Синдром Котара
Примечание: реакты Дзено и Тетте связаны, так что по сути считаются за одну. Получилось коротенько, но синдрои довольно сложный для понимания (как минимум мне);)
Персонажи: Дзено, Тетте, Брем, Шибусава.
Дзено
— Что, □, кости сводит? — засмеялся с собственной шутки Дзено, пока ты разложилась на диване в комнате отдыха, бездумно глядя в потолок: костей у тебя давно не было. Сайгику еждневно в твоем расстройстве психики находил новые причины для насмешек, потому как забавно было ему слушать о том, как далеко может зайти человеческий рассудок ради защиты самого себя; он понимал некоторую причину в виде давней войны эсперов, которая могла привести тебя к искаженному пониманию реальности, но особо об этом не задумывался, потому как на каждое твое слово об отсутствии собственных составляющих твое сердце отдавало четким ритмом, а значит, мозг ни капли не сомневался в данном утверждении. — Вот я, например, потерял зрение, но стал видеть куда больше, чем мог. — Он со всей загадочностью шутки ради вонзил в одну из выступающих ключиц острие катаны, однако ты никак не отреагировала, и твое тело не выдавало и капли страха или боли — ты проникновения в тело не почувствовала. — А ты, не имея костей, чего добилась?
Отчасти Дзено был прав: ты потеряла намного больше, чем обрела, потому как теперь не могла полностью совладать с неживой оболочкой. С четкой установкой о твоем безкостии, ты часто ходила очень странно, через силу переставляя ноги и не имея возможности контролировать безпозвоночную спину, которая временами качалась из стороны в сторону; голова часто давила на мясистые плечи, потому как шеи и вовсе не было, а слабая кожа не могла удержать комки разрозненных по разные стороны отсутствующей черепной коробки нервы; фаланги пальцев бесперебойно бились, не находя твердой опоры на кисти, которая обычно безвольно валялась на всех возможных твердых поверхностях. Фукучи понимал, что в обычной жизни ты не мобильна, потому при твоем вступлении очень сильно сомневался в том, что больной человек может быть хоть как-то полезнен кроме того, чтобы быть живым щитом. Однако, к удивлению командира, в бою ты будто забывала о своих представлениях, управляя кусками мяса как родными частями, и потому тебе было дозволено задержаться в элитном отряде, потому как в обычной армии тебя немного побаивались: особенно старшие командиры, повидавшие на своем веку многое, но не привыкшие к углублению в какие-либо душевные состояния.
— Добилась того, что...я прекрасный боец, — повторила ты слова Очи, которые услышала лишь единожды, но они надолго засели в твоем сердце, которое отныне не защищала грудная клетка. Дзено хмыкнул, будто ненарочно подхватывая твой палец и проворачивая до неприятного обычному человеку хруста.
— Если хрустит, значит есть кости.
Ты перевела безвольные глаза на слепого.
— Черствое мясо тоже хрустит.
♧♧♧♧♧♧♧♧♧♧♧
Не сказать, что Сайгику хоть как-либо интересовало твое состоянии, кроме как в качестве шутки, но он, ведомый некоторыми неопределенными чувствами, все равно хранил к тебе долю сочувствию: было бы дело только в том, как ты воспринимала свою натуральную оболочку. Твои постоянные непонятные видения, в которых ты с трудом могла разобрать хоть что-то, выводили из равновесия не только тебя, но и Ищейку, который нередко становился главным объектом галлюцинаций потому, что с ним ты чаще всего общалась: общалась односторонне, потому что он первый начинал залезать в твою душу, чтобы найти новый повод для издевательства. Каждый раз, как только он слышал, как сердце твое начинает биться неровно, а температура и так холодного тела понижается еще сильнее, он понимал, что ты впадаешь в состояние транса, в котором ведущим остается только твое воззрение на мир; он пытался уйти как можно быстрее, а тебя запереть в маленьком пространстве, где не будет каких-либо предметов для самоповреждения или причинения вреда другим — хоть напоказ он и говорил, что не хочет разбираться с последствиями, которые за этим последуют, на самом деле он проявлял таким образом неслыханную до твоего появления заботу.
Сайгику также понимал, что это ни к чему хорошему не приведет; сколько раз он сквозь строк указывал командиру на то, что психически больной человек может сотворить что угодно, Фукучи всегда отмахивался, говоря, что в Ищейках важнее боевые способности, которыми ты блистала, чем личность члена отряда. После того, как твои приступы участились, а сама ты погружалась в состояние безтелесной «комы» все больше, Дзено решил взять все в свои руки, наплевав на командира, которому был так верен, и сделать все настолько тайно, что ни один из вышестоящих не узнает о твоей пропаже.
♧♧♧♧♧♧♧♧♧♧
— Чувствую, что тебе здесь не нравится, — заметил Дзено, крадя грушу из пиалы на больничном столе. Ты, сидя напротив, повела плечами:
— Кому понравиться там, где все промывают тебе мозги?
Сайгику через силу выдавил привычную усмешку, которая с трудом скрыла его беспокойства: даже спустя несколько месяцев, проведенных в больнице, ты никак не пошла на поправку, наоборот, твои шестые чувства, совсем бесполезные, все усиливались и усиливались. Единственное, что радовало ищейку — ты начала воспринимать, что существуешь в мире в качестве физического объекта, и некоторые из твоих костей «возвращались на место»: голова теперь держалась на все еще слабой шее, спина выпрямилась, обретя внутренний стержень, кисти иногда двигались, пытаясь восстановить давно утерянную мелкую маторику. Дзено поминутно уверял себя, что с правильным подходом к твоему лечению ситуация исправится, и он наконец увидит тебя настоящую, не загнанную в рамки болезни — но ты до сих пор отвергала все, не подозревая, что уже на подкорке сознания отпечатывались произносимые врачами слова.
Дзено, кинув огрызок в мусорку за спиной и попав в нее со снайперской точностью, без предупреждения схватил тебя за палец, как сделал то несколько месяцев назад, и резко начал выкручивать его в другую сторону. Ты вскрикнула от внезапно накатившей боли, которую давно не испытывала даже на поле сражений.
— Я нашел твои кости.
Тетте (связано с Дзено)
Суэхиро никогда не обладал достаточной эмпатией, чтобы определять настроения, чувства и мысли людей: он всегда являлся удобным оружием, которое бежит за своими ценностями и представляет из себя храм бесприкословной верности, который будет следовать любому приказу дорогого командира. Из всего этого, он не полностью осознал степень твоего бичевания, но понимал, что ты больна; даже когда Дзено, в один миг ставший слишкои заботливым и мягким, от безысходности рассказывал обо всем Тетте, тот не проявлял особогого сострадания, заявляя, что все Ищейки немного больны — но он не понимал, насколько больна ты.
Самурай даже никогда не затрагивал эту тему, предпочитая дать тебе разобраться самой, пока он готов был выслушать тебя и дать настолько полезные советы, насколько он сам мог предложить: например, один раз он сказал тебе попытаться разрезать свой живот, чтобы проверить, правда ли у тебя нет желудка — не стоит говорить, сколько над ним потом злостно насмехался Дзено, через едкость пытаясь донести, что такие советы приведут к потере одного из лучших бойцов Японии. Суэхиро тогда и правда не понял, что он сказал не так: по его нескромному мнению, твое сознание не могло тебе врать, потому как его собственное всегда было честным. И только спустя годы проведенные плечом к плечу, до него начало доходить, что с твоим разумом имеются определенные проблемы, которые могут привести к страшным последствияи: а также, как только у него сформировалась определенная привязанность к твоему присутствию, он решил не позволить себе потерять тебя.
♤♤♤♤♤♤♤
После того, как ты начала моментами впадать в состояние не совсем ему понятное и видеть все возможные объекты не такими, какими они являютя на самом деле, Тетте понял, что простыми тренировками, которые лично его всегда отвлекали от тягостных мыслей, здесь не обойтись. Его начало то, что он начал проникаться некоторыми моментами из твоего бреда и задумываться, а полностью ли собран он сам. Единственное, что его устраивало — ты не чувствовала боли, как таковой, потому переживать за твое состояние даже после дружеских боев, в которых Дзено пытался отрубить самому Суэхиро то руку, то ногу, переживать не стоило.
— Я приведу тебя к ней только один раз, — поставил свое требование Дзено, ведя Тетте по длинным и довольно прохладным каменным коридорам госпиталя, располагавшегося в скрытом от посторонних глаз гражданских мест на склоне непримечательной горы: выделенный специально под боевые ранения и расстройства, он не славился большим количеством пациентом, однако за качествп лечения мог ручаться даже Фукучи, побывавший здесь в молодости сотни раз и знакомый, кажется, со всем персоналом лично. Тетте, привыкший к высоким температурам от собственного тела, немного ежился от задувания ветра в пространство между ботинками и щиколотками, но терпеливо шел за старшим товарищем, не особо обращая внимания на интерьер и ведомый лишь желанием вновь увидеть тебя, чье лицо довелось ему узреть уже как несколько месяцев назад; в момент, когда Дзено лично вывел тебя из строя, он сообщил об этом командиру довольно легко, ни под каким предлогом не разглашая тайну твоего местонахождения — когда ему уже по горло были беспристанные вопросы Тетте о тебе и о том, жива ли ты вообще, Сайгику через скрип зубов повел Тетте за собою.
Как только ты услышала поворот замка в двери, который закрывался и открывался только снаружи, немного приподнялась с кровати, в раздражении отвлечанная от своего вновь накатившего самобичевания, которое принимало теперь намного меньшие обороты и не приводило к тому, что ты вновь видела фигуры «друзей». Сайгику, хоть и с долей ревности, остался снаружи, не закрывая дверь полностью, дабы более отчетливо слышать любые движения и шуршания потертых простыней; Тетте вошел медленно, с непонятно отчего виноватым выражением лица, какое ты видела у него несколько раз за столько лет, проведенных бок о бок. Не зная, как ты можешь отреагировать на его прикосновения к бренному телу, давно покиневшему этот мир, и его появлению в целом, он, садясь на одно колено у изголовья, приобнял тебя не сильно, будто просто кладя руки на плечи — но для него это были настоящие объятия.
— Как ты? — Ты ответила взглядом, полным неожиданных искры и надежды, какой у тебя не было с самого детства, не находя возможности двинуть плечами: не из-за того, что ты их не чувствовала, а из-за того, что боялась скинуть его руки.
— Как минимум, я чувствую твои руки.
Брем
— В мое время тебя бы сожгли.
Брем удивлялся такому новому явлению, потому как в его молодые, по сравнению с нынешним возрастом, годы, о таком никто и не слышал, а уж тем более от такого не страдал; возможно, он даже чувствовал некоторую злость, потому как ты рассказывала об этом тому, у кого и правда не было половины телы. Впрочем, ты рассказывала ему все, потому как с другими членами организации не находила общего языка: потому как они все были с некоторыми психическими отклонениями: а Брем, раздраженный потревоженным сном, выполнял для тебя роль молчаливого слушателя, лишь иногда начиная рассказывать про прошлое, в котором, как оказывается, тебя сожгли бы за любое неосторожное слово.
Его вселленскому разуму не дано было понять простую истину твоего «сдвига», потому как он слишком много времени провел в беспокойном одиночестве, совершенно не зная о новых обычаях и порядках, заведенных за сотни лет его отсутствия в самом себе; однако Брем и вправду с ненаигранным интересом слушал твои секреты, в первую очередь, конечно, из-за твоей персоны, но еще и потому, что резко заинтересовался человеческой природой и разностью эпох. Его излюбленным вопросом было то, изменится ли что-то в твоем сознании, если твоя физическая оболочка превратится в вампира, ведь: «Если ты уже мертва, значит разницы для тебя не будет?». Проверять ты это не спешила, неосознанно подчиняясь внутреннему страху, ведь при обращении сотрется твой разум — единственное, что осталось у тебя после беспрерывного гниения.
♧♧♧♧♧♧♧
— Зачем ты постоянно ползаешь? — спросил Брем, когда ты по обыкновению открыла крышку гроба: кажется, он вовсе до этого и не спал.
— Потому что у меня нет ног, — легко ответила ты, особо не вдаваясь в подробности, которые Стокеру не дано было понять, и не желая дальше слышать его долгие рассуждения о собственной судьбе.
— Но я их вижу. — Он отвел взгляд на твои ноги, которые, давно не используемые, начали и правда атрофироваться, а мыщцы давно уже застоялись внутри кожи.
— А я нет, — пожала ты плечами, руками запрыгивая в гроб и укладываясь рядом с Бремом в узкое пространство, кладя голову на руки и смотря на него; он вопросительно повел бровью, но ничего не сказал на твое резкое вмешательство, потому как привык к тому, что ты разбавляла его смертную скуку. И, честно говоря, как существу, которое само не было полностью собрано и которому пришоось прожить слишком много лет, окруженному всепоглощающей ненавистью всех его окружающих, Стокер не осудил тебя ни разу, как минимум, прямым текстом, только с задумчивостью пытаясь понять, что же происходит в людском сознании.
Но самым лучшим времяпровождением для него были блаженные вечера в тишине, когда ты специально прятала его от Фукучи — потому как с недавних пор ответственность за Стокера упала на твои плечи — и, открывая крышку гроба на полную, оставляла Брема наполовину в одиночестве, в наполовину в твоем молчаливом нахождении рядом: именно со Стокером ты могла отвлечься от бредовых голосов в голове, которые каждый день перехватывали власть над сознанием и диктовали тебе то, чему ты пыталась изо всех сил противиться. Не понимающий твоего рвения к мыслям о том, что часть тебя давно сгнила, он все равно продолжал с интересом погружаться в нарушенную психику: даже в свое время он ранее слышал о сгнивших сердцах или разумах, но данные слова всегда воспринимались обществом метафорично, обозначая совсем не то, о чем говорилось — но ты говорила прямо и честно, не вкладывая в свои слова никакого иного смысла, кроме как настоящее гниение.
♤♤♤♤♤♤♤♤♤♤
Ты всегда с интересом рассматривала «конец» Брема, наполняясь диким страхом того, что ты выглядишь точно так же, если не хуже; даже в зеркале, в котором сам Стокер не отражался, ты с ужасом и каким-то тихим смирением видела вместо обычного девичьего лица кусок мяса, из которого по временам вылезали личинки, которых ты боялась больше смерти, которую давно уже внутри себя прожила и приняла ее за естественный круговорот жизни. Стокер, однако, все равно не оставлял попыток уверить тебя в том, что видит перед собой обычную человеческую девчонку, но ты это пррдолжала отрицать, рассматривая обветренные костяшки кистей рук и ногти, которые в самые яростные приступы симфоний демонических голосов разрывали сохранившуюся на шее плоть, оставляя глубокие шрамы; Брем, не понимая, как обычный человек может настолько сильно изувечить сам себя своим же телом, сталкивался с мыслью о твоем нечеловеческом происхождении, в следствие которого разум старался защитить сам себя.
— Если ты мертва, как твое тело продолжает функционировать? — спросил Стокер с искренним интересом, хмуря брови к переносице, и такое выражение его мертвенно-бледного лица мало кто успел увидеть за несколько веков его проживания на Земле.
— Если у тебя нет половины тела, как ты продолжаешь функционировать? — вопросом на вопросом ответила ты, тыкая в отрубленную часть тела, спрятанную под укороченной и порванной накидкой, трогая омертвевшие и давно ничего не чувствующие ткани. Брем посчитал твой вопрос глупым, потому как ответ на него был слишком логичен.
— Сила вампира и древний меч.
— Но это же «против всех законов природы»? — процитировала ты Федора, который однажды так обозначил и существование Стокера, которое давно не могло зваться жизнью, опуская тот момент, что именно он сделал Брема таким, и твое расстройство, выработанное в следствие определенного травматического события, о существовании которого Федор знал, но не желал углубляться в детали, считая, что более интересным собеседником для тебя будет Стокер, у которого за долгое время, проведенное с тобой, выработалась к тебе определенная непонятная привязанность: он знал, что будет делать, когда вновь вернет себе полноценное вампирское тело.
Брем вновь начал рассуждать о том, как раньше он пошел против всего сущего, обретя ту силу, какой раньше никто не видел: ты включила радио, чтобы он помолчал, считая, что тема давно исчерпана, а тебе стоит заткнуть шепот в ушах хотя бы на несколько часов. Стокер вновь погрузился в музыку.
♤♤♤♤♤♤♤♤
— Не ожидала, что у тедя получится. «Они» говорили, что это бессмысленно, — заметила ты, на руках подползая к ногам вампира, который теперь не был вынужден скитаться на твоей спине в закрытом ото всех гробу; ты не могла мысленно не отметить, как завидовала теперь его телу, обредшему ноги и прочную опору под собой. Брем, удерживая меч, недавно вытащенный из его тела, присел на одно колено, рассматривая твое лицо, которое растянулось в блаженной улыбке белой зависти; ты приподнялась на руках, смотря тому в кроваво-алые глаза, которые так подходили его образу. Возможно, ты должна была быть ему благодарна за то, что теперь осталась одна единственная, особенная, у которой более половины тела составлял мертвенный некроз тканей.
— «Их» больше не будет. Я верну тебе тело и сознание, — сказал мужчина, похлопав тебя по бледной от недоедания щеке и заправив прядь сухих волос за ухо. Ты в удивлении приподняла бровь, не понимая, о чем может говорить вампир, которому всегда было на тебя все равно — ну, так считала только ты.
Резкий укус в шею вернул тебя в реальность, и ты впервые почувствовала настоящую боль в, как оказалось, живом теле.
Шибусава
— Значит, тебя не существует в этом мире? — Ты кивнула, с легкостью двигая головой, тяжесть которой уже некоторое время не ощущала. — Тогда, я сошел с ума. — Ты немного лукаво улыбнулась, обнажая беловатые зубы, потертые и заостренные к кончикам.
Достоевский говорил ему не разбираться с твоими проблемами, даже если вы станете кем-то вроде друзей: ведь, если ты хоть на миг подумаешь, что у тебя еще остались тело, душа и человеческие ценности, то станешь бесполезна, совсем не подходя на роль живого оружия, которое без страха кинется защищать цитадель. Однако Тацухико заинтересовался этим, скорее, с научной точки зрения, потому как обладал некоторой тягой к врачебному делу еще со времен своей блаженной юности, когда подвергался бесчисленным покушениям из-за своей опасной способности: именно тогда, из нужды, ему пришла надобность изучать и физические, и психологический повреждения, от которых, в первую очередь, зависели лично его жизнь и стабильность. Он знал, что Федор выбрал тебя в их «компанию» из-за перспективы отправить на бой, как живое мясо, которое особо не огорчится своей смерти, оказавшись по ту сторону жизни; все равно ты считала, что уже находишься там, а в этом мире твое существование лишь временное событие, от которого ты не получаешь никакой радости людской жизни. Однако Шибусава, спустя часы долгих бесед и рассуждений, заинтересовался твоим случаем настолько, что не собирался отпускать на добровольную смерть и хотел увидеть, что еще смешного, в его понимании, ты можешь сказать или сделать.
Ты была почти точной его копией, что подогревало его интерес еще больше: ты никогда не жаловалась на то, что он не выпускал тебя дальше цитадели на окраине Йокогамы, в которой так скурпулезно готовился план уничтожения всего города с его обитателями; не жаловалась на то, что он залезал в твоей подсознание, стараясь выяснить причины и твои внутренние конфликты с самой собой; не жаловплась, когда он с интересом ощупывал твое девственное тело, лишь потому что этих касаний ты не чувствовала, представляя своему мозгу как что-то безтелесное и бесформенное: даже когда Тацухико вставал с тобою около зеркала, ты попросту себя не видела, говоря, что не знаешь девушку перед собой. Шибусава не брезговал переодевать тебя, причесыватьи кормить, потому как сама ты с этими задачами не справлялась, не ощущая тела и не видя надобности во всех этих действий из-за своей смерти: ранее это выполнял Гончаров, однако после его смерти ответственность за оружие пала на Тацухико, чему он даже не противился — все равно Федор скорее запрет тебя в отдаленном крыле убежища, чем хоть раз притронется к грязному существу, не ценящего божьего подарка, даже с учетом того, что ему нужна была твоя способность.
Ты была молчалива и неконфликтна, напоминала Шибусаве его самого, но на твоем лице всегда красовалось выражение миролюбивое и безмятежное, будто ты отгораживалась от внешнего мира и была замкнута в собственном, в котором бесперебойно святило ослепляющее солнце, и дул легкий приятный ветер; поначалу, прознав о твоих мыслях, Тацухико не понимал выбора Достоевского, который пал на твое персону, однако увидя, как по одному приказу ты расправляешься с грешниками, будто совсем забыв о своем бестелесии, он был в полном молчаливом восхищении, осознавая, что ты прекрасный материал для их совместных планов: Достоевский, однако, себя к его плану не относил, идя по собственному стратегическому пути.
♤♤♤♤♤♤♤♤♤♤
— □, подвигай рукой, — с тихим наставлением попросил тебя Тацухико, на что ты вскинула довольно костлявую руку и подвигала ею, в собственном сознании принимая мысль, что это чужая конечность, которая почему-то по воле судьбы досталась именно тебе: то ты управляла своим телом с легостью, то не могла переставить ноги, чтобы осуществить ходьбу, и часто оставалась в одном положении на долгие часы, моргая реже, чем могла бы, и погружаясь в игры разрозненных мыслей. — Восхитетельно с учетом того, что ты давно мертва. — Он окатил тебя с ног до головы почти что ледяной водой, холода который ты не почувствовала и даже не дернулась от того, что на выступавшем позвоночнике остались несколько кусочков льда: любимыми испытаниями Шибусавы в отсутствие Достоевского или Дазая были проверки твоего тела на прочность, которым ты не противилась и принимала все, что он с тобою делал: в большинстве случаев эти проверки не заходили слишком далеко, потому как твое холодное тело в немного другом русле его особо не интересовало — он видел в тебе материал, вещь, интересный объект и, возможно, спутника своей планеты.
— Шибусава, — позвала ты его немного надрывным и хриплым голосом, потому как была давно простужена, хотя сама об этом не догадывалась, и говорила ты слишком редко, чтобы перебить неощутимые горечь и першение в горле. Тацухико, обтиравший твое безвольное тело, хмыкнул, давая разрешение на разговор, который не продлиться слишком долго. — А ты сам жив?
Он остановился на несколько секунд, но спустя мгновение с еще большим усердием начал натирать твою тонкую и бледную кожу, которая была похожа на кожу Федора, ставшую такой из-за анемии.
— Физически да.
Про психологическое состояние ты решила не спрашивать, потратив слишком много сил на первый вопрос.
♤♤♤♤♤♤♤♤♤♤
Оторванная рука болталась на одной кости, когда ты с трудом перебирая хрустящими коленями, вошла в его резиденцию, кивком указывая на то, что зачистила территорию от покушителей на тайны Тацухико; он, отбив по краемке чашки какой-то явно классический мотив, встал, указывая тебе стоятт на месте, и удалился в комнату, которую выделил себе под медицинский кабинет специально для тебя. Вернувшись и усадив тебя на довольно потертый стул, он приступил к зашиванию твоей нестирильной раны.
— Зачем ты восстанавливаешь то, чего не должно существовать? Оторви это, — попыталась приказать ты Тацухико, который надел на себя фирменную ухмылку и все равно не остановил иглы, которая проступала под кожу, задевая вены: впрочем, ты этого не чувствовала, потому тебе даже не было противно. Его пальцы, на удивление проходились осторожно по коже, в отличие от Достоевского или Гончарова, которых не особо заботили твои физические увечия, потому как обы были уверены, что ты переживешь и справишься сама: боли ты не чувствовала, потому могла работать как раньше, а твое психологическое состояние явно никого не волновало; Достоевский лишь изредка мог этим поинтересоваться, дабы позднее воспользоваться в своих целях и надавить на больное, к чему твоя психика давно была невосприимчива, и его это огорчало — слишком скучно бороться с тем, кому не нужен этот мир.
— Я избавлю тебя от физической оболочки, но не сейчас. — Он поднялся с колен, протирая иглу и укладывая ее в небольшой медицинский чемоданчик. — Все равно же ее в твоем сознании не существует, да? — Ты кивнула, удивляясь его разговорчивости. Он положил руку на твою макушку и потрепал давно спутавшиеся волосы, которые явно требовали его расчесывания. Он не мог сказать тебе прямо, но знал, что ты поймешь. — Ты еще нужна мне, не как орудие или объект исследования, а как приятный собеседник с некоторыми интересными отклонениями.