РПП
TW??)) Примечание: отчасти эта глава относится и ко мне, до сих пор хочу голодать, чтобы быть такой же красивой, как мое окружение... но выкладываю в свое дееь рождение, 00:05...Уже 14, как быстро летит время🥹 Благодарочка всем, кто до сих пор читает мои реакты)) Вспоминаю, как еще в 20 года на Герлмуд писала первые неумелые реакты, но каким-то образом собрала 500 подписчиков и тысячи просмотров на неумелых реакциях по Наруто...были времена) Люблю вас всех, роднульки❤️🔥
Чуя
Белые пятна — ты помнишь лишь это и то, как вновь с трудом заставила себя лечь в наполненную кипятком ванну, до омерзения боясь смотреть на свое недостаточно идеальное тело: всю осознанную жизнь ты только и делала, что засматривалась на других, все время сравнивая их с собой: то, как их изгибы были плавнее твоих, то, как у некоторых из них так яро проступали ребра, о чем ты постоянно грезила, совсем не замечая, что твои выступают еще сильнее, то, какие тонкие у них запястье, совсем непохожие на твои, которые, на деле, можно было обхватить мизинцем. Накахара иногда задумывался, смотря на тебя, что же его беспокоит: нося довольно закрытую одежду, к тому же предпочитая фраки, полностью прикрывающие твои ноги, ты могла бы даже зайти за вполне здоровую девушку: только если бы Накахара не видел совершенно неловкими моментами, пока ты спокойно, с достаточной тяжестью в теле, переодевалась в еще более закрытое одеяние, как сильно истощало твое тело, открывая сгорбленные позвоночник и исхудавшие донельзя ноги, походившие на кости, еле как обтянутые кожей и слабой прослойкой нелепых мыщц. Он не знал, что с этим делать и как к тебе все-таки подступиться: всю жизнь привыкавший существовать один, без чьей либо поддержки и не оказывая подобного другим, даже дорогим ему людям, Чуя никогда не размышлял над тем, чтобы как-то подступиться к тебе: он надеялся, что все это лишь его странные додумки, а на деле лишь твоя обычная, натренированная годами в Мафии фигура и предпочтительный черный цвет, сливавший все в почти единный силуэт, создавали подобное ощущение, не являвшееся истиной.
Ты привыкла к осуждениям: когда ты набирала в иолодости лишние киллограммы, обусловленные лишь гармонами и не сбалансированным питанием, связанным с активной жизнью в школе, люди не стыдились обсмеивать тебя, не тонко намекая на прибавившийся объем: и именно тогда ты начинала ненавидеть себя больше всего, сравнивая с самыми красивыми девушками школы, талия которых была меньше твоем сантиметров на двадцать, а иногда и вовсе подходила под твои параметры, но почему-то казалось совсем другой в действительности.Тогда же, когда ты начала стремительно терять в жизни, отказываясь от еды и оттого постоянно споря с родителями, которые лишь заботились о тебе: это ты осознала лишь после прихода в Мафию: твое окружение все равно находило способы высмеять тебя теперь за слишком худощавое телосложение, больше походившее на «скелет какого-то худощавого парня». Ты не понимала, какой идеал тебе выстроить: в любом из случаев ты сталкивалась с осуждением, непринятием, а что самое главное — с несмешными шутками, задевавшими тебя в самое хрупкое сердце. Ты смеялась, поддерживая надоевшие фразы парней, дома кидаясь в истерике и разбивая все, что только можно было: ты, нашедши школьный альбом в старой, запыленной коробке, в психе закрасила все их лица — ты больше не могла терпеть гнусных улыбок в жизни, решив воплотить свои сны хотя бы на слегка пожелтевшей бумаге. Не задумываясь, ты закрасила и себя прежнюю: такую толстую и совсем не идеальную.
Чуя не знал, как реагировать: никогда в своей жизни с таким не сталкивавшийся, он предпочитал просить совета у более мудрой женщины в лице Кое, которая могла ответить ему лишь тем, что стоило бы поговорить с тобой и «выбить всю навязанную тупыми парнями чушь». Накахара был с ней согласен; знакомый с тобой еще со школьных времен, когда ты только-только появилась в преступном мире, позже прославившись в нем даже больше Мори, он ни раз замечал, как ты с омерзением смотришь на какую-то фотографию, и даже Дазай не догадывался, что на ней было изображено - отчасти, парень даже и не задумывался, не имея желания лезть в чужие дела, пока сам полностью не разобрался в себе и, казалось, никогда не смог бы разобраться. Однажды Чуя все-таки узнал о тайне, когда ты, не выдержав, решила окончательно порвать ее, бросив с окна собственного кабинета в здании организации: Накахара, отчего-то следивший за тобою в тот день, сумел заполучить обе части фото, аккуратно соединяя их и с удивлением узнавая на ней тебя, совсем другую и не настолько исхудавшую.
Потушив очередную сигарету, ты с апатией вглядывалась в медленно опадающие снежинки: курение отлично подавляло аппетит, и ты это прекрасно знала, хоть аппетит у тебя пропал еще несколько недель назад, когда ты вновь решила провести внеплановую голодовку, прочитаы попавшийся будто назло под руку известный журнал, в содержании которого ярко выделялась новая коллекция нижнего белья на стройных фигурах. Откинув голову, ты вновь погрузилась в астральный мир своего будущего: где ты, наконец-то, смогла бы быть сущностью своей мечты, затмившей и Кое, и Хигучи, и всех окружающих тебя, таких худых и блистающих женщин, выводивших тебя из себя лишь одним фактом своего существования.
Накахара, наконец-то разобравшись в твоем состоянии, которое он и сам вовсе не понимал: ты всегда была объектом его сильной симпатии и невыносимых чувств, парень каждую минуту свободного времени пытался проводить с тобой, позже, узнав о твоих размышлениях и понаблюдав за тем, как ты можешь даже и одного раза за день не есть, даже и в рабочее время старался выпросить у Мори ваше совместное сотрудничество, легко обусловленное совместимостью даров. Чуя и сейчас спешил к тебе, пока ты не отвечала ни на его звонки, ни на сообщения, под которыми он не видел даже «прочитано», от чего тот, знающий о твоем выходном, беспокоился еще больше. Он боялся и того, что ты можешь сейчас находиться с кем-то, кто легко заменил Чую, и того, что с тобой могло случиться, следовавшее из морального самоубийства.
Чуя силком вытащил тебя из ванной: только ворвашись в твою квартиру, не постеснявшись пролезть через открытое настежь окно, которые ты редко закрывала, зная о пристрастиях Чуи, тот бесцеремонно прошарился по всему дому, в гневе находя тебя именно там, где и боялся; лежа без сознания, со слабой улыбкой, будто натянутой на дряблые кости, ты казалась ему слишком умиротворенной, чтобы быть по-настоящему живой. Убедившись, чоо ты все еще находишься не на грани с тем миром, он с легким стеснением обтер тебя, одев в самое теплое, что нашел в твоем гардеробе, — там он тоже успел порыться, чувствуя сейчас себя властным и над тобою, и над маленькой обителью, — и, легко поводив по твоему лицу рукой, в смутении принести тебе дискомфорт, тяжко выдохнул, разыскивая успокаивающий чай и со злостью отвечая доставщику, который, по его мнению, ехал слишком долго. Ты с трудом проснулась, всего через полчаса, без сил встать и понять, каким образом ты добралась до кровати: сидящий по правую руку, Чуя вызывал еще больше вопросов в опустошенной голове, но ты, утомленная и истощенная, могла лишь рассматривать раздваивающийся в твоих глазах потолок.
— Обещай, что перестанешь так делать. — Накахара будто нутром чувствовал, что ты проснулась, из-за чего ты внутренне испугалась, не стараясь выразить это внешне. Наконец повернувшись к тебе, он с легкостью поднял тебя, усаживая на заставленную подушками спинку кровати, что-то раздраженно бурча под нос: — Я в сиделки не нанимался...
— Чуя, не надо было..Я сама могу отличность справиться со своими проблемами и...
— Вижу я, как ты справляешься со своими проблемами! Голод - это не способ сделать свое тело идеальнее, и уж тем более тебе не нужно стремиться к мечте на картинках. Сама же все прекрасно понимаешь, но продолжаешь мучать себя, верно?
Ты с придыханием опустила голову, стесняясь сейчас посмотреть ему даже в глаза, зная, что увидишь в них лишь раздражение и что-то потаенное, что всегда проглядывалось в его омутах синевы. Накахара не находил, что ему сказать: по его мнению, он снова наговорил того, о чем даже не думал, и вновь нагрубил тому, кто ему слишком дорог; ему казалось даже, что это проклятье его, отплаченное за грехи всех тех, кого он незаслуженно, по долгу крови и Мафии, принес в жертву для достижения непонятной, далекой ему цели. Растворившись в тишине, ты впервые чувствовала себя защищенной в том спокойствии и приглушении комнаты, вас объединившего.
— Я заказал то, что тебе, кажется, нравится...Поешь и ложись спать. И это была одноразовая акция!
Чуя еще не раз помогал тебе: он всегда, беспокоясь за тебя, в грубой манере пытался поддержать, не выдерживая твоих терзаний и внутренних слез, никогда не находящих путь на бледные щеки: именно в тот день, полностью перепугавшись и не справляясь с выпуском истерзанных эмоций, он пообещал вытащить тебя к свету.
Мори
Мужчина, как врач, всегда, лишь одним взглядом, замечал любые в тебе изменения, предугадывал поведения и безошибочно определял симптомы, от которых и старался тебя уберегать: ты уже долго казалось ему почему-то важным человеком в его жизни, выглядела на фоне других отчасти слишком справедливой, не боясь нарушить законы Мафии, оставив многих из заключенных и пошедших наперекор в живых, хоть и со многими ранениями, часто переходящих в тяжелую инвалидность или неминуемую гибель. Огай, пользуясь положением врача, обожал устраивать тебе осмотры, сдерживая желание перейти рамки, осмотрев все твое тело; он чаще, опираясь на стратегию и ввстраивание доверительных отношений, не переходя границы дозволенного, довольствуясь лишь умиротворением о твоем полном здоровье. Вскоре ты стала выглядеть истощенной и слишком измученной жизнью, а Мори лишь озадачивался таким твоим состоянием: имея внушительную зарплату, к которой Мори не стеснялся чуть ли не ежемесячно добавлять огромную премию лишь за нахождением под его рукою, тем самым нередко выделяя тебя на фоне даже Чуи и Кое, ты могла спокойно питаться в лучших ресторанах, набивая желудок — но ты по непонятным причинам отказывалась даже от десертов в кабинете Огая, временами все-таки поддаваясь на его манипуляции и съедая лишь малую часть того, что он предлагал тебе, описывая подобное как произведение кулинарного искусства.
Элис, с течением лет к тебе все же привыкшая и уже не так остро реагировавшая на присутствие тебя в жизни Босса, а уж тем более на его неоднозначные беседы и фразы в тайне от тебя, и сама, обладая недетским умом, подмечала то, как плохо ты выглядела в последние дни, казавшись усталой и совсем слабой: лишь только девочка хотела поиграть с тобой, как ты тут же пыталась мягко отказать ей, ссылаясь на загруженность, от которой Огай по факту тебя освободил, а когда та не понимала, и самому мужчине приходилось присекать ее «неподобающие для леди» поведения, от чего той приходилось сдаваться, переключаясь на волосы Огая или рисунки, на которых она нередко изображала тебя, обрисовывая сердечками и странными, криво написанными словами о твоих слишком близких отношениях с Боссом, лично создавшимися лишь Огаем. Мори не раз раздумывал о том, как бы заставить тебя показать свое тело, дабы он полностью утвердился в своих непонятно откуда взявшихся опасениях: даже тогда, когда ты переодевалась в купленные им платья, прикрывающие большую часть тела, он, по наставлениям злобной Элис, отворачивался, дабы не позорить твои честь и достоинство.
Мори, проживший довольно насыщенную жизнь и прекрасно осознававший свои планы насчет тебя, хоть ты и была внушительно младше него, все никак не мог переступить через себя, в голове осознавая, что же может случиться после его рискованных действий, в красках представленных в его грязном разуме: Огай хоть и не был человеком добросердечным и милосердным, никак не мог заставить себя привязать тебя насильно, держа всегда только подле себя: конечно, после ответа он собирался охранять тебя, не отпуская слишкои далеко мягкую руку и маленькое тело, но сейчас, когда ты находилась в скверном положении духа и тела, мужчина опасался твоего скорейшего отказа. Огай еще с момента твоего первого отказа от столь сладкого, по словам Элис, десерта, заподозрил что-то странное в тебе: он не хотел списывать это на простое нежелание или полную сытость, через одежду разглядывая нередко выступавшие кости и видя слишком тонкие запястья, обои из которых он мог охватить лишь одной своей широкой ладонью. Часто, под видом доброго и заботливого личного врача, он прописывал тебе специальные таблетки, рассказывая о них, как о препарате, снимающем усталость и головные боли, еженедельно тебя мучавшие: на самом деле то было средством для вызывания аппетита, которые, как надеялся Босс, ты исправно пила, не смея ослушать наставления от собственного руководителя; но даже так, ты все равно пыталась отгородить себя от еды любыми способами, стесняясь ходить с Мори даже в рестораны и с отвращением, которое он всегда замечал в твоих глазах, смотря на любые ятства пред твоим взором.
— □, ты просто прекрасна! Я же говорил, что это платье будет сидеть на тебе идеально. — Он гортанно засмеялся, закидывая ногу на ногу и преклоняя голову на руку, так удобно расположившуюся на подлокотнике его самодельного трона. Ты, неуверенно переминая края довольно короткого, в стиле Лолиты, платье, с усилием рассматривала каждый узор красного деревянного пола — а Мори любовался тобой.
— Босс, я не уверена, что хоть что-то может сидеть на мне идеально... — Ты прошептала то максимально тихо, не желая быть хоть кем-то услышанной: но Мори, издавна обладающий идеальной интуицей и слухом, быстро все осознал. Он не желал, чтобы ты размышляла о таком, тем самым закапывая только себя, все глубже и глубже в недры собственного сожаления: чувствуя твою неуверенность, видя твою нервозность при любом упоминании тела даже в медицине, ты тут же судорожно то хватала, то рассматривала себя, не умею скрыть подобное от Мори.
Мужчина легко, по-свойски подозвал тебя рукой: как всегда, он властно и доминантно показывал свою отчасти возвышенную позицию от тебя, выглядя абсолютно статно и авторитетно, кем ты его и считала — всегда следую его приказаниям, слепо веря и идя за ним, ты готова была сделать абсолютно все, что скажет тебе Босс, преклонялась перед ним в любом своем виде и чувствах, веря во все, во что верит он, ты была бесценно и преданно верна ему, никогда даже не задумываясь придать Мафию, на самом деле верная только Мори. Уже по привычке садясь на его колени в обтянутых бархатом штанах, ты вновь почувствовала на своем тонком позвоночке его широкую ладонь: так он делал всегда, проверяя то, насколько же сильнее ты похудела, обнажая спину и тонкие лопатки, больше похожие нв тонкие ветви. Огай обреченно вздохнул, понимая, что сама ты из такого состояния не выберешься никоем образом, слишком уверенная в своих идеалах болезненной внешности и смертельной худобы.
— Моя хорошая □, не нужно так делать...Ты абсолютно красива для меня, а мое мнение - самое важное в твоей жизни, наряду с твоим. Не слушай, что говорят другие, не пытайся сделать из себя того, кто умрет от собственного истощения, не доводи себя до смерти — будь счастлива рядом со мной, а я буду счастлив рядом с тобой.
Ты расплакалась.
Федор
Федор сам никогда не обладал здоровым телосложением, ходя на грани чего-то одновременно и болезненного, и худощавого. Но он, с самой юности обладая прекрасными аналитическими способностями и сам в своей преступной жизни повидавший немало разных людей, прекрасно понимал, что ты точно не счастлива в своем нынешном теле, а иногда даже Достоевскому думалось, что твоя душа впринципе никогда не чувствовала подобного, ровно как и его, до встречи с тобою: даже Гончаров, не заинтересованный в ком-либо, кроме собственгого Господина, иногда намекал ему, что ты слишком уж истощенна, дабы продолжать работать под крылом Крыс: он не беспокоился за тебя или организацию, а лишь за Федора, которому подобное не могло принести умировторения, когда он постоянно странными взглядами провожал твое ненасытное тело. Достоевский не умел поддерживать людей: с самого своего рождения он привык отвечать лишь холодом, не заботясь о чужих проблемах и падениях, сконцетрированный лишь на достижении собственной цели Идеального мира; и никому не было понятно, было ли то его характером или непростую судьбой. Однако, по непонятным даже для такого гения причинам, он пытался всеми силами перебороть свое эго, измениться хоть на минуту, сказав тебе что-то теплое, что могло бы помочь тебе выбраться из того, во что ты погрузила сама себя.
По наставлению Федора, что было для тебя удивительно, приходилось тебе жить в логове Крыс: как объяснял сам Федор, то было для личной безопасности и нераскрытия засекреченной информации в тайниках обители: однако жили вы там по большей части вдвоем, а Гончаров, постоянно крутящийся вокруг вас двоих, выступал кем-то в роли дворецкого, а не приятного сожителя. Ты удивлялась, каждый раз на утро обнаруживая около себя поднос с едой, приносимый Иваном, пока тот отвечал, что Босс отдал подобный приказ: с Федором же, который большую часть своего времени проводил в кабинете, выходя не более чем на двадцать минут в день, дабы довольно странно поговорить с тобой, вгоняя в необъяснимую панику, пообщаться было просто невозможно. Потому, развлекая себя, как могла, ты часто сбегала из логова, зная, что можешь делать это только потому, что Достоевский разрешал тебе, будучи уверенным в твоей безопасности, однако когда за тобой изредка следовал недовольный Гончаров, ты и сама уже не сомневалась в своей безопасности, понимая, что вдоволь повеселиться тебе не получится. Достоевский всегда узнавал, когда ты не ела: тайно передавая все Ивану и уговаривая его съесть то, что он сам же и приготовил, после ты со спокойной душой и голодным желудком тихо выныривала из кромешной тьмы подвалов, пару раз даже не возвращаясь под утро: тогда, осажденная безразличным взглядом Достоевского, который молча протягивал тебе новую книгу, ты тихонько, дабы не повлечь психологических пыток, усаживалась в краю блестящей чистотой гостинной, с усилием вчитываясь в текст. Федор не хотел заставлять тебя, как хотел сделать: не будь ты ему кем-то близким сердцу, он бы и вовсе не обратил внимания на твои странные отношения с едой, но в глубине души опасаясь за твое состояние, он пытался всеми известными ему способами приспособить тебя к пище.
— Федор, я же сказала, что не голодна...
— Я не уйду, пока ты все не съешь.
— Тогда я не буду есть вообще.
Достоевский перекинул ногу на ногу, облокачиваясь на спинку стула, понимающий, что в ближайшие несколько часов, учитывая упрямство твоего характера, работать у него точно не получится.
— Не веди себя, как ребенок.
Ты, до сих пор лежащая в кровати и долго рассматривающая поднос, возмущенно хмыкнула, заворачиваясь в одеяло и упираясь взглядом в светлую стену: Достоевский так и продолжал неподвижно сидеть, даже не сдвигая своего взгляда. Ты всегда ненавидела, когда кто-то заставлял тебя есть: чувствуя любое отвращение к еде, ты ела лишь в крайних случаях, когда все подводило лишь к одному итогу, однако видя непонятную заботу со стороны самого Достоевского, ты вовсе не понимала, откуда она могла появиться: тот тоже не понимал.
— Ладно, только не прожигай мою спину взглядом, — спустя несколько минут сказала ты, не выдерживая такого сильного давления с его стороны и еле как берясь за ложку: последние несколько дней ты скармливала все Ивану, а потому уже начинала чувствовать явную слабость в теле и пробивающую до костей дрожь, которую сейчас заметил и Федор, давно подозревавший, что в этом плане у вас с Гончаровым происходит что-то странное. Тихо подсев к тебе и поправив полы своего плаща, он аккуратно, своею холодной ладонью, отнял ложку, сам набирая десерт и подставляя к твоему рту: глаза его все еще были холодны, лицо выражало то же безразличие, однако чувствовала ты что-то странное, теплое, родное.
— Что ты делаешь? — Как только ты договорила, Федор тут же в твой приоткрытый ротик мягко впихнул твой яд, отчего ты не могла отказаться, боясь всего, что сейчас происходило.
— Если умрешь — мне будет плохо.
— Правда плохо? — Казалось, ты вот-вот подавишься, охваченная непониманием, сбитая с толку его словами и ощущавшая в глотке то, что хотела забыть на ближайшие пару дней.
— Правда плохо.
Он впервые смог себе в этом признаться.