить простуду, слишком сильно давила на тебя.
— Ну...если не считать того, что мы пили оба... — Чуя со злостью сжал обивку, а ты услышала неприятное натяжение кожи, что загоняло тебя в угол еще больше, вызывая одинокую испаринку прохладного пота, — бутылок..десять...двенадцать...может двадцать. Сама.
Чуя был готов разорвать тебя на месте: конечно, он знал о твоей устойчивости, но даже для самого заядлого алкоголика, чьи печень и сознание уже принимали алкоголь за воду, это было слишком. Удивлением было, как ты еще стоишь на ногах и не успела уйти на тот свет, но, как раз того и боясь, Накахара пытался скорее довести тебя хотя бы до своего дома, который был ближе, чтобы насильно вытащить из тебя все выпитые литры.
— Как твой наставник, отныне я запрещаю тебе пить без моего присутствия.
— Нет.
— Да.
— Нет.
Как только машина резко затормозила, кидая тебя по салону, а к горлу накатил ком, пришлось согласиться.
Проснувшийся на следующий день в квартире Чуи в добром здравии и с легкой тошнотой Осаму засыпал того вопросами о том, как это еще Чуя не успел завести с тобою отношений: Дазай видел в вас идеальную пару, потому как ты обожала издеваться над своим наставником, а он это молча терпел, не желая прослыть тем наставником, каким в свои годы был достопочтенный Дазай Осаму. Пока ты спокойно занимала огромную кровать Накахары, раскинув конечности во все стороны, Осаму начал вываливать на Чую все свои неоднозначные намеки насчет твоей персоны, а также утверждать, что без тебя Накахара останетчя девственником на всю оставшуюся жизнь, пока Дазай заберет тебя себе: Осаму видел Накахару насквозь, потому раскидывался фразами направо и налево, желая задеть того за больное — все же, помимо раздражения у Накахары в душе еще было что-то запретное.
◇ Тихий вечер окутывал портовой городок в сумерки, вынуждая тебя поспешить: даже несмотря на твои способность и должность, предоставлявшую тебе защиту Арахабаки, темных переулков ты боялась до сих пор, пока воспоминания в твоей голове были свежи. На удивление для марта, сегодняшней вечер отличался безветренностью и природным спокойствием, какое редко удавалось застать даже в летние месяцы, выдававшиеся для Йокогамы жаркими, но прохладными; под средней длины каблуком отдавала ровный ритм дорожка, выложенная гравием и местами облепленная грязью, которая вела через все побережье: именно здесь ты проходила чаще всего, предпочитая немного сократить путь до дома, потому как всей душой не терпела возвращаться домой на транспорте, потому как и так большую часть дня проводила в четырех стенах, называемых кабинетом Чуи. Конечно, тебе там было до жути комфортно, но постоянное времяпровождение раздражало и доводило до крайней точки кипения, когда хотелось выбежать на улицу и более даже не приближаться к зданиям, проведя остаток жизни в степной глуши; после того, как Накахара лично запретил тебе выбираться куда-то без его надзора, а это он очень строго контролировал, твоя жизнь стала в разы труднее и шла по привычному расписанию — короткая ночь дома, работа, тренировки, работа, побережье. Чуя даже сумел «припахать» тебя к работе, заставив писать отчеты и не ослабляя своего наблюдения ни на секунду: тебе казалось, что ты в тюрьме, а не в Мафии, которую тюрьмой можно было назвать лишь метафорично и с иронией.
Сегодня ты вдруг решила отступить от своих принципов и немного задержаться здесь, на побережье, чтобы насладиться тем, что так редко удавалось видеть: спокойная ночная гладь, дарившая страх своей черной поверхностью, которая слабыми потугами пыталась отражать спрятанную за облаками луну, и в то же время успокаивающая своим холодом, который вместе с волнами пробирался тебе под ногти. Неплохо было бы сейчас прихватить с собою фляжку чего-то покрепче да заиметь приятную компанию в виде лиц знакомых и всегда тебе приветливых, что иногда даже выглядит странно в реалиях вашей мафиозной жизни. Отпираясь от нахлынувших предупреждений в мозге как только могла, ты со всем неприсущем тебе спокойствием не двигалась с места, чувствуя босыми ногами, с которых недавно были сняти туфли, холодную и молчаливую пену.
Когда чья-то рука опустилась на твою макушку, ты взвигнула так громко, как никогда доселе не кричала; не было слышно сзади ни шагов, ни звуков ткани и именно потому ты не была готова к внезапному вторжению в твое личное мимолетное пространство. Казалось, сейчас начнется бой, непонятный и беспречинный, который вымотает тебя до крайней степени истощения и выведет на эмоции окончательно, потому как после столь ужасного дня, когда тебя гоняли из угла в угол по всем возможным мелким поручениям, тебе хотелось уничтожить весь мир, а в особенности Чую, который нашел удобный способ избавиться от всей не особо важной для него работы, пользуясь своим положением и правами наставника.
— Ты должна быть готова к атаке всегда, — проронил сзади Накахара, усаживаясь рядом на колкий, сероватый в ночной дымке песок; от сердца отлегло, но внутри все еще бушевало раздражение на то, что тебе прервали такой момент, который выдался тебе первый раз в жизни — обычное соцерзание красот удавалось поймать не так часто, как тебе того хотелось.
— Накахара-сан, вы прерываете интимный момент, — с легкой обидой сказала ты, откидывая руки за спину и опираясь на них, дабы немного закинуть голову назад и увидеть полную луну, которая скрывалась за предвещающими непогоду грозовыми облаками. Чуя немного усмехнулся чему-то в своих мыслях, также обращая взгляд на земной спутник; ты все пыталась придумать, что можно сказать, дабы не сидеть в угнетающей только тебя тишине. — Зачем вы пришли именно сюда? — спросила ты с настоящим интересом, потому как всю сознательную жизнь думала, что вечера самые высокопоставленные сотрудники Мафии предпочитают проводить в окружении женщин и пороков, разбрасываясь деньгами, которые не имели для них какой-либо материальной ценности. Ты бы удивилась, узнав, что Чуе такое времяпровождение не нравится; ходил в бары он только с тобой или Кое, которая всегда следила за его поведением, потому как оказалось, что более у него близких друзей не было — их не то вражда, не то дружба с Осаму в счет не была. Сам Накахара еще с юношества между двумя огнями всегда выбирал тихий вечер в окружении вина и мыслей, так как «девушки по вызову» в качестве мимолетной компании его не привлекали, за что он постоянно получал смешки от Дазая, а слишком громкая музыка, которая не всегда соответствовала его собственному вкусу, начинала разрознять тонкие фибры сплетенной души.
— Я же твой наставник. И несу за тебя ответственность в любое время. — На твою голову упала шляпа, к который ты недавно нарочно, настолько аккуратно, как могла, приклеила цветочек, лишь из-за того, что тебе было скучно; не описать возмущения Накахары на то, что так ты портишь его статус — но шляпы он не сменил. Легким подзатыльником в самое темя шляпа была задета и съехала тебе на лицо, от чего ты обреченно простонала, подхваченная за руки, прижатые к телу, Чуей и чувствующая охватывающую тебя гравитацию: по всей видимости, тебя доставляют домой, где тебя никто не ждет.
Дазай (ПМ)
◇ На удивление, в отличие от Акутагавы, ты ни разу не подвергалась сильному физическому наказанию со стороны Дазая: может, то было из-за твоего пола; может, то было из-за схожести ваших характеров, которые намеревались размыть границы ваших положений; может, то просто имело место быть. Даже нельзя сказать, что тебе это нравилось, потому как Рюноске выводило подобное из себя, и он, совсем не страшась, нередко начинал с тобою бой, за что потом получал от Дазая еще больше — ты не понимала поведения наставника в этом отношении, потому как он, по твоему мнению, вообще не должен был вмешиваться и оставить все это на самотек, давая вам волю «порезвиться». Ты на это реагировала негативно, потому что понимала, что в последствии получишь от Рюноске нападки еще более свирепые, но Осаму отмахивался: «Он должен знать свое место. Особенно в твоем отношении». Вскоре ты прекратила бессмысленные попытки отговорить наставника, начиная быть всегда готовой к появлению за спиной Рассемона даже тогда, когда спокойно спишь. Возможно, находить взаимопонимание с Дазаем тебе было легче еще и от того, что вы были ровестниками с довольно схожими ценностями и идеалами, за что нередко получали гнев Накахары из-за того, что вновь над ним беспочвенно смеялись.
Ты сначала не понимала, для каких целей Осаму вынудил тебя жить с ним; может и не совсем вынудил, потому как первое время податься тебе было некуда, кроме как в приют или общежитие, а позднее ты просто привыкла к проживанию с парнем; но вскоре осознала, что оказалась довольно удобной рабочей единицей. Осознание того, как Осаму до этого жил в одиночестве, к тебе не приходило, так как ты, хоть и не воспитанная в роскоши и лучших условиях, от его бедлама в первое время теряла голову; как самый настоящий перфекионист, не терпящий и капли грязи, ты быстро привела обитель в адекватное состояние, на что Осаму был тебе благодарен, но никогда этого не выражал — надо же сохранить свое лицо. Также, ты никогда не трогала парня в его свободное время и особо не показывалась, дабы не нарушать его редкое спокойствие, из-за чего количество твоих наказаний снизилось во множество раз. Каждый день, даже после самых тяжелых заданий, под твое владение уходили десятки квадратных метров; разбросанные бутылки, впившийся в стены табачный дым, женское нижнее белье непонятного происхождения — но ты не жаловалась, потому как это было всяко лучше постоянного пребывания на улице. Единственное радовало то, что Осаму ел не особо много, и готовить приходилось не так часто. Редкие вечера, когда Осаму допускал тебя к своей компании для того, чтобы выпить вместе, становились благословением, потому как в обычное время он хоть и не следил за этим, но был недоволен каждый раз, когда ты возвращалась позднее положенного, потому как каждый твой шаг должен был быть сделан только по его велению и дозволению.
Несмотря на все вышеперечисленное, однажды ты допустила ту ошибку, которая была непрощаема Осаму: хотя ты и сама не знала о том, что тебе то было непозволительно.
— Чуя-сан! — обратилась ты к Накахаре с документами в руках, когда вы были совершенно одни в самой отдаленной части здания Портовой Мафии, где не было ни камер, ни прослушек и не должно было быть посторонних глаз или ушей. Чуя ненавидел изучать чьи-то дела, с одним из которых ты сейчас предстала прямо перед ним, но, приняв свою судьбу, забрал у тебя документы, на которых уже успел начиркать Осаму непонятные фразочки, зная, кому эти бумаги предназначены, и фотографии с камер видеонаблюдения. Получив жест рукой, ты быстро поклонилась и сбежала: как бы ты с Дазаем не измывалась над Чуей, в спокойное время без Дазая вы вспоминали о положениях друг друга и относились так, как положено; как оказалось, Осаму это раздражает.
— То есть, твой наставник — Чуя? — спросил Осаму, укладывая забинтованную руку на твое плечо и сидя на корточках за спиной; впервые ты слышала в его голосе ту холодность, которую ежедневно получал Рюноске, и не смела двинуть головой, чтобы заглянуть в карие глаза, которые всегда тебе виделись холодно-серыми. Ты сглотнула, понимая, что твоя способность уже заблокирована, а в физической силе с молодым, хоть и щуплым парнем ты соревноваться не сможешь, особенно с учетом того, что он всегда носил при себе оружие, которое всегда отбирал у тебя, аргументируя это тем, что твой маленький мозг не сможет им правильно воспользоваться: раздражало, но ты всегда молчала, высказывая лишь треть того недовольства, которое вызывали у тебя эти унижения. — Да или нет?
— Нет.
Шершавые пальцы сжали косточку сильнее, а последние фаланги начали отбивать непонятный тебе ритм по ключице, царапая тонкую от недостатка витаминов кожу кончиками местами обгрызанных ногтей. Тебя все это напрягало: даже если тебе доставалось меньше Акутагавы, то все равно доставалось, особенно тогда, когда что-то выводило хладного Осаму из себя, и он в моменте начинал ненавидеть весь окружающий его мир — ваш статус был непонятен, но лучшими друзьями вы явно не были. Возможно, удобными — да: Дазай обеспечивал тебе какую-никакую защиту, ты отвечала за продолжение его жизнедеятельности. Но все же ты всегда надеялась на его благосклонность, и почти всегда твое убеждение срабатывало: ты получала лишь колкие оскорбления в своей тупости, но он не трогал тебя физически, и только это давало тебе возможность не утонуть в собственной печали. Даже Накахара, с которым вы, скорее всего, стали друзьями, никогда не заговаривал об этой теме с Дазаем, оставляя воспитание на его усмотрение: все же, Мафия никогда не была приятным местом, потому разбираться со всеми сложившимися обстоятельствами ты должна была самостоятельно, не рассчитывая на чью-то поддержку; самые старшие из ваших коллег и вовсе попрекали Дазая тем, что он к тебе слишком мягок, и из тебя не получится ничего, кроме возможного предателя рода.
— Тогда что за официальность к нему, □? Знаешь, я огорчен. — Ты не понимала, как он мог об этом знать: ты ни разу не успела назвать так Накахару в его присутствии, оставляя подобные обращения на случаи, когда вы окажетесь только вдвоем, и тебе из нужды придется следовать установленному порядку; не сказать и того, что к Осаму такое обращение с твоих уст звучало каждый день — только тогда, когда вы находились в окружении Мафиози и нужно было сохранить репутацию. Спустя год совместного проживания Дазай и вовсе дозволил тебе обращаться к нему по имени в любой ситуации, обозначая тем твою привелегию, потому как Рюноске не имел права иногда даже взглянуть в глаза наставника: но ты не подозревала, что это разрешение было привелегией, уповая только на ваш странный союз.
— Такого больше не повториться, — проронила ты, кажется, впервые за долгое время испуганная тяжелым дыханием позади и начинавшим душить прикосновением, когда пальцы Осаму перебрались на твою забинтованную из-за недавнего пулевого ранения шею. — Дазай-сан. — После небольшой игры, в которой он добился своего, Осаму расцепил пальцы на твоей шее, вставая во весь рост и на мгновенте уповаясь своей властью: какой бы ты не была свободолюбивой, юноша наслаждался моментами твоего страха, когда ты не могла сделать ничего, кроме как затерпеть унижение и проглотить обиду, смешанную с морем страха. Через несколько секунд от него поступил прямой приказ:
— Идем в автоматы.
Не находя сил для слов, ты вскочила и поплелась за наставником, настроение которого теперь координально поменялось.
◇ Закончив изнурительную, но рутинную уборку, ты подошла к окну, выходящему в немаленький двор, и подожгла сигарету, на пачки которых Дазай никогда не скупился, хоть сам он увлекался алкоголем, а сигареты предпочитала ты; прищурившись и пытаясь пробиться сквозь вечернюю дымку, ты заприметила на горизонте молодую девушку, одежду которой еле как разглядела со своего этажа: полупросвечивающая блузка, короткая теннисная юбка и длинные каблуки, на которые она вставала явно не в первый раз. Молясь всем богам о том, чтобы твое предположение оказалось ошибочным, ты быстро потушила сигарету о подоконник, который повидал уже многое, и неровным шагом поплелась в комнату Дазая, с долей страха отстукивая по двери: тебе не хотелось вновь ощутить бессоную ночь лишь из-за того, что очередная ночная бабочка стонет слишком громко и наигранно, пытаясь отработать все ей заплаченное.
Услышав разрешение, ты приоткрыла дверь, не заходя в комнату полностью, дабы задать только один очевидный вопрос.
— Вы кого-то ждете? — Все же, после того случая, ты начала все больше обращаться к Осаму с невиданным уважением, боясь вновь получить то тяжелое от гнева дыхание. Осаму с непривычной ему ухмылкой кивнул, разминая плечи; ты тут же удалилась, не желая рассматривать тело наставника во всей его худощавой вытянутой красе.
Какое неуважение — приглашать в дом ту, которая нарушит твое спокойствие на ближайшие несколько часов до того, как Дазай вышвернет ее из квартиры, как поступал со всеми предыдущими представительницами данной профессии. Шаг твой был рискованным: для тебя лучшей перспективой казалось переночевать где-то под мостом в окружении крыс и ботанической живности, чем вновь слушать симфонию одного женского голоса; раздражало это тебя потому, что ты была вынуждена принимать в этом непрямое участие, не имея выбора уйти в другое место. Взяв недорогую сумку и свалив туда лишь рабочую одежду, духи, которые, кажется, остались после предыдущей бабочки, и несколько больших купюр, дабы хоть что-то поесть, так как в квартире едой и не пахло, ты, заслышав первый стон, тут же самым возможным тихим шагом вышла в парадную, оттуда срываясь сразу же. Возможно, Дазай будет злиться от того, что ты не спросила разрешения на свое передвижение, потому как он привык, что ты сидишь в комнате и не мешаешь, а на утро его ждет завтрак, приготовленный без любви — но сколько еще ты могла терпеть?
Под мостом было немного: а если говорить честно, много: прохладно, но ночь здесь оказалась всяко лучше чем там, где через стенку раздавались ритмичные движения. На удивление, ты даже смогла нориально поспать, проснувшись от первого же луча солнца, который ударил тебе в глаза, заставляя раскрыть их и сощуриться от раздражения: ты побоялась ночевать в Мафии, потому как там и то было менее безопасно, чем здесь, а Огай бы точно не дал тебе спуску, заставив в таком случае работать до самого полудня. Быстро помывшись в общественном душе, сделавши ежедневный макияж и там же переодевшись, ты успела перекусить в какой-то неизвестной кофейне, направляясь на работу и молясь, чтобы именно сегодня Осаму решил отдохнуть от наскучившей работы. Как же ты ошибалась.
— □, — нараспев протянул до сведения костей знакомый стальной голос, пока ты уворачивалась от атак Рюноске, который вновь был раздражен непонятно чем: честно, тебе казалось, что его раздражает один факт твоего существования на этой планете. Акутагава тут же встал по стойке смирно, хотя обращались вовсе не к нему; отныне ты намеревалась высказать Дазаю все, что ты думала о его неподобающем поведении, потому с дерзостью обернулась, тут же сталкиваясь с немассивной мужской грудью, пока твою голову захватили в тиски и прижимали к пропахнавшему табаком плащу. Осаму показал понятный жест рукой, и Акутагава, хоть и с обидой, тут же удалился, оставляя вас наедине: тебе хотелось взвыть, так как Рюноске виделся тебе единственной защитой из-за того, что у него тоже имелась частичка ненависти к Осаму, которую он так старательно прятал — ты надеялась ее пробудить. — Наставник тобой недоволен, — слишком слащаво протянул юноша, хватая тебя за щеки и устремляя голову вверх, дабы ты смотрела четко в его глаза: сказывалась разница в росте. Как бы ты не хотела сейчас отбиться, Осаму предусмотрительно держал тебя слишком крепко, давя на челюсть, из-за чего ты не могла вымолвить даже и слова. — Кто дал тебе право делать что-то без моего разрешения?
Он немного ослабил хватку, давая тебе возможность ответить, однако челюсть продолжала болеть так, будто Осаму пытался тебе ее сломать.
— Я сама решу, что мне делать.
Неслыханная дерзость сорвалась с твоих уст, когда в глазах Осаму появился именно тот огонек, которого так боялись все, попавшие ему в немилость: садистический и предвещающий скорые физические муки. Возможно, все это было отражением его грязных и больных фантазий, а возможно — его настоящей личностью, которая особо им самим и не скрывалась в недрах своей личины. Его сущность мерзка, и ты это прекрасно видела, хоть и не хотела признавать: надеялась стать с ним коллегами, друзьями — да кем угодно, лишь бы не попасть под раздачу его внезапно накрывающего с головой безумия, которое никто, во-первых, не мог контролировать, во-вторых, не хотел контролировать. Неаккуратная подсечка, и ты, лишенная не только дара, но и способности отразить атаку недавнего наставника, упала в его ледяные руки, которые пробирали до дрожи в коленях и ломоты в суставах.
— Скоро ты окажешься на месте тех, кого так ненавидишь по ночам.
На его потрескавшихся губах появилась легкая улыбка; исполнитель поволок тебя за волосы.
◇ — Итак, ■. — Дазай обернулся к тебе, стоявшей в исступлении и ожидавшей очередного указа. — Я даю тебе разрешение подойти ближе. — Ты начала движение, приближаясь к недавнему человеку, ныне распластавшемуся по ледяному бетонному полу в неестественной для любого живого существа позе: ты не могла различить хоть одну черту лица в узорах кровавого мяса, но уже давно подобная картина не вызывала у тебя удивления или отвращения. — Нравится?
Если спрашивает наставник — ответ всегда да. Любой его приказ — закон, а любое желание исполняется тобою немедленно, чего бы он не попросил: скажет умереть — умрешь, скажет ублажить — ублажишь, скажет предать — предашь.
— Да.
Рюноске, находившийся чуть поодаль, под тенью нагроможденных друг на друга бетонных балок, смотрел на тебя не то с завистью, не то с отвращением — бездушное тело, которое не проявляет ни капли сопротивления; как бы не было огромно уважение самого Акутагавы к фигуре наставника, в нем все еще оставались хоть какие-то человеческие черты, толкавшие его на сопротивление садистским заявлениям. Осаму поднялся с носков, вставая во весь рост и наступая на подобие живота, вызвывая тем самым хлюпающие высокие звуки.
— Не так сложно соглашаться, □. Дома хорошую собачку ждет вознаграждение за послушное поведение.
Забинтованная рука прошлась по твоему затылку, перебирая недавно пострадавшие локоны между длинных пальцев.