Coraline
Примечание: лмао, хотела написать про нарк, по итогу написала мистику()
Персонаж: Ацущи
Ты не могла свыкнуться с мыслью, что в месте, где каждый из нового поколения имел хоть какой-то дар, ты была полностью бесполезна: маленькая деревня на окраине самого маленького острова Японии, почти у самой кромки моря, не дарила ничего, кроме скуки и постоянной тоски. Частые туманы погружали в размышления все сильнее, отчего становилось тошно от самой себя. Родители, несомненно, поддавались обществу сильнее, чем ты могла подумать; все родственники стали такими же, когда даже к десятилетию за тобой не наблюдалось никаких особенных способностей. Маленькая комната, выделенная специально для тебя, вдали от сестры: все считали, что ты могла оказать дурное влияние на старшую: была обустроенна только лишь для того, чтобы ты не спала на полу и усиленно развивала единственное, что тебе досталось от природы — ум. Ты не блистала физическими характеристиками, не выделялась смелым характером и твердостью духа, незаметна была на фоне других твоих ровесниц: в первую очередь отец корил мать, во вторую мать тебя, а в третью ты себя. Постоянно обращаясь к незримым богам, чей голос ты иногда слышала во время молитв: а может, то был твой собственный разум: ты умоляла одарить тебя хотя бы самой промтой способностью — отвечал тебе мелкий дождь за окном, возвышавшимся к неустойчивому потолку деревенского дома. Несколько раз в неделю, когда хоть кто-то вспоминал о тебе, приходила сестра: чаще всего только чтобы принести еду и уйти так быстро, как только она сможет, молча и не отвечая на твои попытки заговорить с ней — родительские угрозы работали.
Единственным существом, с которым ты хоть и с трудностью, но нашла общий язык, был Накаджима Ацущи — парень с другого конца деревни, который, наслушавшись рассказов о бездарной девчонке, чуть ли не каждое утро, перед работой по хозяйству, приходил под окно твоей комнаты: выделялось оно слишком сильно на фоне красивого дома: и долго всматривался, выдавая блеск печальных глаз и ту жалость, которую ты не получила бы никогда в жизни. Пытаясь быть незаметной, ты подпрыгивала к окну, лишь немного высовываясь в открытую раму и рассматривая незванного гостя: зависть пожирала тебя с головой, когда ты видела, что он, обращаясь маленьким тигром, как только заслыхивал тяжелый топот отца по коридорам, сбегал по выложенным камням к темным переулкам меж близко поставленных домов с маленькими будками для живности: иногда даже, повинуясь животной натуре, он мог быстро прихватить какую-нибудь курицу с участка твоего соседа, легко перекусывая ей шейные позвонки — ты со всей желчью восхищалась его звериной силе. С твоей стороны ты не могла назвать это дружбой: вынужденной мерой побега от надоевшей с детства реальности. Началось все с того момента, как он, забравшись в истинной форме по выступавшим из дома кирпичам, устроился подле оконной рамы, свисая на одном лишь хвосте; ты в страхе забилась в другой угол комнаты, не желая разговаривать хоть с кем-то, кто был таким же одаренным, как все вокруг. В первый раз он лишь что-то бессвязно рычал: видимо, пыталмя привлечь твое не обращенное к нему внимание: а после уже, предварительно засунув лапу в проем между окном и стеной, на что ты призрачно кивнула, залез вовнутрь, обращаясь в человека и вставая на колени, склонив голову: тогда ты впервые познала, что такое уважение.
Ацущи не мог объяснить, почеиу захотел с тобою познакомиться: по большей части ему, конечно, было тебя жаль, на что ты закатывала глаза, говоря, что жалость тебе не нужна; по меньшей мере, он хотел вживую увидеть ту, которую описывают как проклятье для деревни. Конечно, намного логичнее было бы называть проклятьями одаренных: некоторые из них были и вовсе устрашающими до жути: однако, тебе не повезло появиться на свет именно здесь. Накаджима и сам испытывал гнет со стороны родителей, будучи по натуре способности и нраву сильнее всех остальных детей и подростков, но в глубине себя прекрасно понимал, что с твоими страданиями это не сравниться. Первые несколько встреч вы даже не смели друг с другом подолге разговаривать: перекидываясь несколькими фразами, исходившими в большинстве от тигра, вы принимали внутри себя тишину, привыкая к странному обществу друг друга. На твое счастье, в крыло дома, куда определили тебя по несчастной судьбе, никто никогда не заходил спонтанно, из простого желания оказаться рядом, потому Накаджима мог часами находиться у тебя; в любом случае, если бы тебя убили, ты была бы только счастлива пасть от руки Бога.
Вскоре он начал понемногу рассказывать о том, что происходило в том мире, в который спускалась ты изредка, только для выполнения данных тебе поручений, большую часть своей жизни проводя за книгами и размышлениями. Ацущи был безума от общества, ты — сходила с ума от него же. Накаджима наслаждался всем, что видел, ощущал каждый свой шаг по дарованной ему земле, принимал для себя окружение: ты все это отвергала. По твоему мнению он был на вершине всего вашего бренного мира, ровно как и остальные одаренные, пока ты, скрывшись в тени, с завистью следила за их текущей по краям жизни; ты довольствовалась тем обрывком событий, который находила днями в окне. Ацущи изредка заговаривал о своей семье, даже если ты его настойчиво упрашивала: уводил темы, делясь лишь некоторыми отрывками совместной жизни и в данном вопросе предпочитая слушать твои длинные монологи о несправедливом к тебе отношении по факту рождения. Он нередко говорил о том, что за пределами вашей провинции, в которой по непонятным причинам слишком большой процент рождения детей с дарами: ты в него не входила: есть множество мест, где к тебе относились бы точно так же, как и к обычному человеку, будь у тебя способность или нет — это не играло роли в остальной части Японии, в которую ты никогда в жизни не смогла бы вырваться, если только тебя не выгонят.
Ацущи из собственных благих побуждений начал показывать тебе мир за пределами темной комнаты в обветшалом крыле здания. Все то, что видела ты чаще лишь на картинах в покрытых пылью книгах, представало перед тобой теперь совершенно в другом свете: настоящее, живое, дышащее. Каждое прикосновение к чему-то, что могло ответить тебе даже легким колыханием взамен безмолвия камня, приносило то удовольствие, которое невозможно было получить за чтением одинаковых книг. Не сказать, что тебя насильно заставляли закрываться от мира: конечно, твое появление считалось позором, но по большей части о тебе старались не вспоминать, не относя к части семьи: но и сама ты не горела желанием появляться там, где тебя не ждали. Накаджима не наседал, ставя твои желания превыше своих во всех этих ситуациях; просто следовал за тобой, ведя местами, куда обычно никто не захаживал, дабы ты чувствовала себч свободнее и спокойнее. Про твои недолгие побеги никто не знал, что было тебе на руку — не хотелось в очередной раз выслушивать лекцию про то, как ты должна была вести себя в обществе. Даже в те редкие моменты, когда приходилось тебе ходить за продуктами или, по собственной инициативе, за книгами, ты старательно прятала все свое тело и лицо, чтобы ненароком не наткнуться на недоброжелателей.
Ты никогда не думала о том, что кроется за пределами деревни: а крылся там целый мир. Именно с Ацущи, который представал в роли твоего тайного проводника, ты могла насладиться девственной природой в привычной тишине, нарушаемой далекими отголосками звериных голосов и завыванием ветра; Накаджима точно повторял твои действия, по своей натуре имея крепкую связь со всем живым, но при том пытаясь не нарушать твой столь редкий покой. Высокие кроны старых деревьев, которым скоро предстояло уйти на покой, сменяясь новым поколением, по твоему мнению скрывали тебя от глаз гневливого Бога, который точно наслал проклятие именно на тебя: казалась неправильной связь бездарной с одаренным; полупрозрачный туман, наоборот, оставлял в омуте от любопытных глаз случайных прохожих, которые по воле случая могли наткнуться на такой странный дуэт: ты была уверенна в том, что от этого у Ацущи будут проблемы. В любом случае, не делился он с тобою многим, что происходило в отношении с его сверстниками, но думалось тебе, что такой, как он, не мог быть подвержен травли в первую очередь из-за своей силы, которая, при желании владеющего, могла поставить на колени кого угодно — тебе, несомненно, хотелось того же.
○○○○○○○○○○○○○○○○
Переворачивая очередную пыльную страницу, ты с интересом вчитывалась в выведнные машинкой небрежные строчки найденной на самой дальней полке книги: обозначалось, что все появившиеся дары исходили от Бога, который, уставши смотреть на страдания детей своих, наделил их силой, которая могла бы защитить всех от гнета: не понимала ты, почему тогда не думал Он о том, что общество разделится на две группы, каждая из которых с остервенением первобытных будет защищать свои собственные интересы. Моментами приходила мысль, что все это была иллюзия от самих же одаренных, дабы для своих последователей выставить мощь в ключе светлом и праведном, дабы большее количество непросвященных следовало своим слепым инстинктам и истинным желаниям, не задумываясь о нормах морали и благих целях; в любои случае, ты к этой избранной группе не относилась, потому тебе не было до сего никакого дела, и проявляла ты лишь чистый философский интерес. По обычаю, ты встала рано, чувствуя приятную боль от голода на стенках животу и пустоту во рту: спустя несколько лет подобного режима ощущения не приносили более дискомфорта. К чтению могла ты приступить только после рутинных действия: небольшой уборки, омовения и переодевания, в каждом из которых предпочитала ты выверенную точность и некоторую ритуальность: убиралась ты всегда быстро, омывалась долго, переодевалась смутно, не задумываясь о надетой на тебе одежде, которую видела только ты сама и при желании могла ходить абсолютно голой: вряд ли твое несформированное еще подростковое тело могло в ком-то разжечь животный интерес. Хмуря брови и вновь и вновь возвращаясь к одной и той же строчке, суть которой ты все никак не могла уловить, про первый случай проявления дара, ты услышала легкий скрежет по оконной раме: и ты знала, кто пришел.
Приоткрыв окно, впустила ты в свою комнату вместе с легким дуновением ветра уже подросший комок шерсти, который, быстро оттряхнувшись, предстал перед тобой уже юношей: с первого вашего знакомства прошло около двух лет, а тела развивались быстро, как и положено было по норме, хоть и из-за недоедания ты выглядела немного моложе, чем должна была в свою эпоху. Ацущи обернулся с привычной ему легкой полуулыбкой, пока ты, специально не поворачиваясь к нему, больше в шутку, нежели в пренебрежение, рассматривала вновь затянутые туманом маленькие дома, расположившиеся у подножия склона, на котором стоял не принадлежащий тебе дом. Он выдохнул, усаживаясь на пол после долгой пробежки по каменым склонам в привычной ему форме.
— Я видел замечательное место поблизости, где ты еще не была. Может...посмотрим? — отчего-то Накаджима в последнее время смел проявлять в твоем присутсвии смущение, не подобающее в дружеских отношениях: впрочем, он, как мог, искусно прятал его, из-за чего ты подобного не замечала — или не хотела замечать.
— А как же «Природа Дара и его влияние»? — Ты улыбнулась, вспоминая о книге, которую Накаджима принес тебе около года назад и о которой ты благополучно забыла, отставив в самый дальний угол, но именно сейчас интерес к ней возрос по неизвестным юноше причинам. — Знаешь, там есть очень интересное примечание.. — ты устроилась около него, подсаживаясь поближе, из-за чего его все еще торчаший хвост дернулся в сторону, закрывая его бедра. — «Любой дар идет от Бога и любой дар используется в целях, что приносят исполняющему удовольствие». Тогда в чем твое удовольствие, Ацу?
Ты привыкла называть его сокращенно, считая, что на полную форму его имени и фамилии у тебя уходит слишком много энергии и времени; все же, время ты берегла, как ничто прочее. Накаджима привык, но все еще иногда смеялся с нее, надеясь, что она осталась в далеком прошлои, когда оба вы были еще совсем не обучены жизни; Ацущи и сам начал перенимать некоторые твои довольно взрослые суждения, находя в них чистую, неприкрытую ложью правду, которую он либо не хотел, либо не мог в силу своего характера признать. Ацущи, подумав несколько секунд, предложил весьма взвешенное предложение, от которого ты, даже если бы вновь погрузилась в свою апатию, не смогла бы отказаться:
— У тебя впереди целая вечность, чтобы прочитать ее.
Ты повела плечом.
— Не думаю, что доживу даже до тридцати.
Изморозь еще сохранялась, покрывая инеем самые дальние, заросшие другими своими собратьями растения, но приближение конца зимы уже давно давало о себе знать в южном округе: на удивление, Накаджима усиленно следил за тобою, не отпуская одну приближаться к воде, которая постепенно оттаивала, показывая силы своего течения, пытаясь отговорить от желания залезть на каменные стены, которые все еще были скользкими от недавних морозов, и умоляя тебя не ходить к храму, который привыкла ты посещать каждую неделю, когда никто не осмелился бы даже пытаться к нему подняться. Ацущи делал все это с той нежностью и мягкостью, которая была ему присуща, и находил в тебе свое отражение, хотя в тебе то больше была слабость и мягкотелость, чем искреннее желание быть всем полезной. Храм же, возвышавшийся на несколько сотен метров над землей, к которому вела непростая лестница, был больше похож на обычное место для быстрой молитвы, которой уповались все те, на кого взглянул Бог: ты приходила сюда лишь для того, чтобы вновь понять свою никчемность. В мыслях и воспитании ты понимала, что не имела право оскорблять того, кто вообще позволил тебе жить — но и такую жизнь ты не хотела. Всегда, когда замечали твой путь к храму: а выходить в свет, на удивление, ты стала чаще: никто более не направлялся туда, даже если собирался, потому лишь, что не хотели нарекать на себя гнев Господня, свято веруя, что ты оскорбишь святое место: видя тебя уже на подходе, люди быстро завершали свои молитвы и уходили при самой первой возможности, не желая оставаться на одной площадке с той, которая единственная из нескольких десятков детей нового поколения чести высшего взгляда не удостоилась.
Ты Ацущи послушала: все же, именно сегодня устравилось известное всем богослужение, на котором присутствовали, по обычаю, все одаренные; именно ради тебя, а может из личных побуждений, которыми он не делился, Накаджима их намеренно пропускал, не боясь навязанного божьего гнева. Единственное, чего вы могли удостоиться, находясь вдвоем — с уповением слушать произносившиеся речи, которые были такими громкими, что слышно их было у самого подножия, и внимать аккуратно брошенным словам главного управляющего храмам, мысли которого, кажется, из раза в раз были одни и те же: думалось, что это заученный, но немного перефразированный со временем текст, которому повелевались все, не вдумываясь в смысл, потому как важно было лишь принести выученную годами присягу Тому, кто о своем существовании никогда не рассказывал. В книгах уделялась Ему большая почесть, которой ты противилась: непонятно было, почему возносили Его, а не детей Его, кто со временем перестроил этот мир под себя. Их поначала боялись — со временем им кланялись.
Ты никогда не была приверженцем классового отличия, но в твоих реалиях по-другому было не выжить; много ты читала про то, что в развитых частях Родины относились к ним так же, как и к другим, обычным, но именно в твоем обществе их возносили. Возможно, так было потому, что вносили они большой вклад в продолжение жизнедеятельности забытой всеми деревнями, а возможно и по другой причине, о которой ты могла лишь догадываться — страх перед силой.
— Тебе интересно? — спросил Накаджима, в который раз поглядывая за спину на лестницу, которая вела к просвященному месту: ты повела плечом, не зная, что ответить. Все это было настолько обыденно, что поселилось на корме разума, мысленно относя тебя к высшей группе. — Ну, просто, может, тебе надоели все эти его речи... — Накаджима поспешно закрыл рот рукой, боясь гнева. Ты призрачно улыбнулась, понимая, что он не до конца избавился от вбитых ему в голову принципов.
— Мне интересно, поменяется ли хоть что-то в этот раз...как видишь, все по-прежнему, — ответила ты, укладывая ладонь на его голову, тормоша неровно обрезанные волосы: делала ты так по большей части потому, что сама признавала, что видится он тебе диким зверем; Ацущи всегда на это вздыхал, подмечая, что так его представляют все. Характер его совсем не сочетался с подаренным благословением, но то, впрочем, было и не важно; все таки умел он быть иногда дерзким.
— Ничего никогда не поменяется...
И снова его голос, где-то там, в глубине, пронизанный чистым отчаянием и непринятием сущности своей божественной.
○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○
Как только сестра ушла, оставив первый завтрак за эти два дня, ты с жадностью на него накинулась, стараясь съесть все, что еще было хотя бы теплым; хоть Ацущи и пытался подкармливать тебя, заманивая в дом, когда там никого не было, ты с гордостью невиданной отказывалась от любой помощи, отмечая, что это слишком многое, что можно для тебя сделать. Не признавая этого ему, ты отнекивалась от всего потому, что парень сам выглядел как тот, кто мог изредка, но стабильно недоедать или, наоборот, показательно отказываться от еды в знак подросткового протеста, хотя эта версия была под большим сомнением после того, как ты увидела, как он с жадностью ел одну единственную миску риса. Накаджима не хотел рассказывать тебе о том, что выходя на охоту и повинуясь инстинктам, мог, сам того не заметив, поглотить невинное маленькое существо, каких в вашей округе было немного: сам он эти эпизоды помнил смутно и невнятно, потому не мог в полной мере сказать, было ли то явью. Однако сама ты никогда не отказывалась от того, чтобы приласкать брата меньшего, потому как думалось, что они намного лучше людей: людей ты впринципе не воспринимала, не пройдя должную социализацию.
В очередной раз сбежав с Ацущи вы вновь пошли в бескрайний лес, расположенный за деревней, но не объятый полностью туманом: даже без веры в древние легенды, вы все равно боялись того, что было в тумане — влияние общества затронуло и вас. Ты, вновь рассматривая замысловатые листья на старых древах, пока Накаджима вовсю в форме тигра резвился на поляне, заслышала до боли знакомые шаги: со временем научилась ты различать шаги каждого из членов семьи: а потому, схватив тигра за шкирку, быстро скрылась в зарослях, обрамлявших небольшую поляну с идолом древнего Бога посередине — дальний отголосок прошлого, который для старого поколения все еще был жив. Всматриваясь, пытаясь хоть что-то различить в мутной дымке, ты шикнула на обратившегося парня, который тут же смиренно замолк, с долей страха повторяя твои действия; его зрение было намного лучше, потому тот тут же увидел далекие фигуры; ты узнала свою сестру при помощи слуха. Она прошла на середину поляны, вставая у самого идола, в ожидании кого-то или чего-то: Ацущи не мог сказать и слова, потому не выразил своего желания уйти подальше — ты уходить не хотела. Спустя несколько минут туман расступился, открывая вид настоятеля храма: проверенный временем, старый и далеко не в лучшей форме, он прошел к родственнице, пока та держалась за рукав своего полупрозрачного платья. Мужчина остановился, опираясь на помогающую ему трость.
— Все, как вы и просили, — сказала девушка, протягивая потертую со временем подвеску: тебе разглядеть хоть что-то было невозможно, а Ацущи, отчего то сильно удивившейся, испуганно посмотрел на тебя: ты вскинула бровь, тут же возвращаясь к представшей сцене. — Когда мне ее привести?
— Думаю... — он приподнял подвеску в своей руке, рассматривая ее на свету слабого солнца; очертания тебе были сильно знакомы, — через месяц. Отличное время: будет полая луна... — Далее рассказывал он что-то про звезды и положение небесных тел: даже твоя сестра, заскучавши, не вдумывалась в смысл сказанных слов: важна была только дата. Закончивши разговор и откланявшись, до тех пор, пока настоятель не скрылся, она почтенно продолжала стоять в поклоне; как только спину его заволокло туманом, она тут же, стремглав, побежала в обратном направлении. Ты посмотрела на Ацущи, спрашивая, что его напугало.
— Это была твоя подвеска, которая висела в твоей комнате...
Из тебя вырвался удивленный вздох.
Ни в какой книге ты не могла найти информации о передаче чего-то ценного в руки послужника Бога, все было не то и не об этом. Находились даже те традиции, до которых, по твоему мнению, адекватный человек бы не додумался: жестокость их была чрезмерна: и которые никто, кроме как полностью подчиненных неизвестной воле, не смог совершить бы. Только от твоих представлений, как берешь ты в руки рукоятку острия и заносишь над загнанным на погребальный стол беззащитным животным, смотрящим на тебя умоляющими глазами, становилось тошно; да и твоя усиленная связь с Накаджимой давала о себе знать. Каждый раз, задумываясь над всем увиденным, ты вновь впадала в апатию, к которой была слишком склонна: и каждый раз, когда сестра, заученная на данные действия, приходила к тебе с тарелкой очередных объедков, рвалась ты спросить у нее хоть что-то, но, убивая стремления свои еще в корне, как обычно сидела в углу с опущенною головою, боясь поднять на ту глаза — а она к тому давно привыкла.
Накаджима ничем не мог тебе помочь, как не старался: полностью погруженный в работу по хозяйству и помощь неблагодарным родственникам, единственное, что он мог предложить, так это отдать тебе некоторые из немногих книг, которые хранились у его матери, в которых хоть каким-то непрямым путем упомянались связи меж Богом и землей бренной. Даже такой помощи, о который ты и не просила, было достаточно — она помогла тебе в намного большей степени, чем ты могла бы подумать. Наконец-то, спустя две недели мучений, ты с трудом отыскала то, что тебе нужно — а тебе казалось, что лучше бы и не искала.
Ацущи, усевшись на прохладный пол, с ожиданием смотрел на тебя, пока ты, из пагубной своей привычки, кусала верхнюю фалангу пальца.
— Это жертвоприношение.
○○○○○○○○○○○○○○○○○○
Нельзя это было назвать ни ритуалом, ни обычаем — это было натуральной передачей части твоей души в руки незримого Бога. Отдав твою подвеску, сестра отдала и тебя саму: и, как ты предпологала и как твердили тебе писания, именно через месяц, обозначенный настоятелем, тв предстанешь на смертном одре. Отчасти ты понимала, почемк выбрали тебя: нерасположенная хоть к чему-то, кроме как к изучению того, что никогда в жизни не пригодится, ты была обузой как для деревни, так и для родителей, которые, похоже, сами решили сдать тебя Богу. Твоя закрытость, обусловленная непростыми условиями, одновременно и раздражала, и смешила всех: боялись тебя только дети и самые большие верующие, которые все неудачи в своей жизни скидывали на твою личность, ставшую открытием через несколько столетий. Часто тебе думалось, что родилась ты не в то время; родись ты несколько веков, была бы самой обычной, а все те, кто смели насмехаться над тобой, наоборот стали бы в глазах общества неизвестными демонами: от таких мыслей невольно хотелось улыбаться во все маленькие зубы. От ожидания своей смерти невольно начала проявляться нервная часотка и частые покусывания своей же плоти; Ацущи смотрел на все это с жалостью, подкидывая множество вариантов, которые каждый раз разбивались о жестокую реальность.
Спустя долгие часы, проведенные в полумраке комнаты, вызванным нависшим, самым темным в истории деревни, туманом, ты пришла к самой гениальной мысли, которая могла посетить тебя в минуты ненастья. Накаджима, конечно же, о твоем плане не знал, да и то ему было незачем: погруженный в раздумия и о тебе, и о своей судьбе, когда узнают о его связи, совершенно не мог он прийти к просветлению разума и сосредоточиться на главной твоей проблеме; в общем, ты этого и не ожидала, привыкшая к холодному безразличию и неизвестности. Никто бы не вспомнил о тебе самой лишь потому, что знали твою легенду; часто бы пугали этим детей перед сном, постоянно передавали это от стариков к молодежи, возможно, попытались бы забыть, из какой семьи пошло такое проклятие и сделали бы тебя обычной мистификацией, происходившей когда-то давно, кратковременным событием, не понесшим за собою никаких последствий. Единственным вредом для себя самой ты отмечала изоляцию от мира и общения, что повлекло за собой проблемы с социолизацией, которые часто настигали тебя при беседах с первым и последним другом, который из всей своей слабой натуры пытался забыть об этом и не обращать ровно никакого внимания. Другие отмечали, хоть и в самых потаенных мыслях, что боялись того, что случится с ними после: ты была одной из последних детей за время чуть больше десятилетия, и никто не знал, что могло бы случиться с их детьми после: они потеряли бы удобных рабочих, послушных служителей и смиренных рабов. Все они поклонялись Богу, молили его и отдавались, обращались к нему в часы тяжелых страданий и млели пред каждым непонятным знаком — ты решила обратиться к Дьяволу.
Накаджима ловко прыгал по каменной кладке, забираясь все выше и выше, и даже опустившаяся непроглядная дымка не могла остановить его движения; немного промерзая и подрагивая в спине, поднимая дыбом густую шерсть, тигр цеплялся острыми когтями за природную породу, почти добравшись до небольшого окна почти под самым потолком дома. Тишина его больше не поражала: в твоей стороне дома никогда не было слышно даже дыхания природа, а уж о голосах, сочившихся со стороны оживленных некогда домов, и речи не шло. Возможно, такого тихого человека, как Ацущи, это и привлекало, но, замечая поразительную разницу между совсем близкими районами, он мог лишь иногда выразить свон удивление в положительнои ключе, ни каким образом не пытаясь тебя задеть. Выученные за года движения намного быстрее, чем могли бы, привели его к приоткрытой деревянной раме: просочившись вовнутрь, несмотря на внушительные размеры, он оглянулся по сторонам, при помощи своего зрения выискивая даже в самой кромешной темноте твою фигуру или следы твоего пребывания. Знал он, что отдача тебя в руки выдуманного существа произойдет со дня на день, потому торопился сегодня более обычного: и мог бы он легко подумать, опираясь на привычное ему отрицание действительности, что ненадолго ушла ты, зарываясь в чащи горных лесов. Но до ночи, которую Ацущи ждал, завернувшись в поредевший хвост и пытавшись согреться на твоей промерзей постели, прижимая настореженные уши к неровной прическе, ты так и не появилась.
○○○○○○○○
Удрученно рассматривая опустившийся на Йокогаму туман, слишком сильно напоминавший о событиях не столь давних, и улавливая самые тонкие ароматы свежезаваренных листьев, Накаджима не мог ни о чем думать: по счастливой случайности вырвался он в город, оставляя за собой бескрайние горные хребты, далекий шум ручьев и взгляды, от него чего-то ожидавшие; из своего невероятного везения встретил он того, кто не собирался убить его или сдать в те исследовательские центры, которыми позже одна его знакомая часто любила пугать; по невероятному стечению обстоятельств сумел он обзавестись тем, чего никогда не нашел бы в безмолвии тумана. Но не было для него самого важного — тебя. Неведомый о твоей судьбе и твоем решении, принудительном или добровольном, не сумевший узнать хоть что-то от твоей названной семьи: они стыдливо опускали головы, не смея больше показываться на улицах: и так и не нашедший твоих следов даже со своим чутьем, будто те были скрыты под суровой метелью, он, прождавши более года, не нашел более умного решения, чем обратиться в бега. Нашедший свое пристанище, он пытался более не вспоминать того, что было, не сохранив ничего, кроме моментов с тобой: и не знал он, было то влюбленностью, дружбой или связью — для него это были чувства.
Тишину разрушил резкий звон телефона, с которого обычно и принимались звонки тех, кому нужна была помощь за пределами Йокогамы: даже по самым незначительным случаям отправлялся хоть один сотрудник агенства, которое главной своей целью ставило помощь людям в любом ее проявлении. Накаджима сразу же подбежал к стационарному телефону, ведомый благими побуждениями, быстро поднимая повисшую в воздухе трубку, на другом конце которой слышался истощенный голос немолодой женщины.
— Вы связались с Детективным Агенством, чем могу...?
— Никак с этой бедой не справиться...ты Ацущи?
Накаджима на секунду замер.
— Да...?
— Только ты можешь помочь в этом, приезжай обратно!
Неравномерный стрекот оборванной связи отдавал в уши ровным битом. Ацущи вышел под начинавшийся дождь.
○○○○○○○○
Испытывая природное отвращение к месту, которое тебя похоронило, он даже не удивился, когда странные явления начали списывать на тебя; видимо, в памяти наконец всплыл давний образ, который не грешили использовать для заклятий. Конечно, падавшие с неба мертвые птицы и заволоченное тучами небо напрягло бы любого, кто оказался в подобном месте, но более, не показывая страха, Накаджима надеялся на то, что кто-то решил поиздеваться из своих корыстных побуждений: и, конечно, он не думал на тебя. Как можно вежливее увидившись со всеми, кто его до страшного момента и не ждал, он, проведя несколько дней в поисках по оставленному запаху, вышел в ставший еще темнее лес. Воспоминания он отодвигал на последний план, вспоминая учения Дазая о том, что любой детектив ставит раскрытие преступление превыше чувств и призрачных объятий прошлого: потому он, без опаски обратившись в тигра, уже подросшего за несколько лет, умчался в самую чащу, рыская носом в толще зеленых растений, бежал без остановки уж точно несколько часов, никогда прежде не заходя в ту часть, которая была скрыта за туманом: живы были в его голове сказки про отверженных, про диких зверей, про гнев Бога: и потому далее он шел настороженно, перебирая каждый шаг мягкой лапы. Завидев странное на вид строение, похожее не то на храм, не то на обитель, сотканную из темных линий пространства, он, маша хвостом для равновесия, прошел по осыпавшемуся темному камню внутрь, используя полную ориентировку зверя. Тишина окутывала, затягивая в свое чрево: и непонятно было, то ли она вызвана тишиной сокровенного места, то ли кем-то свыше, кто не желал быть услышанным и не желал услышать.
Войдя в первую попавшуюся комнату в конце длинного коридора, Ацущи замер, мыщцами готовясь к боевой стойке: единственный исходивший здесь свет пробирался в самое беспросветное сердце. Оставленные на полах свечи, напоминавшие о ритуале, расставленны были хаотично, в казавшимся неправильным порядке, с начертанным под ним неизвестным рисунком: ты ждала его, стоя в самой середине. Повзрослевшая на несколько десятков лет, выглядевшая несколько старше своих лет, не то что в юношестве, отставшая во внешнем развитии, не выдала ты никаких эмоций: даже губы не шелохнулись, чтобы поприветствовать старого знакомого, ставшего когда-то первым и последним другом. Волосы, обрамлявшие лицо, давно спутались и не походили больше на те локоны, которые любил он заплетать в косы в детстве; тело совсем не исхудало, становясь роскошнее, чем могло бы быть при всем твоем внутреннем изнеможении: ногти напоминали теперь не божье прикосновение, а дьявольские когти; фигура увеличилась: или так казалось тигру: возвышаясь всем своим затаенным могуществом над зажатой у входа кошки: он за мгновение обратился в человека.
Взволнованный, не смевший сказать и слова, он внимал: внимал и плакал.
— Ты жива... — единственное, что выдал из себя охрипший голос, возмужавший, но все такой же нежный, каким ты его помнила. Все еще тишина. — Прости за то, что тогда...
— Это ты прости меня. Я ни о чем не думала. — И все такой же твой родной тихий голос, напоминавший звук необрамленной стали. Ты не осмеливалась подойти к нему ближе, он не решался сделать первый шаг. — Возможно, прошло время..но ты остался все таким же невинным.
Накаджима отвел взгляд в пол: не мог он спорить с истиной.
— А ты такой же странной, □...
Не находилось, что сказать; спустя годы разлуки многое забывалось, что-то оставалось вечным, а другое хранилось в глубинах подсознания. Хватило сил лишь на то, чтобы, отбросив пресловутое чувство вины и страха всего человеческого рода, оставшееся в прошлом, протянуть к нему мягкую руку, коснувшись невесомо, пытаясь не обращать внимания на засевшую в сердце боль: она ощущалась физически, от того с каждой минутой становилось все невыносимее. Накаджима с самого начала понииал, кто наводит смуту на все поселение, потому и поехал один, оставив лишь краткую записку в случае чего его не искать и объясняя, что едет к старой подруге на неопределенное время: стыдно ему было бросать тех, кто его спас, но стыднее было не вернуться к той, кто его создал. Он всегда робел перед тобой, с самой первой встречи, организованной им же, но сейчас не мог испытать хоть какие-то эмоции, не мог подумать хоть о чем-то: голова его была пуста, уши глухи, глаза слепы. Стоял в голове лишь твой новобретенный образ дальнего отшельника, добровольно отказавшегося от угнетающего социума, тебя, ставшей невосприимчивой к любому осуждения; а ему думалось, что ты точно знаешь об обстановке в деревне: той, кто больше не надеялся на знания свои или эфимерного Бога, кто принял в себя все, чего сторонился любой, и сущности, которая пошла против любых устоявшихся законов. Ты вызывала в нем противоречие, внутренние вопросы и невысказанные опасения: он не знал, как после встречи с тобой мог вернуться в прежнюю жизнь. Всегда он боялся того, что навязывается, не интересен тебе вовсе, что ты никогда бы не обратила на него внимание, не будь особенной.
— Оставайся здесь. — Не скрыл твой голос трепетного волнения, отголоска скорби по ушедшему и неизвестности будущего. Ацущи вскинул глаза, оторвавшись от перелива подвески на твоей шеи, когда-то украденного из храма, который самолично забрал его у тебя.
Придыхание — и он все решил.
○○○○○○○○
Привычный туман заволок ближайшую границу с деревней; ты, забыв обо всех легендах, нашла именно то место, куда никто бы не пошел даже по ведению неизведанного — забытый всеми храм, оставленный на растерзание природы, времени и непонятного пространства, давно потерявший отголоски нахождения там Святого Духа. Накаджима долго не мог смириться с тем, что расстался со своими покровителями: чувство долга было сильно, но явно слабее желания помочь тебе оставаться в здравом уме и вновь не впадать в мысли мрачные, подталкивающие на необдуманные поступки. Твоя печальная натура поутихла, как только ты осталась наедине с природой, вновь не общаясь ни с кем после своего ухода: хоть это и было привычно до некоторой части твоего детства, появление Ацущи раньше всегда заставляло задуматься о проблемах внутренних, ничем не вызванных. Сейчас он вызывал только спокойствие.
Проходясь старенькой расческой по спутанным, похожим на кошачьи клоки, волосам, ты горячо дышала в обратную сторону юношеской шеи, вызывая у того проходившие по всему телу мурашки и непривычное волнение: мотая хвостом по мощенной лестнице, он рассматривал заслоненное полутемным небом солнце, под которым не осмеливались летать птицы; все они гудели вдали леса, отдавая трезвоном: в деревню никогда не доносились их голоса. Накаджиме казалось, что все это — его, родное, с ним связанное и ему близкое. Но фигура за ним была роднее. Ставшая властной и знающей свои приоритеты, ты подчиняла Ацущи еще сильнее, когда тот в бреду становился на колени, давая клятву жизнью, когда он, словно верный пес, исполнял все, о чем ты и не могла попросить; никогда он не задавал вопросы об источнике твоих человеческих благ; никогда не отвлекал от чтения, устраиваясь подле и наслаждаясь касаниями хозяйки; в моменты твоего уныния всегда отдавался полностью, согласный на все, чтобы отвлечь тебя: робкий, неуверенный, но верный, он никогда не пошел бы против твоих желаний, не то дорожа непонятными отношениями, не то неуверенный в своих собственных силах.
Ацущи медленно поддавался ближе, растворяясь в касании длинных ногтей своих щек и затылка, расправляя величавые уши и смыкая пальцы от наслаждения: он знал, что никогда тебя не покинет.