Родные (Мгг)
Примечание: меня просили историю/реакт в гг-мужчиной, поэтому:)) А еще всех с наступающим, у кого еще не наступило💋💋
Персонаж: Достоевский.
Примечание: Разреши мне быть ближе,
Разреши мне дотронуться.
Пасмурный день, как обычно, не обещал ничего хорошего: ты, потянувшись, выполз с кровати, желая лишь, чтобы родители не услышали твоего пробуждения: всегда следящие, они не могли бы не сделать тебе выговор по поводу столь раннего подъема. Прошагав через всю комнату как можно тише и сделав все утренние процедуры, ты лишь одним пальцем прикоснулся к столь манящей тебя вещи — старой, раритетной виолончели. Делал ты это не с тем сильным страхом, потому как знал, что обладатель столь прекрасного инструмента, на котором, на зло родителей, ты никак не мог научиться играть, еще даже не поднялся на служение. Кончиками пальцев проходясь по каждой струне, ты с упованием слушал приглушенные звуки, раздающиеся совсем невпопад и не по ритму: точно, если бы тебя заметили, отругали бы только за ужасный музыкальный звук. Только почувствовав дрожь от звона колокола, ты тут же рванул в свою комнату, перебирая босыми ногами по скрипучему полу, молясь Богу на то, что добежишь раньше, чем какой-нибудь служитель поймает тебя с поличным. За поворотом ты столкнулся с тем, кому завидовал больше жизни: как всегда идеально одетый, с переливистыми волосами и глубокими демоническими глазами, он спокойно посмотрел на того, кто чуть не сбил весь его пафос в бездну неловкости.
— Брат? — раздался приглушенный вопрос, перебиваемый эхом утробного звона. Он протянул тебе холодную, как ледяные глыбы, руку, помогая подняться и тут же приглаживая растрепанную робу; хотелось, конечно, сбить с себя его руки, но ты понимаь последующее наказание. Безмолвно уставившись друг на друга, ты отпустил всю злость, которая у тебя только была, извиняясь пред Богом, смиренно позволяя ему поправить и волосы. Ты всегда завидовал брату: родной по крови, он был чужой по душе. — Матушка только проснулась, а мы уже должны быть на службе. Пойдем вдвоем? — Он протянул тебе руку, в который раз не выражая никаких эмоций; казалось моментами, что у него их вовсе и нет.
Не найдя ничего лучше, чем тихо согласиться, ты протянул руку в ответ, скрепляя детские ладони и прошагивая к церкви, соединявшей несколько поместей высших по сану священников, то и дело думая о виолончели, которую так безбожно потрогал. Только в церкви, в которой, по наставлениям всех тебя окружавших, не может быть и мысли, кроме как о спасении, ты на полчаса забыл обо всем случившемся; подтянувшиеся родители стояли смиренно, даже взгляда не отводя на тебя; как только твои руки пытались сделать что-то, кроме как держать свечу, тут же приходился легкий удар в спину от отца. Федор, как обычно, вел себя лучше всех.
— Федор, ты не забыл, что сегодня у тебя уроки музыки? — спросила мать, сидящая рядом за столом и лишь иногда подававшая голос под пристальным взором отца. Мальчик кивнул, отвечая, что никогда не забудет о всех своих обязательствах: под бородой отца проскочил легкий отголосок улыбки. На тебя никто не смотрел, и непонятно, был ты тому рад или раздосадован: после всех возможных занятий, которым тебя пытались обучить безрезультатно, родители не нашли лучшего выхода, чем посвятить твою необразованную жизнь Богу. Радовало, что это требовало от тебя лишь напусканной покорности и несколько часов за Библией и Евангелием: все остальное время ты бегал туда-сюда, помогая по хозяйству и уставшей матери, и нескольким служителям, которые, проживая в вашем доме, выполняли роль английских слуг.
Тихо прошмыгнув под приоткрытое окно, пропускввшее в комнату зимнию стужу, ты притаился, прислушиваясь к тишине; спустя несколько минут раздался протяжный вой инструмента, оповещавший о том, что Достоевский завел игру. Ты с упованием внимал каждой ноте, в своей голове воспроизводя образы, совсем тебе неизвестные, но столь интересные, что забыть о них было невозможно: те образы, где вы с Федором настоящие братья, связанные не фамилией, а разумом, и где он не стоит на несколько ступеней выше тебя, получая всю похвалу, о которой тебе пришлось забыть еще несколько лет назад. Твой еще не сформированный мозг часто поддавался ранним гормонам, взывая тебя к зависти, греха которой ты так боялся, и к гневу, который ты всеми силами в себе замалчивал. Узнай про это отец, тебе бы точно не поздоровилось.
Закончив удручающую мелодию, Федор встал по приказу преподавателя и отложил инструмент: на сегодня, спустя два часа, занятие было закончено. Раскланявшись и попрощавшись с учителем, Достоевский, подождав несколько минут, тихой, неощутимой поступью подошел к окно, фалангами пальцев отбивая знакомый вам обоим ритм. Подтянувшись на выступавшем подоконнике, ты уставился в прозрачную материю, смотря прямо на брата. Тот, кажется, подозревал, что почти каждое его занятие ты притаивался под окнами, теряясь в сугробе своей белой шубой и слушая каждое выпущенное слово: даже так, тебе далеко было до вершин русской классики. На лице Федора проскочила нехарактерная для него легкая улыбка, и непонятно было, насмехается он над тобой или правда рад видеть живой интерес. Ты в ответ отбил тот же самый ритм, отводя взгляд за спину мальчика, пытаясь разглядеть запрятанную в глубинах помещения виолончель. Только с твоих слов сорвалось хоть одно слово, вдали послышался строгий окрик кухарки, которая все никак не могла дождаться твоей помощи, о которой минуту назад ты даже не знал: театрально закатив глаза, ты спрыгнул на заледенелую землю, отбивая громкие постукивания ботинок о лед на расчищенной тобою же дорожке. Федор провожал тебя тоскливым взглядом, все думая о твоем горе — он давно заметил то, что ты в упор не видел.
Отскочивши от непонятного видения, ты тут же осмотрелся по сторонам, убеждаясь, что в комнате ты совершенно один: в голове крутились лишь мысли о дьяволе. Протянув руку еще раз в темноту, ты почувствовал то же самое обжигающее касание, от которого секунду назад чуть не пробились на свет постыдные слезы. В непонимании ты метнулся к настольной лампе, спасаясь в слабом свете огня, который не доходил и до половины комнаты; испугавшись совсем, ты накрылся одеялом по голову после того, как запрыгнул на кровать, и начал вспоминать все существующие молитвы, обращаясь и к Богу, и к покровителям: но неясное шорканье продолжалось, заставляя тебя совсем забыть о воздухе. Приоткрыв один глаз, ты не узнал в облике ничего, кроме сгустка черной материи, которая все никак не хотела покидать тебя. Единственным рациональным решением ты нашел побег к тому, кто хоть каплю, но сжалится над тобою — к Федору. В беспамятсве пробежав чуть ли не через все имение, ты с размаху открыл дверь, залетая в комнату, как вихрь; Федор, сидевший за написанием непонятного очерка своей жизни, выдал самое настоящее удивление; всеми силами сдерживая слезы и восстанавливая дыхание, ты в красках принялся за рассказ о всем том, что только что произошло, моля, чтобы тебя не сочли сумасшедшим. Взгляд Федора, и до того не особо яркий, потух.
— Я предполагал, что такое случится. — Ты поднял бровь в немом вопросе. — Дар Божий.
Ты, трясясь, повел плечами, краем глаза замечая еще одну непонятную материю в темном углу комнаты брата. Тот даже и мельком не взглянул: знал, что все равно не увидит и не почувствует.
— Это скорее проклятье.
— Может, и так.
Ты в исступлении стоял на проходе, не зная, куда податься: возвратись ты в свою комнату, не смог бы заснуть даже после нескончаемого рабочего дня; останься в кровати Федора, получишь выговор от родителей, по мнению которых ты сбиваешь дарование с начертанного пути; он, заметив твое смятение, рукой указал на кровать, тем самым выказывая высшую степень сочувствия к тебе. Ты, не раздумывая, улегся на промерзший матрас, пытаясь лечь на самый край пуховой подушки; Федор, понимая, что из-за своих раздумий более не сосредоточиться, улегся рядом, спина к спине, разглядывая беспросветное небо в приоткрытом окне. Услышав твой тихий скулеж, когда ты вновь услышал только тебе узнаваемый шорох, Федор легонько пнул тебя ногой.
— Не думай о них. Если ты их...владелец, они ничего тебе не сделают.
— Все равно страшно, — выдохнул ты.
— Знаю.
Утренняя служба не внесла никакой тебе ясности, только оставила после себя множество вопросов: рассматривая огромную икону очередного святого и повторяя заученные фразы, ты никак не мог забыть о случившемся тебе открытии; старший из братьев, казалось, не обращал на это никакого внимания, в то время как сам нервно сгибал пальцы, смотря в глаза лика. Благо, отец-священник слишком был занят очередными взываниями, сегодня оказавшись в центре внимания, пока мать отрешенно сидела рядом с Федором, даже не пытаясь к нему приблизиться: она всегда была той, кто действовал по команде. Почти в конце службы, ты мельком взглянул на Федора, а он оглянулся на тебя так, чтобы никто, кроме вас, этих взглядов не заметил: легкая улыбка на устах дарила незримое спокойствие.
Одно ты понял за этот час точно — это посланники дьявола. Каждый раз, как начинался новый молитвенный запев, даже при свете дня в слабо освещенных углах каменого строения видел ты эти очертания, которые шепотом наставляли тебя на неверный путь, на каждое слово священника протестуя; а может, то было твое собственное подсознание. Стряхивая изнеможение, ты концентрировался на одной лишь точке, упирая взгляд во фрезовую икону: видения отходили все дальше, понимая, что до тебя им не достать.
— Федор, я говорю тебе, это проклятье! Они даже ничем мне помочь не могут! — всегда выделяясь большей открытостью души, чем твой брат, ты активно жестикулировал, выражая крайнее негодование зловещими силуэтами.
— А ты просишь эту помощь? — спросил тот, оборачиваясь на деревянном стуле, отрываясь от очередного очерка. Ты замолчал, закатывая глаза и откидываясь на скрипучую кровать. Ты никогда не мог опровергнуть его правду, доведенную до тебя самым лучшим способом — неаккуратным словом.
— Если бы только я мог хотя бы контролировать их...
— У меня есть способ.
Ты приподнялся, смотря на брата, который подскочил к кровати, под которой прятались странные записки.
■■■■■■■■■■■■■■■■
Последний снег скрипел под ногами, отдавая через подошвы потрепанных ботинок неприятным холодом: тебя вело из стороны в сторону остатками выкуренной сигареты. Потерев переносицу, полностью забитую морозным холодом, ты наконец увидел непримечательный дом, похожий на сотни других, с надписью на английском, о которой тебе услужливо сообщили в письме, подброшенным в почтовый ящик. Откинув заледенелыми руками корку льда, ты потер ручку железной двери и потянул за нее, приоткрывая вход на затхлую лестницу, ведущую в подвал многоэтажки: перекрестившись, как перед убоем, ты вошел внутрь, прокладывая путь в абсолютной темноте; тени, следуя за тобой, подсказывали дорогу, то и дело спасая от неудачного падения. Достав один единственный ключ, который тебе так же услужливо передали, ты на ощупь прокрутил его в замочной скважине, открывая себе еще худшие виды длинных, затянутых сыростью коридоров. Не выражая никакой эмоции, ты не нашел лучшего выхода, чем просто идти прямо, не заходя в те двери, от куда просачивался едкий запах крови, смешанной с бытовой химией: видимо, братец за этим всем и стоял. По высшим манерам, ты постучал в отличавшуюся от всех дверь и, не дожидаясь писка, вошел внутрь. Яркий свет мониторов, непонятно как здесь уставновленных и куда подключенных, отдавал прямо в глаза.
— Я тебя ждал, — оповестил огрубевший голос, открывая пред тобой его обладателя.
— Я и не сомневался, – ответил ты, все еще стоя подле, запертой теперь с другой стороны, двери. Его непоколебимость, может, и восхищала тебя раньше, но сейчас казалась настолько высокомерной, что вызывала только злобу и возвращала в старые чувства, когда ты, ведомый завистью и Дьяволом, ничего не мог более поделать в тот роковой день. Как бы не были вы близки, тени овладели тобою полностью.
Выдавливая из себя лживую призрачную улыбку, Федор встал с насиженного кресла, непонятной способностью выставляя между вами маленький стол с чаем и два роскошных кресла, на которые ты бы не накопил никогда в жизни. Присаживаясь, он подозвал тебя к месту напротив: мысленно выругавшись и отряхнув с шубы снег, ты занял место. Достоевский не спешил, по-дворянски размешивая чай и посматривая на лежащие пред ним бумаги: спустя время он перекинул их к тебе, но поймали их посланники, потому как ты не хотел касаться того, что касался он. Пробежавшись глазами по всем словам, ты понял, что то – записи о твоих всевозможных преступлениях, часть которых ты совершил по глупости, только оказавшись в самостоятельной жизни, а часть сознательно, ради одной единственной цели, которую не знала ни одна живая душа: избавиться от дара.
— Что ты хочешь этим сказать?
Достоевский улыбнулся, снимая ушанку и смотря в твои глаза.
– Ты, брат мой, грешник на земном пути.
Откидываясь на стуле, ты не мог сосредоточиться хоть на одной мысли, которые бесконечным роем крутились в голове, начиная от рождения до сегодняшнего дня: от того, как давно ты сбежал с отдаленной деревни, чуть не умерев по дороге, и до того, как легко разошлись ваши пути, связанные красной нитью. Федор не издавал ни звука, вслушиваясь в полутихую классическую мелодию, которую по обыкновению включил Иван: ты, ненавидящий музыку с недавнего момента, сжал ткань на коленях до хруста нераставяшего снега. Неведомо тебе было, когда Федор настолько погрузился в религию, что сам начал обвинять тебя во твоих грехах, совсем забыв о том, что не имеет на то права: обычный человек, не обладающий даром и не прошедший твой путь, совсем затерянный за столько лет, считал себя вершителем судеб. Ты ничего не знал о его делах за последние несколько лет и не подозревал, когда он успел настолько поменяться.
— И чем занимался святой?
Федор отставил чашку в сторону, подбираясь и облизывая пересохшие губы, готовясь к длинному, неимоверно странному, без некоторых важных деталей рассказу.
■■■■■■■■■■■■■■■■■
Дни пролетали, как сумасшедшие, а в чужой стране так тем более: сосланный Федором в поисках лучшего себе применения, чем на Родине, где ты еле сводил концы с концами, ты поселился в неприметных аппартаментах, живя на мелкие поручения Достоевского и небольшие миссии время от времени. Теплого приема, увы не получилось, как бы ты не старался: может, с его стороны это и было высшим проявлением чувств, но ты не мог отделаться от навязчивого ощущения, что все в его фигуры было не так и неправильно. Даже его друг, если его таковым можно было назвать, проявлял к тебе намного больше усидчивого внимания, чем родной брат, и то сводило с ума; совершенно не знающий ни языка, ни культуры, ты питался тем, что подкидывал тебе Гоголь, и выполнял лишь одну свою цель, ни на что более не годный и прекрасно это осознающий; Николай иногда над тем смеялся, пораженный, что ты напрямую признаешь свою бесполезносит, но большую часть времени предпочитал выдумывать собственные странные шутки. Ты, не нашедший хоть какого-то развлечения, был рад и его присутствию — а Федор нет. Как только Достоевский оказывался на твоем районе, он спешил проконтролировать все, что было с тобой связано, как это было и в детстве, и в юношестве; Гоголь удивленно хлопал глазами, но тут же отводил тему, отпуская тебя под взгляд Федора, в котором проскакивали злоба и непонятная обида с толикой тихой ревностине как к родному, а как к самому близкому, кто у него остался и планировал быть.
Несмотря на все, о чем хотелось кричать, ты никогда не говорил и слова о том, куда сбежал — слишком было больно. Не мог ты сказать и того, что помогали тебе молитвы: и как раз это и пошатнуло твою веру: ведь они обеспечили тебе только жизнь, а не радость существования. Федор, зная твои больные точки и прекрасно владея манипуляциями, не решился давить на тебя, впервые отказав себе в удовольствии подчинения.
Потирая затянувшиеся шрамы, ты кое-как пригладил поломанные волосы и потер лицо, побыстрее одеваясь, дабы не чувствовать приевшейся сырости, которая была распространена по всей территории Японии. Выйдя в прохладную комнату, ты откинул грязную одежду в большую кучу и с закрытыми глазами напоролся на что-то слишком большое для маленькой комнаты: открыв очи, ты увидел перед собой брата, который, не особо желая пачкатт родовую шубу, снова читал какой-то давний роман. Уперев руки в бока, ты встал посреди комнаты.
— И что ты тут забыл?
Достоевский прикрыл книгу, запоминая нужную ему страницу.
— Пришел сообщить тебе последнее задание. — Достоевский заметил твое недопонимание. — Последнее в том роде, что больше в качестве силы ты мне не понадобишься. Можешь вернуться домой и продолжать проповедовать, как ты и собирался в детстве. – На этих словах ты повел плечом, опираясь на появившуюся тень, перекошенную от невообразимой душевной боли. — На этом твое дело в моем плане закончится, и больше над тобой я буду не в праве.
Федор чувствовал от того необъяснимую грусть; давно отказавшийся от чувств человеческих и теплых, он смотрел на все происходящее лишь с религиозной и научной точек зрения, находя в них некоторые пересечения, но и расходясь в них совершенно: наука объясняла ему существование гормонов и нейронных связей, которые он так любил изучать в юношестве после твоего побега, когда родители решили вложить последние возможности в сына; Бог диктовал ему вечную любовь и принятие, а о прощение он позабыл уж, кажется, несколько веков назад, когда душа его существовала лишь там, куда он отправиться и после физической смерти. Он замечал, что ты, по его нескромному мнению, совершенно уже ушел от своего Творца, которому Федор в тайной тишине посвящал лучшие свои строки, на которого уповал с недавнего времени, и без которого ему не представлялась жизнь. Однако же ты давно поменял свое мнение на этот счет, все еще иногда любя погружаться в незыблимые со времен создания Земли истории, но все больше погружаясь в уныние собственное, говорившее тебе о важности лишь самого себя, а не того, кто даровал тебе судьбу непростую.
— Какое счастье, что о тебе я совсем позабуду. — Наглая ложь противоречила всем твоим принципам, но по-другому ты не мог: даже такому, как ты, тяжело расстаться с ним. — Что мне нужно сделать?
– Николай все расскажет, когда придет время. А пока...— Достоевский прошел к незапертой хлипкой двери, ведущей на старой лестнице на улицу. – Будет счастьем, если я о тебе не позабуду.
Федор не оставил после себя ничего, кроме недочитанной книги и странного послевкусия, расползавшегося по всей маленькой комнате; заставив себя съесть хоть что-то, ты вскоре, совсем заскучавший просматривать каналы, на языке которых ты ничего не понимал, или разговаривать с тенями, изливая им душу, которые могли только протяжно завывать и зарываться в своей боли, подобрал книгу, которую Достоевский с таким увлечением читал. Та была написана от руки, и ты вспомнил, с каким усердием Федор ночами, когда ты прибегал к нему от страха, писал что-то, тебе совсем неведомое: на первой же странице были ваши дни.
¤¤ декабря, ¤¤¤¤ г.
□ выдает себя слишком сильно: каким бы я не был бездарным, я, на удивление, чувствую всех тех людей, кто обладает даром или талантом: и в нем я чувствую настолько черную энергию, что никак не могу отделаться от предчувствия чего-то страшного. Бесспорно, он совсем не тот, кто пойдет против меня, по крайней мере, такова моя надежда, но против отца он не сдержиться: каким бы он не был верным псом, человеческий разум и его воля к свободе, что совсем тому не свойственно, когда-нибудь даст о себе знать. □ не признает очевидные факты того, что таланта к чему-либо у него совсем нет; а у меня, напротив, проявляются таланты ко всему, чем я бы не занимался. Понимаю, что это его злит, но, отбрасывая все человеческие чувства, он — угроза будущему нашей общины, которая никогда не признает того, кто ближе всех к Богу (или Дьяволу). Как бы то не случилось, я буду-
¤¤ декабря, ¤¤¤¤ г.
Как и ожидалось, его дар проявился: несмотря на всю свою небесную боль, не мог я ему сказать открыто, что значит этот дар и каковы его последствия. Родители никогда не должны знать — а я о том позабочусь. □ даже с даром навсегда останется моим братом сердечным, и ни за что не отступлю я перед Богом, и признаю все свои повинности, которые несу я на спине своей. Я замечаю его наивность, его детское стремление к спокойствию, его потуги к Богу и полностью все это признаю.
¤¤ января, ¤¤¤¤ г.
Я замечаю его зависть. Ныне погруженный в совершенно новый, резко повзрослевший мир, □ более не может контролировать склонения ко греху душевному. Дьявол присматривается к нему, он тянет к нему свои руки, и я прекрасно это вижу. Не будь он моим братом, я бы сразу сообщил об этом Церкви, ибо не испытываю подобия жалости ко всему живому; однако, раз уж Бог связал наши столь разные души, я буду исполнять свою роль ровно столько, сколько потребуется. Дар — это болезнь всего человечества, а когда этот дар начнет нести угрозу для □, придется его вылечить. Он даже не догадался, а может и не подумал, откуда я знаю про одаренных; но тем лучше, ибо никто не должен понять.
Остальные записи особого внимания не привлекли: долгие философские размышления брата о музыке, мире, книгах, Боге и всем остальном мире ты знал прекрасно, как минимум в те года, когда этот дневник писался. Записи обрывались на дне твоего побега; и то ли из-за того, что Федора начали контролировать еще строже, и он полностью погрузился в дела земные, то ли из-за того, что хоть капля чувств в нем осталась.
□□□□□□□□□□□□□□□
Гонимый ветром и дальними криками, оставшимися потому, что сделать все абсолютно тихо не получилось, ты бежал только лишь на эшафот; дальний блеск корабля давал тебе последнюю надежду выбраться и стоять перед Федором на коленях за свою оплошность. Долгие месяцы в его непонятном плане, последняя для тебя точка, попавшая на какого-то важного человека выводили тебя из себя настолько, что даже тихий шепот молитв не мог унять твой гнев. Казалось, раньше было лучше: по крайней мере, никто над тобою не властвовал. Взбежав на борт, когда за тобой уже поднималась лестница, ты не увидел никого; тишина обвалакивала смутно, прерываемая гулом отплывающих суден, а ты, запыхавшийся и изнеможденный, мелкими шагами пробирался по палубе, даже не разглядывая всю проносившуюся действительность.
С того момента, как достался тебе дневник, все еще хранившийся в твоем матрасе, и тогда, когда Гоголь рассказал тебе конечную цель Федора, ты понял, что ты должен был быть первым, кого Достоевский уничтожит на пути к избавлению от одаренных: ни разу еще не приходилось вам убивать эсперов, и все время занимались вы какими-то политиками и приближенными, которые сами давали себе самые высокие звания. Страха будто и не было: с самого юношества ты в один момент, не помня из-за чего, принял смерть как должное, не боясь отдать себя в руце Божия и, в какие-то определенные переломные моменты, даже ожидая того. Осведомленный ныне об изменившейся личности брата родного, чувствовавший с ним тесную душевную связь и связанный тонкой красной нитью, ты лишь дожидался своей участи, ровно как убиенный Авель, принимая то, как ты сам себя убеждал, с немыслемым благоговением пред тощей бледной рукой скрытой фигуры. Долгими часами, в самые, что ни на есть на свете, тихие вечера, рассматривал тебя Федор, не говоря ни слова; глаза его проходились по истощенному телу, цеплялись за каждый видимый шрам, но так и не притронулась его рука к твоему созданию. Он не смел позволить себе: грешный, томимый от собственного ума, он позволял себе тихое наблюдение, слишком часто задумываясь о тебе в редкие свободные минуты. За закрытыми глазами проносилась вся ушедшая юность, ногти снова грызлись, челюсть поджималась, но ни одна слеза так и не скатилась по щекам его.
Прекрасно замечавший вашу неразделенную печаль Гоголь, как бы то не было удивительно, позволял себе отвернуться, не вмешиваясь: оставшиеся в нем человеческие чувства рвались утешить хотя бы тебя, но завладевший его сознанием Дьявол диктовал не вмешиваться — он прекрасно знал, что сделал бы хуже. Обращаясь к Богу, который давно оставил его, Достоевский просил лишь об успокоении твоей пока живой души, не находя себе места и даже силы, дабы сказать тебе хоть что-то теплое. А ты, в руках сжимая потертый крест, отдалялся все дальше и дальше, скрашивая последние дни никому не интересными рассуждениями и странными развлечениями.
Ноги волочились, непослушные и медленные, пока ты, держась за живот, из которого после бега ручьями хлыстала кровь, держался за перила, дабы не упасть лицом на холодную поверхность. Жалкий, непослушный, ты не нашел порыва взвыть, жалея, что умрешь сам по себе, даже не от руки самопровозглашенного Бога. Завидя знакомый силуэт, неподвижно стоявший почти в конце палубы и смотрящий на тебя с непонятным сожалением, которого ты не разглядел, ты, взявши всю оставшуюся в тебе духовную энергию, зажал пальцы и бросился к нему: Достоевский поступил точно так же, раскрывая руки и подхватывая тебя.
— Обними меня, — проговорил ты слабым, надрывным голосом, тянясь к брату и ухватываясь за плечи его грязной шубы. Он молча подтянул тебя, и обнял, укладывая твою голову себе на плечо. — Я хотел умереть только от твоей руки, — заходясь в кашле, озвучил ты свою мечту неподвижной статуи демона.
— Планы поменялись, брат.
Впервые за долгие года такое доброе обращение, как будто бы даже теплое, ненаигранное, адресовалось тебе, совсем потерявшему дух и делавшему, казалось, последний вздох. Ты и не мог уповать на то, чтобы выжить: Федор тебе это упование подарил, как дар Божий.
— Ты станешь первым, кто войдет в мой новый мир. И даже не смей... — ты ухватился покрепче, не ощущая ног, а Федор загнулся, удерживая всеми силами, — умирать. Ты был для меня родным — родным и останешься.
Ты слабо улыбнулся, отгоняя охватывающий тебя сон, чувствуя слабый и холодный, но по-братски теплый поцелуй на затылке по растрепавшимся волосам. Солнце медленно заходило, а судно тронулось, битое морской пеной и отдававшее тихим стуком волн. Достоевский впервые принял в свою сердце любовь: и было то по завету Бога или по собственному желанию было известно лишь ему.