Изменилась
Примечание: очень многое накатилось в последнее время (экзамены, учеба, допы, проблемы со здоровьем), потому я выпала почти на два месяца. Попытаюсь вернуться в строй и не впасть в амебное состояние:) Следующая глава будет с гг мужчиной, как и просил один человек, которого мне не дает отметить ваттпад(( Глава получилась очень маленькой, за что извиняюсь заранее.
Персонажи: Дзено, Ацущи, Дазай.
Pov: возможно ли простить того, кто прощения не просит?
Дзено
Работа в военной полиции — явно не то, чего могла ожидать твоя консервативная семья от женщины, предназначение которой было предопределенно с момента рождения. Несмотря на все устои консервативного общества, ты решила осуществить свою месту то ли ради того, чтобы доказать собственную важность, то ли исключительно на зло всей огромной семье: смотря на людей, защищающих покой Японии и отдававших себя служению Родине, ты не могла не восхититься так, как не восхитился бы никто другой — и это стало твоей целью. Годы тайных тренировок, полное обучение самостоятельно, а главное мечта и цель сделали свое дело, превратив тебя в нечто большее, чем рядового солдата: это заметил лишь командир. Ты боялась идти в армию, боялась раскрыть свои цели перед семьей, мешкалась перед выбором, предстоящим тебе совсем скоро, и только такой человек, как Фукучи Очи, совершенно случайно встреченный тобою в аэропорту и заметивший твой дух: или он просто искал именно тебя: мог отметить тебя, как самого лучшего кандидата в его собиравшийся отряд. Ты стала последней из всего мира, кому он мог доверить тяжелую ношу — и ты согласилась без раздумий.
Определенно, будь у тебя возможность вернуться в прошлое, ты бы обдумала свое решение еще миллионы раз: и влияли на то не иньекции, влияющее на твое тело не самым лучшим образом, не волокита работы, над которой приходилось сидеть днями и ночами, пока всю ее спихивали на тебя, не тяжелые задания, бремя которых обязывало ответствености за весь мир — на то влиял лишь один человек. Не найдя ничего примеяательного, кроме некоторых черт характера и выдающихся физических способностей у всего отряда, на твое состояние влиял лишь один человек, который не мог не раздражать. Ты искренне не понимала, почему все относились к нему с почтенным спокойствием, не обращая особого внимания на колкости и едкие замечания, так и сквозившие из неумолкающего рта, и никто никогда не пытался его осадить так, как он того заслуживал: все лишь отмахивались, спихивая это на месть за слепоту, и совсем не пытались ему противоречить по-настоящему, лишь иногда парируя в ответ. Ты ненавидела его всем сердцем, замечая лишь то, что на тебе он отыгрывался более всего; то ли из-за твоего слегка мягкого характера в отношении врагов, которыми ты их не воспринимала, то ли из-за твоей, по его мнению, недостаточной преданности Японии: ни раз он подмечал, что ты самая первая перемечешься на другую сторону, ни разу не подумав. Ты, казалось, не уставала с ним бороться, постоянно споря, делая это как можно искуснее, иногда лишь срываясь на настоящую агрессию и дерясь с ним; удовольствия доставлял факт, что в половине случаев ты выигрывала, несмотря на его прекрасное ощущение пространства и движения. Как только ты жаловалась командиру или кому бы то ни было из отряда, парень сразу цеплялся за это, рассуждая о тебе как о собаке, которая ничего не стоит без своих ветренных хозяев: от этого хотелось раздробить ему череп.
— Дзено, заткнись. Ты можешь помолчать хоть минуту? — постепенно ты переходила на раздражение, не желая в очередной раз выслушивать слова о своих медлительности и мягкотелости. Дзено улыбнулся.
— Никак не могу привыкнуть к тому, что не имею права тебя пытать. Поверь, была бы ты по другую сторону, я бы... — и вновь он пустился в рассказы о своих желаниях, более не вызывая у тебя привычных дрожи и холодности: это стало еженедельной рутиной, и иногда тебе даже интересно было узнать, что он придумает на этот раз; на удивление, каждый раз его способы были новыми, будто в беловолосой голове хранилась кладезь невероятных идей. — Как на это смотришь?
— Ты не смотришь. — Неожиданная шутка, коих у тебя было в недостатке, вылетела так неожиданно, что на шутку была совсем не похожа, а занесенная около недавно зажившей ноги катана подтверждала твои мысли. Отскочив и чуть не завалившись на бок под тяжестью украденного оружия, которое пришлось нести в одиночку: недолгого напарника невозможно было бы заставить даже под дулом пистолета: ты перекрестилась и зашагала быстрее, не желая впускать в свою голову поток информации от возмущенного то ли военного, то ли преступника: на второй вариант он походил более.
Без сомнения, Дзено делал это лишь для непонятного успокоения своей души, не думая о последствиях: и даже если бы ты окончательно довела саму себя до непоправимых последствий, ему было бы абсолютно все равно. Ты никогда не понимала, почему такой, как он, смог устроиться на служение государству; без сомнений, его силу и находчивость опровергнуть было невозможно, но все остальные факторы слишком сильно перекрывали эти два. Но такой вопрос задавать и командиру, и остальным членам команды было бессмысленно: командир разводил руками, не желая выдавать свой маленький секрет, остальные просто отводили взгляд в сторону, будто на секунду задумываясь, и тут же обозначая, что им без разницы на его характер, пока он полезен: в любом случае, Теруко могла посоревноваться с ним за звание самой раздражающей ищейки, а Тетте, со своей непоколебимой холодной завесой, вполне присоединялся ко всему этому балагану.
Ты часто вычитывала, что некоторые мужчины проявляли так чувства, что с характером Дзено было бы вполне логично; он никогда не выражал истинные намерения то ли из-за неумения, то ли из-за нежеления; но надеяться на такое было просто-напросто глупо. Сайгику из-за своей надменности никогда бы не обратил на тебя внимания, не наполненного едкостью и щепоткой ненависти, а ты старалась не привлекать никакого его внимания, чтобы прожить хотя бы один день в спокойствии, но, увы, такого никогда не получалось. Складывалось ощущения, что Сайгику цеплял именно тебя, задевал за то больное, что мельком видел в незаинтернсовавшей его биографии тебя, как боевоей единице, будто всегда хотел он посмотреть на всплеск твоих возмущений; через время заметив, что никто более такой бурной реакции не выражает, ты немного приутихла, но даже это Дзено не остановило — он всегда бился о стены глыб, ни на секунду не остановившись.
Конечно, ты понимала, что уйти — позор, но по-другому поступить ты не могла. Только получив приказ о перечислении тебя в подразделение около правительства, стоявшее на одном уровне с ищейками, ты, не задумываясь о прожитых днях и полученных воспоминаниях, в большинстве негативных из-за Сайгику, сразу же бросилась в путь, ни с кем не прощаясь и причины не объясняя. В силу несформированного стержня, юности духа ты бы не смогла более работать с той продуктивностью, на какую рассчитывал Фукучи, и все вокруг начинало тебя подавлять. Тебе было все равно, что тебя найдут предателем, что позже никогда не примут обратно: ты бесхребетно отдала свое место Дзено, и на том была довольна.
◇◇◇◇◇◇◇◇◇◇◇◇
Несколько лет пролетали, как умиротворенные мгновения: может ты и потеряла прежнюю хватку, не учавствуя в стольких количествах битв и утопая в бумажной волоките, но, предав свою детскую мечту, ты нашла в этом больше удовлетворения, чем в нескончаемых боях. Самое главное — больше не было назойливого пятна, пястрившего перед глазами день и ночь, которое так и норовило выпустить собственную неудовлетворенность на ту, которая намного меньше была научена жизни. Спокойность, тянувшая в привычную для высокопоставленных, выбивших себе путь, жизнь, утягивала все глубже, моментами давая о себе знать в распустившихся мыщцах и ослабленных мыслях, толкавших на то, чего ты бы в прошлой жизни никогда бы не осмелилась сделать. Размеренный темп, ничем не омраченные и позволявший даже уделять иногда весь день на распитие чаев и напитков покрепче, перестал казаться редким моментом, который все никак не удавалось ухватить в водовороте прежней жизни. И ничего не должно было этот покой нарушать.
— Да уж, и правда древность, — раздался до боли знакомый голос за спиной, пока ты с интересом разглядывала поставленную за специальные стекла катану, пережившую несколько столетий твоих предков и являющуюся одним из сильнейших оружий в современном мире. Не хотелось даже оборачиваться, чтобы вновь не услышать насмешку от того, кто тебя даже не видел. — Скоро ты вместе с ней лежать будешь. Хотя, не думаю, что ты когда-нибудь станешь легендой. — Все же, избежать искрометного юмора не удалось.
— А ты уже легенда?
— Суди сама.
Конечно, предположение о том, что Дзено пролетел через всю Японию, в самую закрытую ее часть, лишь бы вновь поиздеваться над тобой, было глупым, но даже по другой причине он бы такого веселья не упустил. Ты не считала, сколько прошло времени с вашей последней встречи, не учитывая сложившиеся сейчас обстоятельства: может, четыре года, может, и целых шесть. Следить хоть за чем-то в твоем положении было бессмысленно: все равно не уследишь.
Однако же, теперь и ты имела преимущество, прекрасно осведомленная о прежних проделках невинного на вид Дзено, совсем не проходившего специального обучения. Казалось, его тело без всяких инъекций было создано для тяжелых миссий. Сейчас и ты могла давить ему на больное; хотя, казалось, больного у него нет, и все события он принимаео за условность судьбы; рассуждпя о всех его действиях в преступной, ныне не существующей организации. Парень всегда вел себя слишком жестоко, превосходя даже Теруко, которая не упускала шанса мучать преступников подольше; но именно Сайгику выжимал все до последнегл, после своих допросов и ухищрений оставляя лишь безвольное тело.
— Легендой не станет тот, кто сам был преступником, — начала ты свою тираду, медленно ступая по скрипящему деревянному полу, сложенному из темных досок: самая дальная резиденция всегда была самой древней, потому ее всегда пытались оставить в первозданном старояпонском стиле. Дзено усмехнулся, следуя за тобой по удаляющемуся звуку шагов. — И только не начинай выводить меня на эмоции. Сейчас я прекрасно понимаю твои подтексты.
— Со своим уровнем интеллекта вряд ли понимаешь, — заключил Дзено, крутя пальцами около виска. Ты закатила глаза, поправляя катану на поясе: Дзено, все еще следуя за тобой, попутно положил руку на ремень, не позволяя тебе дотянуться до оружия, ведь использовать свой дар слишком часто привычки не имел.
— Зачем ты здесь?
— Пережидаем до лучшего момента, пока вы и пальцем не двигаете.
Спрашивать все равно смысла не было: он бы явно нормально не ответил. Ты молилась всем богам лишь бы встретить Тэтте, на которого Сайгику хоть на короткое время, но переключиться и даст тебе собраться с мыслями: ты надеялась больше не встретить его, по крайней мере, до конца недолгой жизни. Было прозрачно ясно, что Дзено плевать на тебя так же, как и тебе на него, но не мог он удержаться от того, чтобы в очередной подразнить тебя не столько из-за своей сучьей натуры, сколь из обычной скуки, которую разбавляли пытки заключенных и погоня за Агенством, которое им и так не удалось поймать за несколько месяцев: над этим ты и смеялась недавно, уповая, чтобы это дело не передали вашему отряду — вы уж точно не справитесь и за год.
— Что ж, раз мы не закончили в прошлый раз, мы продолжим говорить о том, насколько ты...
Сайгику нашел себе веселье на ближайшие пару месяцев.
Ацущи
Не мог ребенок смотреть на твои глаза, пожирающие его, полные отчаяния и невысказанной ненависти — но что мог он делать? Сам беспомощный, безвольный и бесхребетный, Накаджима не мог ничего, кроме как стоять, смотреть и убегать, когда предоставлялась возможность вырваться из лап старших детей. За все его действия получала именно ты, девочка его же возраста, живущая с ним в одной комнате и разделявшая с ним скудный обед, вовсе не по своей воле, а по прихоти управляющих. Думая, что всю свою жизнь, от рождения и до сегодняшнего дня, ты провела в детском доме, ты вовсе не удивлялась, когда били тебя толпой и головой окунали во всевозможные жидкости, чаще биологического происхождения: из-за врожденных инстинктов понимала ты, что против толпы один твой хилый кулачок, изнеможденный недоеданием и бессоницей, только усугубит твое положение. А Ацущи, мальчик с неровной стрижкой и выпирающими ребрами, выглядел моментами еще хуже, чем ты, смеша наоборот, а не пугая. Впрочем, помощи ждать от него было бессмысленно, но это не отменяло факта того, что затаила ты на него животную обиду.
Глухой удар пришелся по впалой щеке, пока ты под костяшками чувствовала твердые скулы и отдаленные признаки наличия зубов; Накаджима упал на спину, тут же прикрываясь и отползая в самый угол маленькой комнаты, примерно десяти квадратных сантиметров, заставленных двуспальной кроватью и тумбочкой, в которой ты прятала сворованную еду. Ты раздраженно вздохнула, закрывая лицо руками и не желая видеть того, что ты только что сделала — уподобилась обидчикам. Не передать словами, как он тебя раздражал в одно время, и как нравился тебе в другое: бездействующий, без силы воли, он все равно был единственным, кому ты могла рассказать хоть малую, но значимую часть своих переживаний. Он слушал молча, не перебивая, и иногде тебе виделось, что разговариваешь ты со стенкой, но и то было лучше, чем в одиночестве, при свете слабой свечи, пересказывать это пустоте. Ты была уверена, что ваши пути рано или поздно разойдутся: либо уйдешь ты, либо он: но даже так, тебе хотелось подольше держать его подле себя, в глубине души тая призрачную надежду на мнимую поддержку.
Даже когда ты влезала за него в драки, ты после долго жалела о своих действиях, ведомая мгновенным чувством, а не долгим расчетом на будущее. Накаджима никогда бы, даже если бы его заставили, не смог поднять на кого-то руку; то ли влияла его натура, то ли давление общества, которое вынуждало его становиться сильнее, но он не мог. Пойдя по другому пути, ты спокойно адаптировалась ко всем условиям и думалось тебе, что каждый раз ты не менялась и не притворялась, а открывала новую грань своей души, скрытую когда-то и найденную в мгновении.
◇◇◇◇◇◇◇◇◇◇◇◇
Нельзя было описать твоего удивления, когда Дазая, вопреки всему, спасла не ты, а какой-то оборванный мальчишка, в котором четко прослеживались те черты, которые ты так яро ненавидела. Удивилась ты в первую очередь его первой храбрости: он так шустро кинулся в воду за тем, кто сам туда прыгнул, что такая ситуация вызывала у тебя проблески забытого смеха. Поправив рубашку и спустившись к воде, ты наблюдала привычные обтянутые кожой кости на его сгорбленной спине и те едкие жалостливые глаза, которые в прошлом иногда хотелось вырвать; должно быть, он узнал тебя не сразу, сначала присматриваясь, со всем своим смущением, а после со всей скоростью поднимаясь, вставая во весь рост, пока Осаму отхлебывался от болотной на вкус воды. Куникида, поспешно пришедший, начал тут же отчитывать детектива, не обращая внимания на воцарившееся молчание между сиротами.
Спустя некоторое время, которое ты проводила в наблюдении за повзрослевшим знакомым: подходить он к тебе боялся: и после легкого экзамена, его решено было взять в детективное агенство — к твоему собственному удивлению, он, с течением времени, возмужал и стал смелее, теперь без раздумий защищая тех, кто сам того не мог. Безусловно, в тебе таилась обида на то бездейство, которым он не брезговал совсем недавно: но даже так, не могла ты не отметить, что сейчас ему было безумно стыдно. Ацущи угнетал факт, что сам он никак не мог сделать первый шаг, а ты его нарочно избегала, совсем не изменившись и не привыкши прощать людей; все же, по наставлению Рампо, Накаджима себя пересилил.
— Ты специально ходишь за мной? — обернулась ты, громко топнув ногой о каменную плитку метро. На удивление, разразилась тишина, не нарушаемая гомоном спешащего народа. Накаджима остановился, отводя взгляд.
— Я хотел извиниться.
— Извиниться за те несколько лет, что ты смотрел, как меня избивают? — Ты выдавила наигранную ухмылку, смотря прямо в его душу. В его сердце что-то четко отбивало удары. — То, что ты слабак — не оправдание. Я терпела удары за тебя, а ты ни разу не сделал и шага.
Сейчас Ацущи бы сделал все тысячи шагов, чтобы заступиться за любую живую душу — но его помощь нужна была тогда. Отчаянно выдохнув, он подходил все ближе и ближе, пока ты следила за его неровной поступью. Вдалеке послышался свист приближающегося состава.
— Я готов искупить свою вину, если...если тебе это все же нужно. — На твое удивление, он встал на колени. — Простишь?
Ты шумно выдохнула: Дазай учил тебя прощению, а ты всегда слушалась его советов.
— Прощаю.
Дазай
Говорили, что чтобы попасть в немилость к Осаму, нужно было перейти дорогу Мафии: по твоему опыту, достаточно было родиться. Безвольная и верная, как собака, ты слепо подчинялась всем приказам вышестоящих и управленцев, не имея сил перебороть главный страх человека — смерть, и то раздражало Осаму больше всего. Казалось, всю осознанную жизнь он только и стремился, что попасть к проотцам, а причины такого поведения не были известны даже самым близким его друзтям, потому многие Дазая опасались: человек, имеющий желание умереть каждую секунду, морально не имел жалости к жизням других. И как только тебя зачислили в многочисленный отряд по охране Дазая, в частности от его собственных рук, ты не смогла двинуть языком для отказа: единственным вариантом было оставаться настолько тихой, насколько то возможно, и закрывать глаза на все его преступления, не пытаясь строить из себя справедливого героя. В общем, это получалось прекрасно: молчаливая, сразу исполняющая приказы и не говорящая и слова против воли руководителя — идеальное мясо для заискивающих глаз мафиози. Однако же, к всеобщему удивлению, тебе он уделял особое внимание, таская повсюду и каждую минуту самоутверждаясь за твой счет и личный, и материальный: ты не могла сосчитать, сколько денег тратила ежедневно на мимолетные желания Осаму, о которых он через день и не вспомнит. Даже твоя собственная небольшая комната, которую ты на последние деньги снимала в самом дешевом общежитии Японии, уже была усеяна бинтами, которыми ты ежедневно перевязывала саму себя, искалеченную после очередных веселых для него самого игр Дазая.
Но всем было плевать: за твою жизнь никто не держался, и, хоть ты прекрасно исполняла любую работу сверхурочно, улаживая все возможные конфликты Осаму с другими, конечно, только с его позволения, если бы твой руководитель тебя убил, никто бы не удивился: подобное случалось слишком часто, даже после безуспешных лекций Босса, чтобы кто-то пытался остановить Дазая. Ты, ведомая натурой, никогда не понимала подобной жестокость к тем, кто поддерживал общие идеи: и ты была уверена, что Дазай не побоялся бы поднять рукк на тех, кого он с натяжкой называл друзьями. Даже Ода, прославленный тем, что никогда не убивал, со смирением закрывал глаза на Осаму, который в егл же присутствии спокойно поднииал на тебя руку и донимал всеми возможными оскорблениями, какие только мог выдумать больной разум. Ты с презрением смотрела на Акутагаву, который терпел в разы меньше тебя, будучи сильнее, и точно так же молчал в сторону Дазая, который не обладал выдающейся способностью. Ты надеялась, что появится тот, кто сможет пойти против тирана — и он появился, но явно не к счастью для тебя.
Чуя, сразу заметивший, как Осаму срывается на тебя за каждую неудачу, сначала закатывал глаза, думая, что ты настолько дерзка, что сама же это и затеваешь: но, поняв, что ты не можешь вымолвить и слова, сгибаясь от очередного удара в живот, Накахара стал тем, кто впервые встал на твою сторону. Отчасти, его душа не была настолько озлоблена, тая в себе хоть какое-то подобие праведника, потому он, обзаведшись положением завидным, тут же просил к Мори о переводе тебя под его командование: особой официальной причины на то не было, но Огай, давно знавший о твоей участи, и проявивший хоть каплю жалости: в частности, из-за того что просил о тебе член Комитета: махнул рукой, разрешая забрать тебя под свое крыло. Значительный вес имел тот факт, что ты обладала какой никакой способностью, из-за чего тебя можно было бы использовать в качестве чего-то большего, чем простого секретаря: но, услышав о том, что тебя могут перевести под начальство Акутагавы, продолжавшего дело Дазая, Чуя дал свой четкий и резкий отказ. Все смирились, не особо обращая внимание на даный инцидент. Но не Дазай.
— Что, пес оказался не настолько верный? — услышала ты до боли в костях знакомый, распевающий и картавый голос, а за ним и шаги, становившиеся все ближе и ближе. Ты понимала: побежишь — тебя пристрелят, останешься на месте — изобьют. — Мои псы никогда не сбегают. Либо со мной до конца, либо ниже уровня моря в Йокогаме. — Ты четко чувствовала, что на его лице расплывается привычная едкая улыбка, а за ней следует тихая перезарядка.
— Я секретарь Чуи, а не Ваш, — впервые заявила ты, подав слабый голос: Накахара в жизни не заступится за тебя лично. А ты сейчас была наедине с тем, кого боялась и уважала больше всего в жизни.
— Накахара никогда не даст тебе той защиты, которую давал я, и...
— Вы не смогли защитить меня от себя самого, — перебила ты его, пытаясь отойти на то расстояние, которое только было возможно в маленьком проходе между домами: в темноте черты его лица, наполовину закрытые бинтами, расплывались, не давая четкой картины — но в твоей голове они отпечатались настолько, что свет был не нужен. Юноша тихо засмеялся, потирая руки, явно готовясь к односторонней драке; ты же попыталась максимально тихо призвать своб способность, зная, что против Дазая она бесполезна. Тут же ты оставила все попытки, как почувствовала прикосновение к челюсти: кто-то схватил тебя сзади, отправляя в сон одним ударом приклада.
◇◇◇◇◇◇◇◇◇◇◇◇◇◇◇◇
Дазай явно не скупился на методы, заперевшись с тобой в одном из мотелей Мафии: и хоть никогда он не проявлял особого сексуального желания, сейчас он решил отыграться за мимолетную обиду. Ты ударила по его самолюбию, посмев сбежать с его оплота ненависти — и Осаму не мог простить такого нахальства. Он хотел почувствовать высшую степень унижения, какую только мог перенести человек, хоть и додумался не делать того публично, опасаясь за собственную безопасность. Ему не хотелось убивать тебя вовсе: все же, парень надеялся, что когда-то сможет забрать тебя обратно, лишь бы повторять такое почаще: но никак не мог он остановиться, когда видел беззвучные слезы, стекавшие на грязное белье. Ты, совсем еще юная, даже не сравнявшаясь возрастом с Дазаем, не хотела отдавать свою чистоту такому мерзкому существу, как он, но судьба видимо решила иначе; единственное, что оставалось — смириться и не думать о времени, так медленно текшим в сыром пространстве. Более всего напрягала тишина, прерываемая лишь его редкими фразами о твоих недостатках и звуком далеких машин, так редко проезжавших по окраинам Йокогамы. Даже охраняющие вас мафиози, казалось, разбежались по темным углам, лишь бы не столкнуться с гневом начальника, когда тот закончит все свои ухищрения. Ты яро верила в то, что психика всегда стирает самые плохие воспоминания, но на утро, трясясь около раковины и выплевывая остатки крови, совсем обнаженная, ты не могла посмотреть в расколотое зеркало без рвотного рефлекса.
Дазай отпустил тебя без колебаний, не позаботившись о твоем внешнем виде, буквально выталкивая тебя на обозрение немногочисленным прохожим: еле доползая до дома, почти через всю Йокогаму, ты без сил завалилась на остывшую кровать, беззвучно плача и слушая противную музыку, доносившуюся из соседней комнаты. Осаму продолжал следовать за тобой повсюду, будто специально театрально сцепливаясь с Чуей и служа тебе напоминанием самой худшей ночи в твоей жизни. Его не волновало, что после этого ты не могла трогать собственное тело, полностью погрузившись в работу и практически ни с кем не общаясь, лишь односложно отвечая на вопросы Чуи и докладывая ему о сложившихся обстоятельствах. Ты никому не рассказывала, да и рассказать было некому. Подобный позор был свеж только в твоей памяти до конца жизни.
После побега Дазая в Агенство, пока тот максимально пытался притворяться хорошим человеком и исправить свою карму, ты следовала за Чуей, каждый раз опуская глаза в пол. Ты не верила, что Дазай хоть как-то изменился, да и его извинения, спустя долгие пять лет, тебе были не нужны: слова, произнесенные без какой-либо искренности вырвались из его уст лишь однажды, пока вы остались наедине. Ты же перезарядила пистолет, направляя прямо ему в несуществующее сердце: подоспевший Ацущи чуть не вступил с тобою в драку. И вновь Дазай Осаму стал победителем.