Marlena
Персонаж: Дазай Осаму.
Примечание: не думаю, что у меня в точности получилось передать характер музы исполнителей, но я пыталась)
Примечание: Marlena, Marlena, sì portami a ballare stasera.
Marlena, Marlena, sì portami a bailar.
Дазай — не самый большой любитель мест, совсем отдаленных от Японии как по культуре, так и по расположению: конечно, при работе в Мафии ему, через его собственное нежелание, приходилось разъежать по миру, сопровождая босса и плетясь за ним, как пес, однако совершенно никакого удовольствия от своего нахождения не в родной Японии он не испытывал. Все ему казалось странным и неправильным; даже сам вид иностранных горожов отталкивал его взор, заставляя возбудиться в нем мечту поскорее вернуться в родной приморский город, в котором он родился и рос, не самым приятным, но наиболее легким способом. Огай совсем не обращал на эмоции Дазая должного внимания, пропуская мимо ушей все его жалобы и недовольства по поводу климата, отеля и даже местных — не раз осмеливался Осаму говорить о том, какие все вокруг недо недалекие, не видевшие настоящей жизни люди. Единственное, что отвлекало его в подобных поездках — задания по устранению особо несговорчивых групп, с которыми он с радостью и чувством выполненного долга расправлялся, показывая свою силу даже тем, кого он больше никогда в жизни не встретит. С Фукудзавой все немного изменилось: по большей части, Агенство было локализовано именно в Йокогаме, редко выходя даже за пределы города, в саму страну, а уж о заграничных сотрудничествах и речь редко заходила: даже если таковые и были, все встречи организовывались на территории Японии, отчего душа Дазая ликовала и могла быть спокойна от снятого груза ненужных, совсем не интересных ему поездок. До поры до времени.
— А вы не можете выбрать кого-то другого? — пытаясь быть совсем не навязчивым и не выдавать настоящий тон своего завывающего голоса, спросил Дазай, переворачиваясь на диване и со всей неприсущей ему серьезностью смотря на Рампо, который только что, не боясь, сообщил ему пренеприятное известие: Дазаю придется поехать в Италию. Несомненно, поедет он не один: к нему приставили Ацущи, как сопровождающего и того, кто в случае чего хоть как-то сможет образумить Дазая, если тот снова решится либо убить себя, либо случайно убить кого-то другого. Эдогава пожал плечами, холодно смотря на Осаму; прекрасно зная о нелюбви детектива ко всем подобным мероприятиям, Рампо никак не смог бы уговорить Фукудзаву отправить в другую, совсем далекую от Японии страну кого-то другого; те, кто подходил так же идеально, как Дазай и Ацущи в дуэте, занимались более важными, не требующими времени делами, потому взор Босса пал на этих двоих.
— Без вариантов, Дазай. Зато, тебе будут привилегии: повышение зарплаты и отстранение от заданий, например...— рассуждал Эдогава, раскачиваясь на стуле и идеально держа равновесие: отвернувшись, Дазай закатил глаза. Всего месяц с полной оплатой проживания, еды и всего остального; для Ацущи это было раем, для Дазая — адом. Вздохнув так горестно, как только мог Осаму со всеми своими актерскими навыками, он, с тяжестью на сердце, забрал билеты со стола, стараясь не одарить коллегу взглядом, полным злости, и направился на поиски Ацущи, который, узнпв обо всем первее, уже не мог сдерживаться от удовольствия впервые в своей жизни полететь в другую страну; от радости он, не справляясь полностью со своей способностью и раскачивая хвостом от радости, ударил Дазая по лицу так, что тот чуть не отправился к Йосано.
Со стороны можно было бы сказать, что Дазай — тот самый вечно недовольный старший брат, постояно таскающийся за младшим — Ацущи, который в восторге рассматривал все товары в магазинах аэропорта, выставленных за цену в десятки раз больше, чем те стоили на самом деле. Невыспавшийся, вставший чуть ли не в пять утра Осаму, хотел по правде убить всех и вся. Только когда те сели, пытаясь как можно комфортнее устроиться в бизнес классе, купленным директором, Осаму смог успокоиться и наконец-то поспать, а Накаджима, с удовольствием заняв места у самого окна, получил возможность с интересом рассматривать удаляющиеся границы Японии. На удивление, на самой посадке Дазай впервые за несколько дней выглядел довольным и веселым, каким почти все время был в Агенстве на самом уютном диванчике в мире.
《《《《《《《《《《《《
Небольшая итальянская деревушка, даже в августе поражавшая довольно высокими показателями температуры, уютно приняла двух путешественников, которые именно в маленьком кусочке мира нашли того, ради кого и летели на другой конец света: давний друг Фукудзавы, собрат по оружию в той самой войне с эсперами и, как выразился сам Ацущи, хороший человек, Алвиз, встретил их так, как только могла широкая итальянская душа, затерянная среди небольших полянок и близких гор, на самой окраине Европы. Фукудзава сразу же оповестил, перед самой поездкой, обоих своих сотрудников, к какому человеку им придется нанести визит: хоть тот и не выглядел опасным, был на приближающейся старости своих лет, и сам по себе был отзывчивым, давно, еще во времена самой страшной своей судьбы, по неудачи связался он и с итальянской, и с японской мафией; потому, осознав все грехи свои перед Господом, сбежал он в самую окраину небольшой страны, надолго затаившись и успевши обзавестись небольшой семьей. Поселились они в его же доме, так как тот не рекомендовал им разъежать по гостиницам, зная сильное влияние криминала на все уголки города, а Дазай, нежелавший особо тратиться на проживание и пропитание, был только рад удачному стечению случайных обстоятельств. Одно его напрягало: ни жены, ни детей, о которых так хвалебно рассуждал Алвиз, за целый день, проведенный вне комнаты, выделенной специально для него, он не увидел. Слышал только иногда невесомые шаги, по-видимому, молодой девушки, которая так усиленно скрывалась от внезапного гостя, что даже подола ее одежды мужчина так и не увидел. Только под самую ночь, устроившись в аппартаментах; небольшой комнате с кроватью для одного человека, которая ярко отличалась от привычного для него футона, шкафом и столом из красного дерева и, казалось, огромным окном почти на всю ширину стены, с которого открывался вид на видневшиеся, черные в ночи горы; Дазай, спрятанный под слоем одеяла и прикрытый слабым светом луны, смог разглядеть, сквозь плохо прикрытые полупрозные шторы, невысокий женский силуэт, в атласном платье и с распущенными волосами, проходивший по небольшому пристроенному коридору, тянущемуся по всей территории около дома. Девушка на мгновение остановилась, завидев в гостевой человека: Осаму ничего не смог бы разглядеть, как бы не вглядывался, а силуэт, наоборот, видел лишь некие очертания его глаз, полуприкрытых и неразлечимых. Что-то проронив на итальянском, которого Осаму никогда в жизни не знал, разговаривая во всех поездках на ломанном английском, девушка скрылась так же быстро, как и пришла, не издавая ни звука.
Многое Осаму радовало в далекой от всего мира провинции: совсем не гнетущая тишина, обволакивающая его слух в легком, почти не видном тумане, который каждое раннее утро спускался с гор и приятно щекотал траву под ногами; плотные завтраки привычной итальянской кухни, которые Осаму предпочитал есть в одиночестве, устроившись за столом, распологавшимся на стеклянной веранде, и, конечно же, паста, которую жена Алвиза готовила просто отменно; охлаждающее пыл море, каждую ночь бьющаяся о небольшие камни и заставляющая Дазая погружаться в сон все сильнее, чего не позволяло ему спокойствие погоды в Йокогаме. Ты же, выросшая под строгим наблюдением Алвиза, заранее знала, что приедут какие-то гости из Японии: с детства знавшая, что у твоего довольно немолодого отца с юношества были проблемы с какими-то серьезными людьми, ты особо на этом не зацикливалась, предпочитая брать от жизни все, что только позволяло тебе проживание в этом, как ты сама считала, тухлом и неприглядном месте. С детства ты была той самой местной веселой девушкой, которая бралась за любую возможность подольше потанцевать, сыграть на самых разных инструментах, которые ты даже в руки никогда не брала, и посмеяться с самой глупой шутки, которую только мог выдать соседский мальчик, с которым ты бы больше никогда не заговорила. Тебя знали все — а ты не знала никого. Не особо запоминая, даже за средние года твоей жизни, людей и их лица, каждый день был для тебя будто в новом месте, с новыми людьми и новой обстановкой: на то сказывалась не твоя память, развитая у тебя вполне себе хорошо, а обычная легкость, с какой ты относилась ко всему, что не происходило в твоем существовании.
Дазай долго подталкивал Алвиза к предложению о выгодном сотрудничестве между ним, знавшим все способы и цели Мафии, устоявшиеся уже как много лет тому назад, и перспективным Детективным Агенством, которое обеспечило бы ему и его семье полную защиту от внешних угроз, которые могли подстерегать итальянца в любой точке широкого мира. Алвиз, выделяющий тебя средь остальной семьи особенными умственнными способностями, благодаря которым ты закончила школу намного раньше, чем могла бы, не мог не учесть твоего мнения в столь важном для него вопросе, который ставил под прицел всю его родню и всех приобретенных друзей. Узнав в сидящем рядом с отцом того, за кем ты ненаророком подсмотрела ночью, заинтересованная причиной такой оживленности отца, ты присела напротив, с удивлением отмечая азиатскую наружность прибывших и их довольно сильный акцент, который даже с годами тренировок не смог бы быть скрыт.
— Кто это? — спросила ты на родном итальянском, совсем не смущаясь неэтичности своих слов и легкого испуга беловолосого парня лет восемнадцати, который выглядел намного оживленнее своего компаньона. Отец быстро объяснил тебе цель визита иностранцев, отчего ты закатила глаза настолько явно, насколько могла, в душе смеясь с неловкости мужчин и недовольства отца. Пожав плечами на его тяжелый вздох, ты схватила со стола гренку. Для тебя все приходящие в ваш дом и из него уходящие были для тебя одинаковы: все они имели свои цели и ни разу не было такого, чтобы они посетили вас из доброты сердечной или по старой дружбе. Оба японца были такими же невзрачными, друг на другв похожими и до жути скучные, без искры в их глазах или хоть какого-то интереса к вам самим, а не к потаенным делам твоего отца. Тебя же многие, с кем ты общалась лично, в своем кругу называли той, которая никогда не то, что не станет матерью, а даже не найдет себе достойной партии, славясь ветренной и недостойной девушкой.
Не особо вслушиваясь в их разговоры о каком-то бизнесе, лишь иногда пропуская информацию в свой мозг, ты показательно раскачивалась на стуле, желая поскорее убежать в центр, чтобы скупиться очередными безделушками, которые будут покоиться в твоей комнате по всей ее площади, по своему обычаю поболтать со случайными прохожими, которые, наслышанные о твоем характере от всего города, чаще всего либо игнорировали тебя, либо отвечали неуместными шутками, от которых ты уходила сама, а ближе к обеду, когда все собираются в своих домах вместе с большой семьей, ты хотела снова сбежать к морю, чтобы, скрывшись от посторонних глаз слишком уж нахальных соседей, искупаться голышом, как ты делала то всегда. Даже если кто-то бы запечатлил тебя в столь пикантный момент, тебе было бы плевать: единственное, чего ты боялась — наказание отца, который, за такую порочность, легко мог бы наказать тебя так, что больше ты бы, по его мнению, не посмела даже плеча на публике оголить; по правде, ты всегда нарушала его запреты, но с каждым разом все осторожнее, и таким образом никто никогда не узнавал, что все свои ошибки ты повторяла множество раз. Впервые такая идея пришла к тебе после того, как ты подружилась с очередным мафиози, который посетил твой дом: правая рука какого-то важного человека в Италии, парень был совсем молодым и в общении с девушками: а может, только с тобой: довольно робким, отчего ты сразу заинтересовалась им, желая увидеть веселую, безбашенную сторону такого скрытого человека. Он ни разу не сделал тебе чего-то, на что были способны остальные из его триады: не прикоснулся, не смотрел долго, не заманивал. И оттого он тебе и понравился, не более, чем друг, но более, чем незнакомец. Часто он ходил за тобой по пятам, особо это не аргументируя и лишь один раз сказав, что то было для твоей личной безопасности от его коллег: все же, ты была, хоть и не характером, слабее всех своих старших из семьи, к тому же, на тот момент не достигшая должного возраста, ровно как и твой спутник, потому была совсем не против пристального наблюдения, которое, как тебе казалось, иногда было лишним в месте, о котором забыл даже Бог; ты успокаивала себя тем, что ты просто его зацепила, но не рассчитывала на что-то большее, чем мимолетная дружба, которая оборвется через несколько недель. Один раз ты все же захотела его проучить, когда он снова следовал за тобой даже в ночи, держась на почтенном расстоянии и изредка говоря, что не пристало молодой девушке в такое позднее время покидать собственную крепость; ты отмахивалась, говоря, что ты ничего не боишься, когда рядом с тобой такой сильный парень — он розовел. Дойдя до берегов моря, окруженного редкими скалами и мягким щекочущим песком, ты, обернувшись на него и улыбнувшись одними лишь глазами, понемногу освобождала себя от легкого платья: зазывая, ты смеялась над его неуверенной зажатостью, пока тот переминался с ноги на ногу. Все таки, он к тебе присоединился.
С теплом вспоминая что-то, ушедшее в далекое прошлое, ты повторяла свои действия, как много лет назад: быстро освобождаясь от ситцевого воздушного платья и высвобождая волосы вместе с оголенными телом, понемногу зашла в воду, рассматривая блики уходящего вдалеке заката. Никто тебя не беспокоил, а редкие проходящие, знавшие о твоем несносном характере и сторонящиеся тебя всю твою осознанную жизнь, ни за что бы даже не заговорили с тобой: любили они списывать все твои действия на легкое сумашествие, приследовавшее тебя с самого рождения, как утверждали многие случайные слухи. Иногда, в самые одинокие моменты, они и правда могли задеть тебя, но всегда находила ты успокоение в легкой прогулке или, наоборот, отшельничестве в стенах маленькой комнаты в глубине дома, окна которой, как будто нарочно, выходили на самый безлюдный участок всего поселения, где изредка можно было увидеть только прогуливающуюся кошку: даже такие редкие посетители к тебе не тянулись, оставаясь особняком и уходя куда подальше от твоих настойчивых рук, которые со временем утратили интерес к любому живому существу. Странный посетитель — как сказал твой отец, кто-то с именем на О, — совершенно не говорящий на твоем же языке в твоей же стране, ни капли не смутил тебя; для тебя он казался заблудшим путником, который, как и многие, покрутив у виска при виде твоей разбросанной одежде, ушел бы куда подальше, предпочитая прогуляться по улочкам забытого Богом места, предаваясь философским размышлениям о своем предназначении вдали своей страны, где тот был никому ненужным персонажем. Однако он, не смотря на твое видное возмущение по поводу нарушения твоего же покоя, скатился вниз по небольшому уклону, раскидывая под собой смесь мелких камней и песка и уселся прямо напротив берега так, чтобы волны, расходящиеся от твоих небольших покачиваний, не задели его дорогие штаны. Ты не знала, что говорить: специально не хотелось применять свои знания английского языка, чтобы тот подумал, что ты необразованная итальянка и поскорее ушел в любезно выделенную ему комнату, оставив тебя один на один с размышлениями по поводу прожигания собственной жизни и отсутствия целей. Он же, чему-то улыбнувшись, заговорил:
— Что, не любишь суету?
— Люблю.
Ты отплывала подальше, дабы не только ты, но и он не услышали друг друга; ты была не против, чтобы тот смотрел на тебя с восхищением, когда ты, вся мокрая и нагая выйдешь, оставляя за собой пропитавшийся водой песок; но категорически против, чтобы тот посмел хоть что-то сказать в благословленной тобой, такой успокаивающей и печальной тишине.
— Мы тут надолго не задержимся, но, может, сходим куда-нибудь вместе? Например, в мою спальню...— Он весело закинул ногу на ногу, все также оставаясь в позе лотоса, и откинулся на руки, будто хотел продемонстрировать какие-то достоинства своего тела: ты в нем ничего привлекательного не находила. Подняв волосы над водой и слегка выжав их, ты демонстративно закатила глаза, отплывая и делая вид, будто ни слова не понимаешь на ломанном языке: он продолжал ждать. — Не понимаешь? — И вновь молчание, не обременное особым смыслом, тянущее и заставляющего мужчину неловко выдохнуть; если уж ему и отказывали, то ярко и с эмоциями, а уж от тебя, в которой кипит горячая кровь, он ожидал именно такого: однако ты, ведя с ним совершенно по иному, чем обычно, не дала абсолютно никакой реакции. Он, поднявшись и отряхнувшись, продолжал смотреть на тебя, о чем-то рассуждая и щуря глаза, которые становились для тебе еще уже: ты, не двигаясь с места, хотела напомнить ему, на каких правах он находился в доме твоей семьи.
— Как насчет танцев? — Ты, наконец удосужившись выйти на берег; твой вечер и так был испорчен, а вода понемногу холодела; накинула на себя платье, особо не задумываясь, как оно сидит на промокшем насквозь теле. Мужчина улыбнулся, чего не могла заметить ты, идущая прямо к небольшому подъему на насыпь. Взобравшись, ты похлопала босыми ногами, оттряхивая всю скопившуюся грязь, и, не ожидая ответа от надоевшего собеседника, понемногу направилась в сторону скрытого от посторонних глаз личного входа в твою комнату. Незнакомец плелся сзади, иногда слишком глубоко вздыхая, дабы ты обратила на него внимание.
— Согласен. Но ты так и не узнала мое имя..
— Я их не запоминаю. — Ты нарочито громко закрыла дверь перед его носом, ярко демонстрируя характер и затаенную обиду на то, как дерзко и бессовестно посмел он затронуть твое царство хрупкого равновесия между личностью настоящей и личностью публичной; Дазай, раздраженно улыбаясь и дергая глазом, попытался заглянуть в твоей окно, но ты специально закрыла полупрозрачные шторы так плотно, как только могла, и не зажгла даже свечи. Осаму ушел, бурча что-то под нос на японском. Ты, всматриваясь в стену, сжалась в комок сильнее, пытаясь сдержать слезу ярости за то, что посмела кому-то нагрубить: все знали тебя другую.
《《《《《《《《《《《《
Ты, специально встав раньше и сделав все, что только могла со своей внешностью: и макияж, и укладку, и новое платье: обула легкие босоножки на небольшой подошве и побежала искать Дазая: не могла ты потерять своего лица, которое пред другими пыталась выстраивать столько лет. Ты не знала, для кого стараешься: никто не был тебе близким, никто тебе не запомнился, никого ты не знала. Но ты старалась. Искать того долго не пришлось; точно, японская душа, погруженная с древности лет в слишком скучную философию, восхищалась всем, что только видели глазв, обрамленные редкими ресницами, темные, как душа всего векового мира; любимы ей были кривые деревья, мил звук легкого ветра, приятны лучи уходящего солнца. Осаму, веселый перед своими коллегами, сделавший себе образ человека не слишкои серьзного, теперь, вдали, хоть и с присутствием Ацущи, мог понимать для себя те простые истины, которые отбросил в детстве, в тихой деревне. Ты, подбежав к его небольшому столику, заставленному чашкой кофе с пачкой безвкусных сигарет, уселась на второй стул, слегка поскрипывающий и отдающий стариной, которой так восхищался твой отец. Мужчина перевел на тебя взгляд карих глаз, восхищавшихся уже тобой.
— Простишь за вчерашнее? — ты протянула руку, звякнув недорогим браслетом, пытаясь натянуть ту улыбку, которую только могла выдавить из себя с самого утра: мужчина вопросительно поднял бровь, точно так же улыбаясь в ответ. Он молчал. — Ну, знаешь, я пытаюсь не быть грубой ни с кем, потому что... — и тут ты начала свой монолог, рассказывая обо всем, что только могла рассказать про себя за недолгие годы жизни; в любом случае, вы больше никогда не свидетесь, потому ты могла спокойно, не боясь осуждения со стороны тех, среди кого ты жила, болтать обо всем без умолку, иногда даже задевая своих соседей, о которых ты пыталась выразиться максимально лояльно. Дазай молчал: только твой голос сейчас имел для него значение, и только твои рассказы будоражили в нем что-то, о чем он давно позабыл; твои бегающие глаза, когда сумела ты зацепиться за что-то, что имело для тебя хоть какое-то значение в глазах окружающих, твои светящиеся легким блеском губы, которые закусывала ты каждй раз, когда пыталась уйти от темы, которую случайно затронула, твоя до сих пор протянутая рука, не уставшая от такого неудобного положения, с блестящим, недорогим браслетом на ней. Осаму не мог отрицать, что ты была красива точно так же, как и другие девушки: он считал красивыми всех, значит не считал таковыми никого. В момент, когда ты решила рассказать про того, кто надоедал тебе больше всего; конечно, без подробностей и упоминания данного лица; Осаму, схватив тебя за пальцы, пожал руку.
— Извиняться не надо было. Я привык. — Он хмыкнул, возвращаясь к приятному созерцанию нежной природы: кошка, пробежавшая рядом, хлестнула его хвостом и забралась на самый верх стоящего рядом каменного забора. — Так что ты там говорила про танцы?
Сегодняшним вечером в деревне было празднество: ты не знала, в чем кого или в честь чего, однако, привыкшая к постоянному легкому характеру всех тебя окружающих, которые находили успокоение в шумном вихре выпивки и музыки, ты хотела просто развеяться, желательно ни с кем долго не заговаривая и ни на кого не обращая особого внимания. Хотелось двигаться так, чтобы смотрели все, не отрывая взгляда от покачиваний и активных движений, чтобы заворожены они были развивающимися локонами, чтобы пытались поймать твой взгляд, прикрытый длинными ресницами; но никто бы не удостоился такой великой чести от той, которая никому не давала подобраться к себе ближе, чем на расстояние горячих касаний. Осаму, что не удивительно, согласился сразу: не столь из-за самого праздника, которые, подобные ему, он отмечать не любил, не столь из-за надежды хотя бы на вечер отпустить все в нем накопившееся за десятилетия, сколь ради того, чтобы провести день в компании прекрасной дамы, чем-то на него похожей: он решительно не мог обьяснить чем, но это сходство он чувствовал своей потаенной, разбитой душой. Ты исчезла так же, как и появилась: резко, без обьяснений и долгих прощаний, сбежав в собственный мир, в котором защищена была ты от нападков окружающих и близких тебе. Ацущи, искавший своего старшего, нашел того молчаливым, думающим и ничего не замечающим: долго пришлось махать перед ним руками, чтобы тот очнулся.
Осаму, как самый настоящий джентельмен, залез к тебе через приоткрытое окно, пока ты начищала танцевальные туфли: одна из них полетела незванному гостю в лицо. Усевшись на кресло, стоящее около окна, в которым ты часто сидела, рассматривая то, что скрыто было от тебя в глубинах чувств, не входивших в твою власть, он с интересом рассматривал раскиданные на столе карты, бившийся от вещей высокий шкаф, выстроенную в аккуратный ряд обувь и аккуратное, высеченное из камня зеркало, висящее напротив него: не мог отметить он, как же был красив сегодня. Ты затянула бант в волосах поуже, натягивая хвост на самый затылок: подхватив Осаму за руку, ты тут же выбежала во двор, обходя дом с другой стороны, дабы никто вас не заметил, и повела его за собою. Для тебя сегодняшний вечер ничего бы не значил: лишь времяпровождение в приятной и недолгой компании человека, которой забудет о тебе совсем скоро и вспомнит, скорее, на самой старости своих лет. В окутывающей темноте, освещенной светом нескольких фонарей, ярко выделялось далекое пятно самого центра поселения, где собрались, кажется, все жители; тебе не хотелось показываться им на глаза, демонстрируя своего спутника, потому, ведя его обходными и самыми сложными путями, вы еле как вклинились в толпу, пока тот подхватил твою руки и обвил талию.
— Скрываемся?
Ты хихикнула.
— Конечно.
Музыка была совсем не для парных танцев: заводная, громкая и резкая: но вам было на то совершенно плевать, пока ты переставляла ноги назад, будто уходя от быстрых движений Дазая. Его кудрявые волосы иногда подпрыгивали от энергичности движений, но лежали все также идеально, как только могли у молодого парня; иногда вы сбивали кого-то с ног, не извиняясь и продолжая погружаться в глаза друг друга: твои отдавали для Осаму чем-то потерянным, скрытым в глубинах души, что тянуло к тебе, к твоей непонятной, запуганной личности: его напоминали тебе душу человека потерянного, разбитого и совершенно темного, каким не был даже твой родной отец. Каждый раз, когда руки его пытались лечь ниже; никак не мог он отказать себе в таком мимолетном удовольствии; ты специально наступала тому на ногу, продолжая мило улыбаться и демонстративно обнажая зубы, будто готовилась напасть на него в любой момент. Уставшая, ты положила свою голову на его грудь, останавливаясь и мечтая о том, чтобы не облиться потом прямо в это мгновение, дабы сохранить приятный запах ванильных духов и сухую кожу, которую начищала ты до блеска от скуки. Другие вас совсем не замечали: конечно, удивлялись они человеку другой национальности, но тут же, забывая об этом, возвращались к своим спутникам на празднике жизни; до тебя же никому не было дела лишь потому, что вела ты себя как всегда, не выделяясь ничем странным или тем, чего бы ты никогда не сделала: все считали, что ты в очередной раз нашла себе человека, общение с которым у тебя продлится совсем недолго и лишь для одной цели, которой ты бы удовлетворила свои желания; говоря по правде, ни разу ты так не делала. Отдышавшись через некоторое время и замечая открытую дверь в один из домов, в котором жила ни одна семья, ты, как вождь в стае волков, вновь схватила Осаму, который совсем не сопротивлялся, за рукав рубашки и повела за собою, к самому высокому балкону, с которого открывался вид на бескрайние горы, окружающие тихий залив; пробежав через чьи-то комнаты, пустующие и безжизненные на следующие несколько часов, совсем не беспокоясь о сохранности чужого, но при том открытого для всех жилища, ты остановилась на самом краю, мельком глянув в пропасть, открывающуюся под отрывом холма. Осаму прошел сзади, слегка приобнимая тебя за талию: ты дернулась, но тот лишь посмеялся.
— Любишь философские разговоры? — спросила ты, оборачиваясь на сопровождающего: тот пожал плечами, давая неопределенный ответ на заданный вопрос. Ты горько усмехнулась, поджав брови. — Кажется, никто не любит.
— Никто в этом месте?
— Никто везде.
Ты сложила руки на перилах, вглядываясь в далекие пики. Ты была совершенно права лишь по своему мнению: все, с кем пыталась ты заговорить о чем-то глубоком, отшучивались или просто уходили, говоря, что ты, исходя из твоего характера, слишком глупа для подобношо и никогда бы не сказала что-то умное, что могло бы зацепить умы людей ведующих. Ты, напротив, считала, что все они слишкои глупы для того, чтобы размышлять, и живут лишь своими базовыми инстинктами, совершенно забывая о развитии духовном; ты строила образ, понимая, что людям легче будет воспринимать тебя слегка недалекой, веселой и той, которая точно мечтает о замужестве и работе домохозяйки, которая никогда бы не покинула родные края, живя со своим множеством детей в небогатом доме. Для других ты представала девушкой поведения легкого, которая с первым встречным забежала бы в койку, не заботясь о своей репутации и мнении других. Никто из них прав не был. Ты особо не мечтала: иногда лишь задумывалась, как могла бы сложиться твоя жизнь, будь ты не дочкой опасного человека, не будь ты, как ты сама себя считала, дурой, которая никогда не обзаведется семьей или друзьями, которые будут воспринимать тебя настоящую и отрывать тебя от образа, выстроенного годами. Мечтала темными ночами ты лишь об одном — уехать. Уехать раз и навсегда от строгого отца, от глупых людей, от похабных взглядов: уехать хоть куда-нибудь, чтобы наконец начать жить так, как ты хочешь, не думая о том, кто и за что может посчитать тебя легкомысленной.
— Ты носишь маску? — Ты даже не повела взглядом, продолжая молчать, совершенно не понимая сути вопроса: думала ты, что он мог перепутать слова на не родном для него языке. — Ходишь веселая, пытаешься всем понравиться, а на деле ты, как я вижу, довольно умная и понимаешь, что к чему.
Ты поджала губы и провела ногтем по каменному ограждению: хотелось прыгнуть в ту пропасть прямо сейчас. Выдох.
— Звезды. Мне нравятся звезды.
Мужчина, повинуясь твоим словам, посмотрел в ночное небо, в которое уходили отблески ярких фонарей: чистое, прозрачное, оно открывало вид на то, что умерло десятилетиями назад, но продолжало светить для людей; конечно, тому было научное объяснение, но тебе нравилось думать, что кто-то свыше продолжает освещать небесный путь для тех, кто потерял смысл на родной планете: в такие моменты посещали мысли, рождались мечты и разбивались надежды. Дазай, убрав руку, точно так же наклонился на перила, слегка перевешиваясь через них то ли за счет роста, то ли из-за потаенной тяги к самоубийству: в любом случае, он не имел желания совершать что-то подобное сейчас, когда твоя душа была так ранима, как только могла. Показалось ему даже, что вы могли бы быть хорошими друзьями в обычной человеческой жизни; встретившись с тобой при других обстоятельствах, с гарантией увидеть вновь и без ограниченного времени, он бы точно попросил твой номер, а потом названивал бы до того момента, пока ты бы не заметила его; рассказывал бы о своей придуманной жизни, жаловался бы на коллег, не пытаясь сблизиться с тобой так, чтобы это переросло во что-то, что означало бы духовную связь: так, ради веселья и момента общался бы с тобой, как с названной сестрой, призрачно ища в тебе что-то, что потерял давным давно, а может и вовсе никогда не имел.
— Ты хоть раз в жизни сбегал от самого себя?
— Сбегаю постоянно, Марлена.
Больше тебя удивил не его ответ, а то, как он тебя назвал: ты думала, что знает он твое имя.
— Почему Марлена?
— О, ты похожа на одну героиню из книги, которая...— И началось долгое пересказывание сюжета какой-то книги, о которой ты и в помине не слышала: чуть ли не засыпая, продолжала ты слушать такого начитанного человека, который, прочитав одну книгу, мечтал найти такую же девушку и в жизни; как только заговорил он о постельных сценах, ты поняла, чем этот роман его заинтересовал. Не выражая никакого интереса к его болтовне: в любом случае, как самое заботливой подобие друга, что-то из его слов ты запомнила: ты наконец услышала, как он замолчал. Его выбор был очевиден не только исходя из его слов и поведения, образа и подобия, но и души: душа его, по твоему самому честному мнению, была наполнена тем, что появилось бы только после самой тяжелой судьбы. Ты верила в судьбу: раньше думала, что никак нельзя изменить то, что начертано кем-то свыше — но сейчас, осознавая, что жизнь твоя виделась тебе заточением в глуши, хотела пойти наперекор.
— Но все же, не забывай мое настоящее имя, Дазай Осаму. — Ты улыбнулась, потянувшись над обрывом и поддавая волосы потокам ветра. Имя его ты запомнила.
《《《《《《《《《《《《《《《《《《
Отцовские дела тебя утомляли: наизусть зная всю хронологию его жизни, все его приключения в побеге, о которых он, казалось, рассказывал на каждом семейном застолье, поминутно запоминая имена каждого, с кем когда-то он был в конфликтах, тебе хотелось, как сейчас, закрыть уши и поскорее убежать хоть куда-нибудь, лишь бы не выслушивать это в очередной раз. Наиболее всего он любил рассказывать про старого Босса, который, по его словам, уже давно покоился в могиле; впрочем, знала ты, что такая судьба постигнет в любой момент каждого, кто хоть как-то связан с грязными делами и по своей нужде, и вынужденно; про молодого, но подающего надежды Чую Накахару, которого ты видела единожды, когда тот решил заглянуть к другу старого состава организации: в тот момент ты надеялась, что дела с Йокогамской Мафией были хоть как-то улажены, дабы тебя не пристрелили на месте: про Мори Огая, который являлся действующим Боссом, и с которым, кажется, все было в порядке: по крайней мере, он не имел претензий к нынешнему доброму семьянину, отчего успокаивалось только сердце, но не душа: и о множестве других, которые либо скрывались по понятным причинам, либо давно уже расплатились по счетам своими кровью и родней. Не забыл он поговорить об этом и с людьми из Агенства, живущих у вас уже около нескольких дней; заметив странную реакцию Осаму, ты удивленно приподняла бровь, пока Алвиз продолжал болтать без умолку: тот, видя твой взгляд, махнул рукой, давая понять, что разговора об этом не будет — да и с чего бы ему что-то про себя рассказывать? В любом случае, если тебе и на минуту было интересно, ты быстро об этом забыла, возвращаясь к чтению случайного журнала, найденного в старой коллекции матери: перелистывая очередную страницу, ты без удовольствия читала что-то про моду пятидесятых.
Погода выдалась прекрасной, и ты надеялась, что ничего сегодня не омрачит твой очередной скучный день: обдуваемая легким ветром, охлаждающим босые ноги, слышала ты щебетание недавно родившихся птиц и завывание каких-то животных, не спешивших приближаться к человеческому поселению: пробежавшая мимо собака, держащая в пасти пойманного только кролика, с которого еще не успела вытечь вся животная кровь, рванула мимо, осматривая тебя голодными глазами; ты слегка поежилась. Цветущие растения обостряли нервозность, отчего ты иногда почесывалась, надеясь, что не начнет слезать кожа: все-таки, в глазах самой себя хотелось выглядеть куда лучше, нежели в глазах окружающих. Потеребив недорогое кольцо, плотно усаженное на мизинце, ты с громким выдохом захлопнула старую книгу, заставив недавно налитый чай задрожать в чашке; откинувшись на спинку кресла, ты вытянула ноги, ощущая мягкую траву. За спиной послышались шаги, пока ты прикрыла глаза, надеясь, что человек рядом пройдет мимо, занятый своими делами; он, будто нарочно, уселся за стол напротив, из-за чего хотелось сбежать самой.
— Марлена, у меня появилась замечательная идея.
Опять это глупое имя: в целом, тебе было плевать, как тебя называли: приятнее было иметь другую личность. Должно быть, он чувствовал в тебе что-то теплое, исходящее изнутри; по крайне мере, ты старалась в это верить, как верила всю свою жизнь.
— Что насчет урока танцев?
Ты задумчиво посмотрела на него, выпрямляясь в спине и закидывая ногу на ногу, ощущая приятное трение кожи друг с другом: хотелось сделать вид загадочной девушки, которую не интересовали такие мирские развлечения, как танцы, которым ты буквально вчера отдавала всю себя, забываясь, или просто хотелось слегка вывести самодовольного, уверенного юношу из себя: металась ты между этих двух желаний, предпочитая некоторое время просто молчать. Он ждал, не уходя и не говоря чего-то, дабы вывести из равновесия саму тебя: около пяти минут молчания начинали давать, из-за чего ты облокотилась на стол, заглядывая в насмешливые карие глаза и качнула головой, возвращая себе прежнюю надменную позу. Оплот твоего спокойствия был прерван потертой ладонью мужчины, схватившей тебя за плечо.
— Не научишься танцевать, ни одна девушка на тебя не посмотрит... — заводила ты, кружась по комнате и отрабатывая мужские движения, пока Осаму вальяжно развалился в кресле. — Хоть вчера ты был неплох, — ты остановила ступню около его живота, запрокинув ногу, — до моего уровня тебе еще далеко, — и выполнила окончательное движение, подхватив воздушную даму под талию, уводя под себя. Дазай, насмотревшийся достаточно: то ли из своего похотливого желания, то ли из настоящего интереса к танцам: встал, подходя к пластинке и заводя ее заново: настоящий раритет, который Алвиз отдал тебе из его ненадобности наряду с новыми технологиями. Осаму вышагивал, повторяя за тобой и ставя ногу за ногу, подражая тем, кого он так часто видел на светских мероприятиях, организованных Мафией десятилетие назад: хотя и так был уверен, что подобные закрытые балы проводятся и до сих пор в самых роскошных местах богатого мира. Осаму не знал, зачем ему нужен этот навык в современных реалиях: может, ему просто хотелось провести время в компании приятной души.
Спустя часы он двигался намного уверенне, забирая последние силы из уже и так выдохвшейся тебя, которая всеми силами делала вид, что подобное занятие приносит неимоверное удовольствие; Осаму, будто не обращая внимания на усталые глаза, продолжал вышагивать, держа несуществующую осанку и мирно закрывал глаза, отдавая всего себя музыке, не отличавшейся особым ритмом. Казалось, все, что звучало из пластинки, ты запомнила уже наизусть и смогла бы лично спеть ее сильно интересующемуся музыкой человеку, поражая его своим знанием в самое сердце. Ноги истерлись, волосы намокли, а все выражение твое показывало желание поскорее завалиться среди травы и не подниматься оттуда как минимум ближайшие пару дней; отец уж точно был бы доволен тем, что больше ты не беспокоила бы его своими постоянными, как он выражался, глупыми вопросами обо всем на свете и постоянным интересом ко всему миру, который с самого рождения был закрыт для тебя лишь твоим опасным происхождением. Никому ты не говорила про свои намерения: лишь упоминула один раз об этом мужчине, недолгому гостю в твоем спокойствии, который уж точно, как ты надумала, либо твоих слов не понял, либо давно уж забыл, предпочитая наслаждаться твоим телом, как делали это многие, а не мыслями. Безусловно, весь твой стан выражал свободу, но свобода та была иллюзорна даже для тебя. Освобождением казалось тебе лишь одно — побег.
Дазай отпустил тебя резко, до окончания композиция, и ты рухнула на кресло, стоная от боли в ногах и скуля. Он уселся рядом, а ты, не церемонясь, закинула ноги на него — было бы неплохо получить массаж от незнакомца с потертыми руками.
— Что ты там говорила насчет побега от самого себя? Считай, я сделал это только что.
— И каким...— ты откинула голову через подлокотник, — образом ты это сделал?
— Таким, что ты никогда не отгадаешь.
Он поднес указательный палец к губам, поворачиваясь к тебе и ухмыляясь подобно лису.
— Например...убить себя физически, чтобы не добить морально? Как минимум, это было прямр сейчас со мной.
Ты, еле шевеля конечностями, перевернулась на живот, выгибаясь в спине, как собака, и утыкаясь щекой в мягкую обивку, имея желание прогнать ноющую пульсацию около начало бедер. Дазай, закинув руку за голову, откинулся на спинку.
— Как же ты меня понимаешь, недолгая Марлена.
— А ты меня?
— Возможно.
Ты прикрыла глаза, подставляя под голову предплечия рук своих и погружаясь в приятную полудрему, вызванную приятной прохладой наступавшего вечера и тишиной всего дома: издали иногда слышались постукивания посуды на кухне, возгласы сестры на бродячего пса, шуршание дикой живности и стрекотание неизвестных насекомых. Друг японца, Ацущи, наверняка уже давно убежал в деревню, дабы помочь каким-то неизвестным женщинам, пытаясь выражаться как можно яснее на тех фразах, которым его успели обучить за последний год в Агенстве: это было его излюбленное занятие за последние четверо или пятеро дней, что ты наблюдала ежедневно, пытаясь, ради шутки, вновь своровать что-то с прилавка фруктовой лавки, организованной в самом людном месте поселения. Единожды ты была замечена одаренным, который, только желая сказать об этом кому-то, был заткнут тобой и твоим напоминаем, кто кормил его все дни и кто будет кормить до самого отъезда; не желая голодать снова, тот затыкался. Осаму, наоборот, умирая со скуки смертной, нередко присоединялся к твоим инициативам, то бегая от обозленных продавцов, то прыгая с небольшого моста в сильное течение: хотя больше это походило на попытки самоубийства, а не веселья: то милуясь с очередной загорелой дамой светлого происхождения, которая, отбиваясь от вездесущих рук иностранца, вскоре по-настоящему давала ему отпор, ударяя тяжелой сумкой: хотя ты была уверена, что какая-то из сотни уже успела согласиться, но сам Дазай до такого бы не довел: любивший поиздеваться и пофлиртовать, никогда он не давал касаться себя самого без своего же желания, которое не изъявлял он почти никогда, предпочитая одаривать слащавыми словами, а не действиями, сторонясь ярого желания поскорее повеселиться во взрослом смысле всего предложения.
— Через сколько вы уезжаете?
— Дня через два..Алвиз уже подписал соглашение на сотрудничество с Детективным Агенством, а всю интересующую нас на данный момент информацию выложил в первый же день под влиянием неких напитков. — Говорил он не серьезно, нарочито намеками и с детской интонацией, будто бы так ты не поняла смысла всего им сказанного. Настал решающий момент.
— Забери меня с собой.
《《《《《《《《《《《《《《《《《
Ты отвела следующие два дня на то веселье, которого хотела всю жизнь и мечтала о нем самыми темными ночами, обдумывая все прошедшие дни и ненавидя глупую бессоницу, настигавшую тебя всю осознанную жизнь: против нее бороться было бессмысленно, а ты и не хотела, задумывясь о смысле всего, что происходило и не происходило в твоей короткой жизни. Дазай, после твоих долгих слезных уговоров согласился, давая гарантию, что первое время поможет тебе обоснаваться в другой стране, даже научив тебя нескольким фразам на японском, от твоего выговаривания которых ему хотелось закрыть уши и совершить то, чего он хотел всю жизнь. По крайней мере, ты не хотела полностью зависеть от него и напрягать, показав припрятанные деньги, о происхождении которых решительно не хотела рассказывать: по небыстрому подсчету Осаму понял, что таких денег хватит примерно на год спокойной, незатратной жизни в Японии. Причину он не узнавал — и более не узнает никогда. В тебе он, отчасти, видел себя: хоть и следовал он желанию Оды, помогая тем, кто об этом слезно умолял, еще в Мафии, в глубине его разума, теплилась надежда уйти оттуда, где ни во что не ставили ни его собственную, ни чью-то иную жизнь; по большей части, ему было плевать на благополучие остальных, однако именно для Оды он всем своим черным сердцем желал того счастья, какого ему никогда не дано было постичь. Осаму чувствовал, что с самым уходом его из Мафии, жизнь немного, но наладилась, да и приятнее ему было видеть души спасенные, а не искалеченные им самим же в глупой попытке что-то кому-то доказать.
Радовалась ты тому, что причина была ему безразлична: не смогла бы ты такое кому-то рассказать. Несмотря на все цивилизованные блага, отданные тебе по праву рождения, плевала ты на них: хотелось, с самого детства, обычной родительской любви, человеческого понимания и полного принятия тебя самой, как личности, а не красивой картинки, ради которой придется отдать все сбережения и все имущество, накопленное за годы жизни: не хотелось тебе ни дорогих подарков, ни постоянных путешествий, ни роскошной жизни; предпочла бы ты жить в большом городе возможностей, хоть в самой отсталой от жизни его части, в своей собственной крепости, выстроенной тобой же, скрытой от посторонних глаз, с самым любимым человеком — его на всем свете не нашлось. Конечно, хотелось новых, пусть и мимолетных, ощущений, новых людей и новую жизнь: выбраться из уготовонной для тебя клетки в подобие свободы было лучшим, что ты могла бы себе представить. Люди осуждали не то, какой ты казалась — они осуждали тебя. Ни в ком не нашлось бы успокоения для израненной собственными терзаниями души, никто бы не приласкал загнанного зверя, а главное — никто бы не понял тебя.
Алвиз, дремля, совершенно не подозревал о твоих планах и, казалось, не знал и саму тебя. Он привык к женщинам легким, немного глупым и наивным, которые никогда в жизни не пошли бы против самой судьбы; таковыми были и сестра, и мать твои, привыкшие к управлению мужской рукою, терпевшие все, что не происходило в семье и в мире; ты же такой не была. Ты не мыслила о грандиозном, желая кого-то свергнуть, не думала о глобальном, не размышляла о высоком — хотелось тебе обычного счастья вдали от дома и гнета. Однако, несмотря на все, боялась ты идти против отца, смиренно терпя редкие унижение, сочившиеся намеками из его слов, и единичные удары, происходившие по большей части в детстве. Со временем он принял тебя, все с таким же недоверием, но с мыслями, что твой характер лишь на каплю отличался от всех остальных девушек, ссылаясь на твою горячую кровь: в его глазах ты хоть и была дерзка, своенравна и весела, но все это он игнорировал, думая, что после замужества на ком-нибудь, кто будет выбран лично им, поумеришь пыл и примешь женскую судьбу точно так же, как принимала твоя родня и, по его мнению, все девушки в мире. Долго ты добивалась хотя бы права на голос; не сказать, что делала ты это правильно, но хотя бы добилась своего: даже тогда, когда посещали вас люди из Мафии, высокопоставленные и серьезные, не умела ты держать язык за зубами, выговаривая все, что думала о них: однажды Накахара на это даже рассмеялся, спасая тебя от звонкой пощечины тяжелой руки. Ты решительно не понимала, почему отец так легко согласился сотрудничать с Агенством: недавно слышала ты, как он, очень горячо разъясняясь на японском, упомянул тебя: имя твое особо не отличалось на двух противоположных языках: и Чую Накахара; мысль оставалась с тобой на несколько дней, вскоре полностью теряясь в кратковременной памяти. Только перед побегом ты вспомнила.
В спешке собирая вещи самые важные: все накопленные деньги, одежду, обувь, не побрезговала даже средствами гигиены, и, наконец, кольцо: ты спустя десять минут сборов, вылезла в окно, плотно его за собой закрывая: слышала ты удаляющиеся голоса японцов, прощающихся с более не родным тебе человеком. Далекий ветер уносил с тобою все тревоги, пока бежала ты, сбивая в пыль первые попавшиеся босоножки, чуть не спотыкаясь на камнях, вытянутых из земли стройным рядом: море бушевало, а паром гремел, возвещая всех о скором отбытии в гавани стран далеких, с которых до истинного пункта твоего назначения добираться пришлось бы по воздуху; тебя совсем то не волновало, желала ты лишь успеть взобраться на оплот своего спасения, который унес бы тебя в бескрайние просторы: задор не задерживался в теле, выходя на свет заразительным, редкии смехом с нотами придыхания от быстрого бега. Платье путалось, а сумка казалась такой тяжелой, какой до этого не была никогда в твоей жизни: но ты бежала, осавляя за собой всю ненависть, все тревоги, страхи и попытки стать иной — ты бежала к самой себе.
Компаньон Дазая, Ацущи, прекрасно знавший о всех ваших планах и удостоверившись, что странная девушка, бегущая под светом тусклых фонарных столбов, это ты, без какой-либо тяжести подхватил тебя, только оказавшись ближе, и вместе с тобой взбираясь на судно. Не могла ты отметить в тот момент, как он был заботлив по отношению к человеку совершенно незнакомому, чего никогда до этого ты от других людей не испытывала — слишком была ты счастлива, развалившись на холодном полу личного парома. Твой смех заставил Накаджиму напрячься.
— Дазай-сан, с ней точно...все в порядке? — спросил он на родном японском, обращаясь на своего сенсея, который загрузил последний багаж и слегка дернулся от внезапно тронувшегося судна: его точно будет тошнить всю поездку.
— В полном, мой тигроподобный друг.
Накаджима, отвернувшись, закатил глаза.
Следующие сутки до пересадки на рейс вы провели умировторенно, в особенности ты: не заботясь о сохранности своих вещей, на каждой небольшой остановке ты тут же прыгала за борт, заставляя Накаджиму каждый раз, как первый, подрываться, дабы если что спасти тебя от дикой живности: ты же, полностью наслаждаясь единением с природой, кружила прямо около корабля, вытягиваясь во всю спину, из-за чего Дазай даже имел желание присоединиться к такой прекрасной даме, но, единожды поняв глубину моря, тут же ссылался на неотложенные дела в виде лежания под солнцем и скрывался, не желая выдавать свой страх перед стихией; не раз за это время ты убедилась, что японская кухня, хоть и не полностью, но приживется в твоем молодом организме со своим разнообразием морской живности, которую ты не прочь была отобрать и у человека-тигра, дружески толкая его в живот, который после дико урчал от недоедания привычной кухни; и еще ни раз Дазай в открытую смотрел на тебя, пытаясь полностью скрыться за какой-то глупой газетой, пока ты, разваливаясь под солнцем, тянулась к нему лицом своим: оно даже немного загорело, выдавая тебя скорее за мексиканку, чем за чистокровную итальянку. Каждый раз, как только тянулись руки Осаму к тебе под прелогом безобидного массажа с кремом, жестоко они были отбиты твоими изящными ладонями, которые, не стерпев такое унижение, так и норовились защекотать их обладателя до самой смерти.
— И это твоя хваленная Япония? — спросила ты, пробегая глазами по всем попадавшимся на глаза зданиям, совсем отличавшимся от размеренных маленьких домов Италии. Осаму знал, куда отвести тебя сразу же после посадки: порт стал бы для тебя тем родным местом, которое на секунду бы напомнило о громкой гавани Италии. Ты с уповением рассматривала неподвижные корабли и тихие проходы между массивными ящиками, сложенными в аккуратные небольшие горки: проходя меж рядами, ты иногда переходила на небольшой бег, желая поскорее увидеть море вблизи. Играло на руку и отсутствие людей, которые и мысли не допустили бы о твоей непонятной радости.
Осаму шел чуть позади, с удовольствием наблюдая за тобой: волевая, но наивная, ты по праву могла считаться его верным другом за столь короткий срок, с которым он сблизился не только мыслями, но и самой душой. Он не искал в тебе замену Оды: он искал в тебе саму тебя.
Ты остановилась почти у пристани, оборачиваясь на Дазая и слегка ему улыбаясь, подзывая ближе: он тоже почему-то остановился, желая запечатлить этот момент в памяти.
Раздался выстрел.
《《《《《《《《《《《《《《《《
— Алвиз не расторг соглашение с Агенством, и ты это знаешь, Дазай. — Фукудзава слегка повел коленями, сидя в привычной ему позе на софе. — Мы не можем потерять источник информации из-за...чьей-то жизни. Безусловно, Мафия поступила некрасиво, но тому причиной послужило лишь желание отца восстановить свою репутацию. Если бы Чуя не совершил это, его репутации среди узких кругов был бы конец, потому что тот не смог повлиять даже на собственную дочь.
Дазай закусил губу: не было в нем ни ненависти, ни мщения — лишь глубокая обида. Он встал, не желая отвечать Боссу, и бесцеремонно поклонившись, вызвая на устах Фукучи печальный вздох, направился прямо на пристань, окруженный вечерней тишиной и собственными думами. За столь короткий срок он надумал, что вы смогли бы стать друзьями духовными, что ты была стала тем, кто понял бы его, а он понял бы тебя: но, как ты и говорила, судьбу было не изменить. По чужим счетам расплачивались все, а ты исключением не стала. Осаму понял одно: он так и не успел поцеловать тебя. Возможно, твоя судьба заключалась в том, чтобы до самого конца короткой и невольной жизни быть приданным к личности чужой, тебе не знакомой.
А возможно, такова его собственная судьба: терять то, что на миг казалось дорогим.