Гиперопека
ОЧЕНЬ ВАЖНОЕ примечание: еще с прошлого года у меня лежит две или три новогодние главы (одна как полноценная история с определенными персонажами и своим сюжетом, другая — как отдельные истории с организациями), но я их так и не дописала (все написаны где-то на 40-50%). Хотели бы вы увидеть их, дописанные мною сейчас, или мне стоит написать что-то новое?) Жду отклика💋
Примечание: Пореву...
Фотопленка забита чувствами,
Мне придется все удалить,
Фотография — лишь пародия,
Фотографировать — не любить..♡
Персонажи: Кое, Мори.
Кое
Известна любовь Озаки к своим подопечным: всегда старается она дать только лучшее, защитить от внешнего мира, взрастить в тех условиях, которые может дать, ни в чем не отказывая. Однако ты, сама попавшая под ее защиту еще в совсем юном возрасте, прекрасно видела обратную сторону всего того, что она для тебя делала: всегда защищая, она категорически отделяла тебя от всего мира, ограничивая какие-либо контакты с нежеланными ей людьми, не отпуская тебя никуда без ее собственного сопровождения, присутствуя около тебя буквально везде. Казалось тебе, что сама по себе ты и вовсе ничего не можешь сделать: Озаки всегда всю работу брала на себя, стараясь максимально облегчить тебе всю жизнь, часто даже отчитываясь за то перед Боссом. Как в повседневной, так и в рабочей рутине всегда стояла ты за ней, нередко даже боясь заговорить с кем-либо тебе незнакомым: за то Дазай нередко подшучивал над тобою прямо в лицо, часто называя «ни на что негодной бездельницей, которая прячется под юбку Кое», из-за чего постоянно доставалось ему и от Мори, который всецело уважал эту женщину, и от самой названной, всеми силами отстаивающую твою гордость, как юной девушки. Ты настолько привыкла к обществу Кое, которая с радостью находилась с тобою даже и в душе, и в спальне, что вскоре вовсе перестала замечать какую-либо проблему или противиться ей, не представляя жизнь свою без такой сильной женщины рядом.
Озаки то безмерно радовало: не страдала она манией чужого подчинения или полного повиновения со стороны прислужников, но, считая тебя чуть ли не самым близким для нее человеком, что сама Озаки считала неправильным и мерзким, не могла женщина оставить тебя одну и на минуту; всегда держа подле себя, даже на личные встречи она ходила за тобою, с тревогой отправляя на «растерзание зверям», пока сама топталась за дверьми, нередко осуждающе, тайно смотря на охрану. Но при том, всегда ты на нее полагалась: защищенная Золотым Демоном, смело ты рвалась в бой, не желая проигрывать, за что каждый раз получала выговоры от Озаки, которой это совершенно не нравилось.
Если в Идзуми она отчасти видела себя, наивную и так бесчестно обманутую, то в тебе проглядывался ей образ ее любовницы: отчего тянуло ее к тебе, хоть и пыталась она долгое время от этого убежать, сама же считая это порочным и мерзким, до сих пор вспоминая опыты своей неудачной любви. Более всего боялась она из-за Мафии, которая, прознай о ее благосклонных чувствах, с легкостью забрала бы тебя, вовсе не стыдясь своей звериной натуры. Ты была для нее маленьким спасением: готовая полностью ублажать ее и беспрекословно подчиняться, по первому ее слову спешила ты в ее покои, только на входе падая на колени и с трепетом добираясь до краев ее ночного кимоно. Озаки склоняла тебя не прямо, сначала, с самого юношества понемногу привязывая, проявляя то через постоянное присутствие в твоей жизни, а после уже и скрытно намекая: могла она временами легко погладить твою ногу, во время утреннего заплетания как-то интимно коснуться шеи или, переодевая тебя, слишком надолго задержать ладони на твоем обнаженном, полностью открытом ей теле. В первое время ты этому противилась, но со временем, не смея тому противостоять и в тайне сама того желая, не отталкивала ее, однако не проявляя активности сама.
Казалось, Кое лишь желала защитить тебя от противников преступности — и так казалось только тебе, спустя годы, проведенные с нею под ее заботливым крылом. Никто точно так же не думал: из раза в раз слышала ты от Чуи: он говорил это прямо, не стесняясь и не страшась гнева Озаки, которая точно после подобного жестоко разговаривала с ним: и от Мори: он же говорил туманными намеками, легко и пытаясь скрыть свои помыслы от Озаки, сохраняя вашу тайну и не влезая в нее, все же отцовски предупреждая тебя об опасно подобного — ты точно могла стать несамостоятельной, думая, что всю жизнь так и проведешь подле кого-то более сильного и мудрого, что могло принести существенный вред не только тебе как личности, но и всей организации в целом. Только их Кое допускала к тебе, других яро отсеивая и проявляя это совсем не двусмысленно: катана ее всегда была наготове, демон влачился за нею: из-за чего ты даже иногда мечтала о том, что это ваша маленькая, стесненная семья, бережно хранящая свои отношения в тени и тихо живущая под покром власти.
Но проявлялись у тебя порою сомнения: идя за руку с покровительницей, мельком, чтобы та не заметила, поглядывала ты на проходящих мимо людей: видела ты, что вели они себя совсем по-другому, а сама ты и вовсе была похожа на ребенка, боявшегося отпустить руку родной матери. Вспоминая детские свои годы, с удручением понимала ты, что у тебя и вовсе такого никогда и не было: помнила ты лишь попадение в Мафию, а то, что было до того, будто забылось тебе, как самый страшный сон. Мелькало в твоей голове, что скорее всего искала ты в Озаки не романтическую любовь, а лишь замену родительской тебе фигуры: будучи старше тебя, она и вправду старалась стать для тебя прообразом матери, которая всегда и везде будет за тебя, не стесняясь пользоваться своим положением. Тогда к тебе приходило непонимание: никогда ты не ощущала простой человеческой любви от кого-то, кроме Кое, и только лишь с ней могла ты почувствовать себя кем-то более значимым, чем пустым местом — Озаки и вправду старалась дать тебе то чувство, которое на себе никогда не чувствовала. Редко, находя какие-то любовные книги в маленькой библиотеке Озаки, не понимала ты, почему там любовь была и вовсе иной, совсем не походящей на твою «здоровую» привязанность к Кое и ее плечу; изредка, только в моменты ее хорошего настроения, спрашивала ты обо всем том, что читала, а та лишь легко отвечала: «Не забивай свою голову подобными глупостями, милая. Никто, кроме нас с тобой, не понимает настоящей любви». И ты искренне верила в каждое ее слово, ловя мелькающий звук.
Мори
Огай был для тебя именно тем самым настоящим мужчиной, которого ты всегда искала, повсюду сталкиваясь с разрушением своих идеалов — всегда он стоял за тобою, нередко пользуясь своим положением и тем самым тебя спасая, подолгу оставляя в своем кабинете, разговаривая ни о чем, затаскивая в свои поездки, держа рядом с собою: ночами ты о нем фантазировала, в тоске сжимая сердце и не замечая того, как представлялась ты ему. Постоянно думала ты, что делал он все подобное только из сильных отцовских чувств; все же, взяв тебя пол свое крыло, растил он тебя и вправду подобно отцу; но, как понимали все тебя окружающие, все было совсем не так. Огай не раз кидал на тебя уж слишком заинтересованный взгляд, даже Кое отгонял от твоего тела, не давая ей и пальцем прикоснуться, а уж с ему незнакомыми поступал он еще жесче, излюбленно отправляя все от них оставшееся их дорогим родственникам: никто не считал его садистом, и сам он таковым не являлся, но расценивая подобных людей как личную угрозу, прибегал он и к подобному запугиванию всех остальных.
Ты всегда чувствовала себя подобно принцессе в башне: и так же подмечала Элис, лишь изредка появлявшаяся теперь в Мафии; в угоду тебя, Мори решил не выпускать ее из своего тела, отдавая все предпочтение тебе, в его глазах — богоподобной музе. Отчасти, ты даже по ней скучала: не доставляло тебе особого удовольствия все дни занимать себя в одной единственной, хоть и большой комнате, пока Огай, увлеченный, работал: у тебя же не было возможности поговорить с молчаливой охраной, и даже просить что-либо всегда приходилось через Мори, который тут же кидался, дабы удовлетворить тебя. Временами ты завидовала тем, кому удостоилось разбираться с врагами, ведь самого первого своего дня в организации обречена ты была находиться только подле Мори, вникать только ему и видеть только его: но, слушая его лживые рассказы о том, что там происходит и о том, какие потом приходят мафиози, если вообще приходят, ты дажа радовалась своей участи, вновь крутясь в новом коротком платье — Мори всем нутром желал, чтобы ты не сбежала. Однако у тебя такой мысли даже и не было: что странно, ты никогда и не пыталась от него уйти, прекрасно понимая все его связи и возможности по всей маленькой Йокогаме; и даже если бы удостоилась тебе такая возможность, ты бы все равно предпочла остаться в своем маленьком мире, не желая становиться заклятым предателем Мафии.
Лишь одно тебя раздражало: будучи всегда с Мори, ты не могла сделать даже самые базовые вещи, всегда отдернутая им же. В первое время стыдно тебе было, когда все твое тело обмывал довольно зрелый мужчина, да и на твой взгляд симатичный: но вскоре, с течением лет, ты просто-напросто привыкла, и уже без ужаса залезала в ванну, чувствуя на себя ледяные руки и слушая какие-то рассказы Огая об очередном сложном дне, о невыносимых сотрудниках и о бесхребетном Агенстве. Мори любил часто сам к тебе присоединяться, залезая в ту же большую ванну и прижимаясь к тебе со спины: к этому ты до сих пор не привыкла, все время смущаясь и пытаясь отдернуться, дабы не возбудить его еще сильнее, чем обычно. Неудивительно, но ужин для вас всегда был готов: специально наняв повара, Огай всегда вслушивался во все твои пожелания, четко их передавая и нередко радуя тебя несколькимт десертами, от которых тебя иногда уже тошнило. И даже в вашей собственной спальне регулярно убиралась не ты, отчего у тебя возникали легкие злость и смущения: как кто-то, совсем далекий от вас и даже не приближенный к Мафии, имеет право рыться в ваших собственных вещах, трогать вашу постель, забираться в самые темные уголки? Вскоре ты и вовсе отвыкла от какой-либо работы, кроме как того, чтобы радовать Мори собою и своим самосовершенствованием, отчего тот был несказанно рад: всею душой обожавший тебя, он всегда старался облегчить твою жизнь настолько, насколько мог.
Иногда боялась ты ему даже в глаза смотреть: за самые серьезные свои проступки, когда делала ты что-то без разрешения или помощи его, сразу же следовало одно из выбранных им наказаний. Конечно, не применял он что-то из преступной жизни, зная твою тонкую душевную организацию и слепую веру в него, как в Бога, которая могла запросто разрушиться после первого же рукоприкладства: скрывал он, что временами, в самые тяжелые для него моменты, поднималась у него рука, которую мужчина тут же отдергивал, воспринимая тебя как ту, кто не сможет защититься от самого легкого удара его костяшек. Однако легко мог он воспользоваться скалпелем, быстро и точно протыкая хрупкую кожу ровно так, чтобы не доставить особой боли: прикрывал он подобное обычным наказанием за неправильные действия и оскорбительные слова, которые, на самом деле, слышал только он сам.
Мори никогда не был тем, кому доставлял удовольствие излишный разврат и отвратная похоть, ибо привык он к чему-то невинному, легкому, что выражалось далеко не во внешности его спутницы: и потому он прививал тебе подобное поведение, никогда не одевая тебя вульгарно, тем более в люди, предпочитая только не слишком короткие, пышные юбки и ажурные чулки исключительно белого цвета, что подчеркивали чистоту твоей души и невинность помыслов. Огай, конечно, придавался утехам, нередко тебя искусно принуждая, умело это скрывая: лишь одним словом мог он подтолкнуть тебя на контакт, одним касанием мог заставить забыть обо всем и одним лишт грозным взглядом на исполнителя давал понять, в какое время его лучше не беспокоить. Ты же воспринимала все намеки остальных на странность подобного и ложь самого Мори как самую грязную зависть: ведь с твоим положением ты могла делать в отношении неугодных тебе людей все, что вздумывалось маленькому разуму, и чувствовала ты себя самой настоящей императрицей большой Организации. И только они могли понять, чего Огай желал на самом деле.