Подобие семьи
Примечание: написано за два дня, не ругать)
Персонажи: Гоголь, Достоевский, Рампо.
Примечание: позвали к столу,
Но останусь с тобой.
Гоголь
— Я явно забыл купить хлеб! — воскликнул Гоголь, растворяясь под покровом ночи, пока в руках ты держала небольшое одеяло с замотанным в него маленьким трехлетним мальчиком — Сигмой. Ситуация сложилась далеко не стандартная: попавший под влияние буйства книги, из которой сам был создан, Сигма теперь проживал в сознании трехлетного ребенка, лишенный воспоминаний и прошлого, которое сейчас для него являлось будущим. Достоевский не придумал другого решения, как отдать его под чье-нибудь попечительство, пока сам будет ломать голову над тайнами мироздания; ты оказалось идеальным вариантом, ведь являлась женщиной, а по принципу Достоевского все женщины обладали материнским нутром. Николай сидел с тобой за компанию, но, только прознав о ребенке и о том, что придется о нем заботиться, благополучно сделался типичным отцом, тут же сбрасывая всю ответственность на твои хрупкие плечи.
Через минуту, за которую ты успела рассмотреть ребенка и подумать, чем тебе с ним заниматься, в воздухе вновь показалась улыбчивая голова эспера:
— Или не забыл! — он покрутился рядом, незаметно для самого себя немного сбавляя громкость певчего голоса, дабы не разбудить ребенка, который уж точно устроит истерику тому, кто потревожил его сон; или Николай из чистого душевного сострадания не хотел его тревожить. — Нам явно много заплатят, если мы его продадим, — прошептал Гоголь тебе в ухо, пытаясь в прыжке ухватить твои плечи; ты тут же отошла, закрывая своей спиной ребенка.
— С такими мыслями я не дам тебе до него прикоснуться. И твоему плащу тоже. — Ты резко сделалась настоящей матерью, которая будет защищать своего ребенка до смерти. Николай на свою резко промелькнувшую мысль улыбнулся, пожимая плечами и раскрывая подол плаща, в который ты не спешила заходить, все ближе прижимая к себе Сигму.
— Вам же надо будет где-то жить, а наше логово явно не лучшее место для ребенка, — объяснял свои действия Николай, зазывающе маща рукой прямо в темную непроглядную бездну. Ты рассудила справедливо, что он выдвигает довольно умные предложения и даже удивилась его резко появившемуся ясному уму. — А я за вами пригляжу.
— Это уж точно нам не нужно.
— Да брось! — рассмеялся Николай, ухватывая тебя за плечо и прижимая ближе к себе, закутваясь плащом с ног до головы. — Побудем мамой, папой и Сигмой. — Его смех понемногу стихал, пока вы отправлялась в неизвестный дом на неизведанной улице.
◇◇◇◇◇◇◇◇◇◇◇
На удивление, Николай умел быть ответственным в те моменты, когда это от него требовалось: непонятно откуда, но он знал, как одеть, накормить и уложить ребенка спать, а также он обладал странной способностью подмечать любые изменения настроения и предугадывать следующие действия на данный момент не совсем умного Сигмы, которой в таком состоянии не мог обвести недавнего недруга вокруг пальца. На твое счастье, Сигма оказался совсем не привередливым ребенком: ел, что давали, смотрел, что включали, играл в то, что давали — иногда тебя от этого факта охватывала такая душевная тоска, что хотелось излиться слезами, на которые тут же прибежит Николай, дабы развеселить «подругу»: никогда не могла ты сдержать эмоций от детей, которые не чувствовали родительской ласки и любви. Бесспорно, от ребенка ты часто уставала, вынужденная заботиться и о нем, и о состоянии квартиры: о том, как Гоголь ее заполучил, ты размышлять не хотела: в которой после Николая часто оставался бардак. Кричать на него или с ним ругаться было бесполезно — такова его сумасшедшая натура, которая все оправдывала творческим беспорядком. Зато, что ты не могла не заметить, его клоунское нутро очень помогало отвлекать Сигму от рутины: Гоголь, сам похожий на ребенка, обожал играть и показывать всевозможные фокусы, однако один раз твое терпение лопнуло, и ты приказала больше не показывать ребенку чужие отрубленные конечности, после которых Сигма начинал плакать; немного подувши губами, Николай перешел к типичным развлечениям в виде взявшихся из волос конфет, цветов и монеток, а также обожал превращать самые обычные вещи в совершенно другую форму, нередко увлекая тем и Сигму, который, несмотря на малый возраст, пытался повторить за своим названным отцом — конечно же, у него ничего не получалось, из-за чего Николай нередко смеялся над ним, говоря, как же он хорош. Ты закатывала глаза, не понимая, как может тридцатилетний мужчина всерьез воспринимать ребенка в качестве соперника.
— Папа! — прокричал Сигма, запрыгивая на спину Гоголя. Благо, в отдаленном парке никого, кроме вас не было, и никто не увидел такого удивления со стороны клоуна: подхватив Сигму под ноги и перевернув через себя, он схватил его за подмышки и прижал к себе.
— Папа?
— Папа!
Ты впервые увидела столь теплую улыбку на лице Гоголя: безмятежную, добрую и совсем не подходящую под его показную садистическую натуру. Но когда эта легкая улыбка превратилась в оскал, ты совсем не удивилась.
— Надо было записать это, □! Взрослый Сигма точно бы не назвал меня папочкой, — окликнул тебя Гоголь, подбрасывая Сигму в воздух под его задорный и детский смех, какого ты никогда не слышала от его взрослой версии, да и не имела возможности такой смех из него получить. Как бы Гоголь сейчас не насмехался и не пытался найти шуток, он не мог скрыть от тебя по-настоящему счастливой улыбки от одного лишь слова; конечно, он никогда не хотел детей, видя в них полное ограничение собственной свободы, которое вынуждало бы его все время проводить с потомством — в крайнем случае, он бы оставил ребенка на попечение матери, а сам продолжил свое веселье до старости лет или до того момента, когда за ним придет божье правосудие.
— А это моя мама, — указал на тебя пальчиком Сигма, когда Николай уже изрядно устал ловить довольно легкого мальчика. Ты не знала, как тебе реагировать: хоть Николай часто в шутку называл тебя мамочкой, но ты никогда не относилась к данной своей роли всерьез, списывая то на странные похотливые шутки обладателя Шинели. Черствое сердце начало выдавать неровнве кульбиты, от чего ты легонько схватилась за блузку в районе сердца, надеясь, что это просто предсмертная агония.
— А ты тогда кто? — спросил Гоголь, утыкаясь нос к носу с лицом мальчика, и поворачиваясь к тебе спиной, пододвигая мальчика ближе: — Скажи на ушко.
После того, как Сигма прошептал что-то Гоголю, смех мужчины раздался на всю округу, оглушая тебя своей резвостью; в этом смехе он пытался скрыть неожиданную печаль.
◇◇◇◇◇◇◇◇
На время Гоголь угомонил свои неприличные желания расчленять кого-нибудь ежедневно, но уже спустя несколько дней начинал изнывать от тоски, становясь для тебя вторым ребенком, за которым смотреть было уже гораздо сложнее: Николай то пропадал, то появлялся с дорогими игрушками, которые ни тебе, ни ему в детстве и не снились. Ты не понимала такого рвения клоуна к играм, потому как либо он пытался избавиться от вечной скуки, либо просто не хотел возвращаться на работу, открещиваясь тем, что теперь на нем лежит важнейшая миссия по воспитанию будущего поколения. Самым большим удовольствием для новоиспеченного отца стали сказки, которые он мог читать мальчику со всеми присущими интонациями и тонами, вкладывая в данное занятие всю свою экспрессию и чувство; ты впринципе не понимала, почему он, который не был ответственным за всю сложившуюся ситуацию, вдруг решил создать для Сигмы, который через время все забудет, что-то по типу семьи, но видя, что ему искренне нравится развлекать ребенка, решила не мешать и оставить их наедине. Занятая отныне только хозяйственными делами, потому как после их игрищ бедлама оставалось больше, чем от Гоголя в одиночке, ты с неприсущим тебе умиротворением наблюдала за тем, как Николай временами пытался сделать Сигме такую же косичку, как у него; получалось, конечно, не эстетично, но мальчик был рад даже такому, а Гоголь хоть на время затихал, сосредоточенный на кропотливой работе.
— Николай, — шептала ты, тормоша того за плечо: с Сигмой на коленях, он уснул под собственный голос, пока читал какую-то русскую сказку, половину смысла которой ребенок непонятной национальности не осознал и пропустил мимо ушей, наслаждаясь голосом родителя. Понимая, что это действие бесполезно, ты заботливо, как только могла, укрыла Сигму пледом, которого на массивного Николая не хватило, выключила свет и ушла в комнату, заваливаясь на кровать. Как только твои веки начали понемногу закрываться, привыкшие теперь к новому режиму дня, ты почувствовала сзади непонятное шевеление, после которого последовал тихий голос:
— Мне вообще-то холодно.
Как только ты хотела закричать, на твой рот заботливо опустилась чужая ладонь в перчатке, которые он никогда не снимал. Гоголь закинул на тебя свою огромную по сравнению с твоей ногу, почти что ложась сверху и «связывая» тебя своим телом по рукам и ногам, не давая возможности сбежать или отодвинуться.
◇◇◇◇◇◇◇◇
Нельзя сказать, что этот месяц, больше похожий на долгий отпуск, ты провела плохо: конечно, приходилось выполнять роль домохозяйки и терпеть сожительство с вездесущим Николаем, проявлявшим очень странные взгляды и жесты в твою сторону, которые можно было расценить либо слишком радикально, будто он по ночам во снах видит твою смерть, либо слишком сексуально, как явный намек на что-то недоступное; но этому ты была довольна больше, чем постоянным погоням и смерти, следующей по пятам — эта роль также избавила тебя и от глубокомысленных бесед с Достоевским, от которого ты уходила будто выжатой и с сильнейшими мигренями. Достопочтенный глава наконец нашел проблему своего текста, из-за которой произошел ряд событий, приведший к резкому превращению главы Небесного Казино; довольно быстро все переписав, ему осталось одно последнее предложение, на дописание которого он вызвал лично новообразовавшуюся семью.
— Выражаю вам благодарность за то, что вы потратили свои силы на присмотр за Сигмой.
— А выходной будет? — сразу же поинтересовался Николай, держа мальчика на своих плечах, пока ты из-за спины Федора с интересом вчитывалась в его писательское мастерство.
— Нет.
Гоголь что-то промычал, надевая на себя гримасу расстройства и начиная щекотать мальчика, у которого не было выбора сбежать. Как только Федор поставил жирную точку в книге, Сигма резко превратился в себя взрослого, чуть ли не заваливая Николая на пол от резкой смены веса, который, удержав того и смотря снизу вверх, все равно не отпускал того, вводя в непонятное положение; лицо Сигмы исказилось в непонимании; Николай на твоих глазах провел пальцами к щиколетке мужчины, тут же начиная щекотать его и выводить себя из равновесия; Достоевский тяжело облокотился на руку, закрывая глаза от шума.
Кое-как выпроводив Гоголя за собой, ты послала Сигме воздушный поцелуй, от чего он вошел в прострацию еще больше, оставаясь наедине с Федором, страхом и непониманием; Николай прыгал с тобой подруку, щебеча о том, что, возможно, и ему стоит обзавестись потомством, заковав себя в клетку разума.
— Ты скорее убьешь ребенка, чем воспитаешь, — едко подметила ты, подкинутая в воздухом тяжелой рукой Гоголя и тут же им подхваченная. Он хмыкнул:
— А что, разве я не был хорош в роли папочки? — Ты покачала головой. — Благодаря мне Сигма узнал, как правильно расчленить человека и не оставить следов.
— Я не думаю, что это хороший навык для трехлетнего ребенка.
— Зато я подготовил его к...взрослой жизни, — неожиданно грустно и с отпечатком воспоминаний сказал Николай, явно вспоминая что-то свое, до боли родное, но далекое. — Зато знаешь что?! — оглушил он тебя своим нежданным криком прямо в лицо. Ты покачала головой, вздирая плечи. — Мне намного больше нравится делать детей, чем их воспитывать!
— Чего?
Достоевский
Федор под роль отца не подходил с любой точки зрения: холодный и безэмоциональный, он пугал собою даже взрослого Сигму, пытавшегося никак не контактировать со своим Боссом, во власти которого была возможность убить его одним неверным касанием. Однако судьба и, как думал Достоевский, сам Бог решили по-другому, лишив Сигму возможности здраво рассуждать и заковав на неопределенное время в тело ребенка из-за прихоти таинственной книги, над которой Федор проводил многие часы нерабочего времени. Когда Достоевский наведался к тебе, усадив за противоположный конец журнального столика растерянного двуволосого мальчишку, ты в исступлении смотрела то на него, то на руководителя.
◇◇◇◇◇◇◇◇
— Тетя □, — ты взглянула на мальчика, отрывая глаза от недавно заинтересовавшей тебя книги, — почему дядя Федор такой злой?
На твоих устах проскочила легкая улыбка, а Достоевский, сидевший рядом и старательно выписывавший что-то в потрепанной книге, обратил холодной взор на мальчика, заставив того сжаться под таким напором и в страхе прильнуть к твоей юбке, забираясь на прикрытые тканью колени, дабы спрятаться носом между твоих ключиц.
— Он не злой, просто...характер такой, — неодназначно ответила ты, похлопывая мальчика по голове и пальцами проходясь между прядями то фиолетового, то белого цветов, которые сейчас были намного короче, чем у взрослого парня. Достоевский тяжело выдохнул, кажется, слегка оскорбленный словами маленького ребенка, потому как даже его доверие он не смог завоевать, не говоря уже о твоем: холодный и непоколебимый, он внушал ребенку не тепло, а животный страх, какой был и у самого Сигмы и который Федор всегда списывал на особенность его характера и сложившихся обстоятельств, потому как создание всегда будет трепеть в страхе от своего создателя. Однако ничего про это не знающий и не мыслящий глубоко ребеное все равно не проявил к его фигуре и каплю нежности. — С детьми всегда тяжело, — прокомментировала ты, не по наслышке знавшая, какова цена воспитания чада.
— Однако с Николаем он совершенно другой.
— Потому что Николай — ребенок.
Сигма, услышав знакомое имя, поднял на тебя молящие глаза, желая снова увидеться с дядей Гоголем; ты отказать не могла, подхватывая ребенка на руки и удаляясь мимо Достоевского в поисках коллеги. От внутреннего напряжения Федор разломал перо пополам.
◇◇◇◇◇◇
Ты не могла не отметить стараний демона, который пытался воплотить в жизнь все, о чем только успевал подумать его подопечный, и, находя свободное от восстановления ситуауии время, водя его в различные места, которые нравились ему в прошлой жизни: театры, музеи, Небесное казино. Не забывал он и о тебе, которая временно выполняла роль любящей матери, с которой ты отлично справлялась.
С самых верних рядов ты, не обладая самым зорким глазом, могла разглядеть быстро сменяющиеся движения балерин, крутящихся то в воздухе, то по земле; Сигма в это время с восхищением наблюдал за их мастерством, при каждой смене акта хлопая громче всех присуствующих в зале. Федор выглядел сегодня совсем не обычно для самого себя, одетый в строгий деловой костюм со слабо затянутым галстуком и без своей излюбленной шапке, которую ты давно советовала ему сменить, потому как она, судя по ее виду, пережила многое; известный любитель классических развлечений, сейчас он будто и вовсе не интересовался постановкой, которую за свою долгую жизнь видел сотни раз — он ловил твои движения, выясняя наиболее понравившееся действо. Нельзя сказать, что он проявлял к тебе что-то открыто и что-то чувствовал: всегда скрытый и незаинтересованный, он мог лишь делать тонкие намеки, которые не в силах были разгадать ни Рампо, ни Дазай — но что-то его в тебе зацепило, потому он тщательно отыгрывал роль любящего в глубине черствой души отца, который мог бы воспитать собственное потомство в недалеком будущем.
Хоть и запуганный, Сигма всегда соглашался на любые редкие авантюры временного покровителя, но более всего тяготел к Гоголю, который, мечтая немного поотлынивать от работы, брался за развлечение Сигмы собственноручно: проводя время в своем убежище и наблюдая за вами через камеры, установленные по всему городу, Достоевский и вправду подмечал в вас странную, но все же семью, от чего в Федора просыпалась греховная зависть. Он знал, что идет против замысла Божьего по людской чистоте, но не мог сдерживать свое внутренне нутро, твердящее ему ежеминутно, что ты предпочтешь кого-то, кто обладает хоть какими-то эмоциями, хоть и наигранными, но яркими — и от этого факта у него сводило внутренности, что было ему совсем не свойственно.
◇◇◇◇◇◇
Занявши одну из крыш здания, являвшегося памятником культуры в Йокогаме, Федор устроил тебе не то деловой ужин, не то романтический вечер; впрочем, ты особо в это не вдумывалась, прийдя туда лишь для того, чтобы вкусно поесть, выпить и временами поговорить на умные темы с начальником, с которым по силе ума не могла соревноваться по определению. Достоевский либо не обращал на то внимания, видя в тебе удобную фигуру в его сюжете, либо принимал это, как данность — все же, соперниками в интеллектуальных играх ему могли служить только две известные ему личности, к которым он даже не испытывал никакой ненависти — чистый азарт. Наслаждаясь вечерной прохладой осени и музыкой, которая по обыкновению Федора была на классический манер, ты изредка кидала на него взгляды, потому как разговор он не заводил, оставляя вас в гнетущей для тебя и умиротворенной для него тишине.
— Что вы от меня хотели? — спросила ты, закусывая неизвестно каким по счету кусочком дорого сыра, какой Федор себе в обычные дни не позволял.
— Нам давно пора перейти на ты, — заметил Достоевский, поправляя чуть съехавшую с плеч шубу. Странно для самого себя, он немного заминался сказать что-то, что было у него на сердце, и даже не смог придумать хоть какой-то манипуляции. — Я хотел выразить тебе благодарность за то, что стала матерью на этот промежуток времени.
Это совершенно не то, что он хотел сказать.
— Это вроде как моя обязанность: выполнять все, что вы мне прикажете, — пожала ты плечами, на что Федор немного улыбнулся, уповаясь вашими разными положениями в пирамиде организации. Он поднял бокал, давно наполовину пустой, приглашая тебя соединить его с твоим; ты быстро приняла приглашение и после негромкого звона тут же залпом допила недорогое вино: впрочем, любой алкоголь, который выбирал Достоевский, был неплохим на вкус вне зависимости от его ценовой категории.
Пока ты смотрела за уходящим в закат солнцем, которое быстрее и быстрее погружалось за горизонт, Федор наблюдал за тобою, складывая пазлы в голове и сопаставляя все возможные будущие риски: он не знал, стоит ли ему идти на такие решения, и сможешь ли ты...
— Привет! — завопил знакомый голос шута, когда к тебе на коленки упал Сигма, которого ты еле успела славить; ребенок был счастлив как никогда. — Думал, вы тут заскучали без Сигмочки, а оказывается...
Взгляд Достоевского высказал холодную злобу, заставив Николая стушеваться и согнуться в коленях под таким тяжелым напором — кажется, он никогда еще не был так близок к разгадке плана Федора.
◇◇◇◇◇◇◇◇
— Мне будет грустно прощаться с такой его версией, — сказала ты тихо, поглаживая сопящего мальчика по голове, когда Федор начинал писать концовку всей сложившейся истории, пытаясь вернуться к самому важному переломному моменту. Он повел плечами, кидая на тебя взгляд из-под лобья.
— Любишь детей? — с усмешкой спросил он, заранее предполагая твоя ответ.
— Не особо, но Сигма точно мне понравился, — сказала ты уже чуть громче, когда мальчик разлепил глаза, с недоверием оглядывая все пространсьво вокруг, все еще находясь в полусонном состоянии. Достоевского такой ответ вполне устроил: не то, чтобы ему было превыше всего твое мнение. Он понимал, что с учетом его долговечности, он переживет и возможных детей, и тебя, и то, что он будет явно не той фигурой, которую дети будут вспоминать в своей старости: но, учитывая его характер и то, что он так и не успел обзавестись наследниками, ему хотелось ощутить хоть что-то новое в своей жизни. И, отторгая это даже в своей голове, в роли матери он видел только тебя.
Рампо
Рампо сам в свои почти тридцать ведет себя хуже десятилетнего ребенка, а ты, приставленная ему в качестве напарника и путеводителя, ощущала себя нянькой, в обязательствах которой было удовлетворять все прихоти наглого воспитанника. Если смотреть глубже, Эдогава специально «выносил тебе мозг», пытаясь привлечь внимание любыми, даже самыми глупымы способами. За свои года он ни разу дажн и не попытался общаться с женщинами, считая многих из них ниже его превосходного уровня, потому многие из его попыток выглядели как унижение тебя и твоего достоинства, отчего ты, не славившаяся терпением и пониманием, часто не выдерживала и уходила к Дазаю, который большую часть времени проводил лежа на диване: с ним было намного спокойнее, потому как кроме некоторых шуток он ничего и не говорил, занятый погружением в темные уголки своего сознания. Рампо не мог сдерживать от того обиды, специально говоря слишком громко о том, какой Дазай неудачник и все тому присущее, на что ты спустя несколько таких сценок перестала обращать внимание: тогда Рампо начал изощряться так, что его начинал не выдерживать даже милосердный Ацущи, всегда старавшийся помирить ваш непрочный союз по необходимости.
Это должен был быть обычный скучный день, на которй не было запланировано ни одного преступления, от чего Эдогава изнывал от скуки, проводя часы под кондиционером в окружении сладостей; июньская жара давала о себе знать. Ты развалилась за столом, бездумно пролистывая самые свежие новостные сводки, самой интересной из которых было ограбление магазина сладостей: ты с подозрением посматривала на Эдогаву. Как только по прохладной комнате раздался звон колокольчика, ты тут же подскочила, надеясь, что Куникида принес вам хоть какую-то бумажную работу — он привел ребенка.
— Не догадывался, что у тебя уже и потомство есть, — с набитым от карамелек ртом сказал Рампо, откидывая берет назад. Куникида свел зубы.
— Эдогава-сан! — Рампо пожал плечами, отворачиваясь в сторону окна. — □, на тебя возложена очень большая ответственность, — ты, уже успевшая обратно уткнуться в газету, выглянула из-за нее на Доппо. — Тебе нужно проследить за ¤, пока мы не найдем ее родителей.
Девочка переминалась с ноги на ногу, потерянная и не понимавшая, как она оказалась в такой ситуации: твое женское сердце готово было растопиться под такой нежностью, но отрезвляющее сознание подсказывало, что с двумя детьми, одному из которых было двадцать шесть лет, ты не справишься.
— Почему не Акико или Ацущи?
— Тебе я доверяю больше всего. — На устах показалась довольная улыбка от факта, что самый правильный идеалист доверяет такой неидеальной тебе: Рампо поморщил нос от таких официальностей. Эдогава поманил девочку к себе конфетами, похожий на серийного маньяка, пока Доппо удалялся на обед по расписанию.
— А я ей понравился больше. — Эдогава высунул язык, показывая свое превосходство над тобою: ты повторила его жест, успев показать неприличный знак рукой, от чего Эдогава начал тебя передразнивать, пока ребенок незаметно, как ей казалось, воровала со стола сладости — вскоре карма настигла и ее в виде легкой перепалки с обладателем конфет, за которых он стоял не на жизнь, а на смерть, будто защищал свою крепость.
◇◇◇◇◇◇◇
Рампо абсолютно ничего не смыслил в родительстве, считая, что сладкое — лучшее питание для растущего детского организма; ребенок достаточно умен, чтобы оставаться одному дома в своем пятилетнем возрасте; можно оставить ребенка на улице без присмотра, а самому пойти на разгадывание очень важного преступления; а если говорить в целом, он никогда и не хотел брать заботу о ком-то на свои плечи, предпочитая, чтобы заботились о нем, как о важной и незаменимой фигуре. Из-за всех этих и множества других факторов его личности, заботу о ребенке ты взяла на себя, и девочку потому приходилось брать на всевозможные дела, дабы сам Рампо не потерялся среди многочисленных остановок общественного транспорта и запутанных улочек окраин Йокогамы. Эдогава был этим обстоятельством недоволен, так как теперь ему уделялось еще меньше внимания, чем до этого, и ребенок на неопределенное время стал центром твоего мира, в котором Рампо не находил себе места. На всех ваших совместных делах Рампо старался показать себя тебе со всех сторон, используя дедукцию на максимум, а также «выделываясь» перед хранителями порядка, нередко загоняя тех в угол своими колкими высказываниями и замечаниями. Каждый раз, как только девочка начинала с увлечением рассказывать тебе о своих интересах, Эдогава тут же вклинивался в разговор, начиная либо разглогольствовать о себе, либо начиная опровергать все фантазии маленького человека, разрушая тем самым воображаемый детский мир; Рампо и вправду не умел нормально общаться с детьми.
Ни для кого не было секретом пристрастие мужчины к сладостям, а уж ты о его вкусах знала все и полностью — с этим получилась еще большая проблема. Понимая, что сладости являются любимой едой подрастающего поколения, ты ежедневно, обычно во время обеда, когда могла оставить ¤ на попечительство Ацущи и Куникиды, которые отличались высоким чувством ответственности за чужие жизни, выходила в ближайшую пекарню, излюбленное место самого Эдогавы. Небольшие торты или пирожные стали рутинной радостью ¤, которая не могла скрывать своего счастья от такого небольшого признака внимания; Рампо всегда дул щеки, пытаясь сразиться в интеллектуальной схватке с девочкой в обмен на сладость — ты всегда пресекала его попытки легким ударом по затылку, давая ребенку полную свободу в съеденном количестве сахара.
◇◇◇◇◇◇◇
— Рампо, где вы пропадаете? Я не вижу вас на карте, — говорила ты, держа телефон у уха и нервно просматривая приложение для определения геолокации — нигде не отображалось местонахождение детектива. Следить за ним, когда тот находился в одиночестве, у тебя, как у его вечной напарницы, вошло в привычку, потому как ты знала о его топографическом критинизме, из-за которого он мог запутаться даже между двух соседних домов. Слыша неровный смех на другом конце связи, ты поняла, что дела плохи потому, что он, во-первых, может потерять из виду ¤, во-вторых, даже не сможет описать место, где находится. Уж точно не так ты хотела провести свободный от работы час личного времени — в поисках двух потерявшихся детей.
— Думаю, мы точно не в центре! — заявил Эдогава, из-за чего ты хотела удариться головой о рабочий стол: он даже не помнит, как выглядит центр Йокогамы. — Здесь много металлических ящиков, машин...заборов? — постепенно описывал место Эдогава, крутясь вокруг себя, держа за руку ¤, которая была абсолютна не рада тому, что потерялось в компании с человеком, который больше всего ею брезговал; однако он все равно не отпускал девочку от себя не на шаг, понимая, какие последствия от тебя ему прилетят.
— Ты видишь высокую башню?
— Определенно!
— Рампо, это вообще за городом! — воскликнула ты, уже проложив маршрут к заброшенному заводу, который на данный момент являлся частым убежищем криминальных и маргинальных японских элементов. — Короче, оставайся на месте и не потеряй ребенка, понял?
— Великий детектив знает, что ему делать, — съязвил Эдогава, все-таки следуя твоим указаниям и присаживаясь на какой-то обломок техники, сваленный рядом с другими такими же проржавевшими обломками. ¤ запрыгнула рядом, мотыляя ногами, потому как до земли она не доставала; Рампо убрал раскладушку в карман, внутри сетуя на то, что даже не прихватил с собой каких-нибудь сладостей или развлечений для ума.
Спустя некоторое время рядом раздался тихий шелест обертки, звук которой Рампо услышал бы за сотни метров: девочка достала из кармана сиреневого платья небольшую пачку кремовых пирожен и с прищуром посмотрела на Эдогаву, который заинтересованно смотрел на нее, не двигаясь — за все его отношение к ее персоне она могла с легкостью съесть всю пачку сама на его глазах, уповаясь горечью и завистью мужчины. Однако она протянула одно пирожное прямо к его рту, показывая, чтобы он позволил ей накормить его.
Когда ты, через дебри и кучу споров с таксистом, наконец добралась до завода, пробираясь через колючую проволку и пустые бутылки, то увидела, как Рампо с особой увлеченностью повествует ¤ о недавнем преступлении об ограблении, как о сказке, изворачиваясь и на собственном примере показывая всю последовательность событий, а девочка с такой же увлеченностью смотрит на маленькое представление: может, Рампо и не был таким плохим.