Индустрия
Персонажи: Сигма, Йосано, Гоголь, Огури.
Примеч: ты моя любовь, ты мое исскуство♡
Pov: к-поп по-настоящему убивает тебя: нравится ли тебе, разрушая, жить?
Сигма
— У меня такое ощущение, будто я скоро умру.
Часто путалась ты в своих желаниях — один миг, и казалось, что вся жизнь разрушена, все старания пошли прахом, а ты, как и предсказывали, оказалась ничтожеством. Сигма такое терпеть не мог: находил в этих словах себя, откликаясь сердцем на зов этот, и не мог уже остановиться в поисках своего прошлого, не забывший о вечном одиночестве. Не имея стабильности психики, подобилась Сигме и его начальникам: те по сути ими и не являлись, но Сигма, испытывая перед ними истощенное благоговение, их такими и считал; которые вовсе не казались тебе людьми уравновешенными, здоровыми. Страшна была мысль не только потеряться: выйти на свет тоже было страшно. Ослепляющий, заставлял он жмуриться, и дальше прячясь в своем собственном выдуманном мире, где ты — звезда: в реальности же ты — никто.
Суицид не считала ты выходом не потому, что скучали бы за тобой близкие и родственники: из близких у тебя был один лишь Сигма, которого ты боялась потерять больше, чем свою карьеру, больше, чем саму себя: не из-за того, что страшно было самой в руку взять нож и запустить его по венам, распарывая до основания своего организма; почему-то и не из-за того, что в таком случае ты, прославившись лишь своей слабостью перед ликом настоящего, запомнилась бы таковой: обездоленной слабачкой. Не решалась ты именно потому, что смирилась: на счету шла пятнадцатая попытка, вновь закончавшаяся полным крахом и шрамом на шее, до сих пор живающем: он точно не исчезнет. Не желала ты вновь и вновь ощущать, как утекает от тебя жизнь, видеть панику ненастоящего, самой же в страхе хвататься за всю стоящую вокруг мебелт в одном единственном желании отбиться от пеплища под ногами и неба над головой.
— Раскроши мне голову.
Она дернулась.
— Эй, в смысле ты не можешь? — Снова двинулась она ровно так же, как и ты: точная копия. — И хватит за мной повторять.
Она молчала, внимая тебе и моргая вровень: кажется, и дышит она в ритм.
— Уже не смешно, сука.
— Ты думаешь, я буду с тобой разговаривать?
Первые слова, донесшиеся с ее губ, отразили в тебе что-то странное, непонятное: поднялся гул, участился пульс.
— Осмотрись, девочка.
Беглым взглядом и резкими поворотами начала ты осматривать ванную, раскидывая движениями размашистыми тюбики и косметику. Никого, кроме тебя тут не было: остпвлась ты все еще одна на одну со своим отражением. Непонимающе, ты вернулась обратно. Похоже, ты и вправду сошла с ума.
— Странная ты. Искала вокруг, а оно — перед тобой.
Зеркало.
— Мне иногда правда кажется, что я схожу с ума, Сигма. — Парень, отставив чай в сторону, полностью внимал твоим словам, внимательно слушая каждый звук, запоминая любой вдох. — Я не могу себя контролировать.. в плане определенных наклоностей.
Сигма тяжко вздохнул: он всегда делал так, когда навивались какие-то воспоминания, означая тем разочарование и недовольствие. Он искренне желал тебе помочь, не в силах помочь самому себе.
— Я тоже.
— Ты тоже?
Тот покачал головой, уставившись в небо: Казино кипело, отвлекая моментами перекидыванием фишек и перемешиванием карт, принося Сигме легкое упокоение за судьбу своего творения; тебя эти звуки отчасти начинали раздражать, въедаясь в жизнь привычным сопровождением. Закралась мысль о том, что тебя точно накажут в компании: согруппницы уже не выносили твоего характера, постоянно говоря о том, как своевольно ты поступаешь и что себе позволяешь, прекрасно зная о последующих наказаниях и выговорах начальства. Тебе же было абсолютно плевать и на окружение, и на собственное осуждение — главное быть рядом с Сигмой в безнадеге.
— Хочу остаться тут навсегда.. — Сигма слегка удивленно, с примесью радости, посмотрел на твое отражение в стекле, где ты отображалась ярким пятном в приглушенном свечении вечера. — Сигма, можно я переберусь сюда, когда закончу со всем этим?
— Конечно. — Он расслабленно выдохнул, намечая возможность сблизиться с тобой, беря выше вашего обычного уровня доверия. — Ты собираешься бросить карьеру?
— Не знаю. Думаю, меня саму скоро уволят. И к лучшему.
Помня свои постоянно взлетающие рейтинги на шоу и выступлениях, ты понимала, что такого может и не случиться: добровольно тебя не отпустят. Осознавая влияние Сигмы в непонятном для него мире, ты все еще жгла надежду осовободиться от гнета бизнеса, индустрии, в которой надолго и мучительно застряла, от внимания мужского общества, совсем не доставлявшего тебе удовольствия. Ты ненавидела собственных фанатов — взрослых мужчин, комментарии которых мельком можно было увидеть, проходя мимо членов стаффа, которые без устали просматривали твои фанкамы, восхищаясь красотою и милостью, всецело от тебя исходивших. Печально было осознавать внутренности свои, пропитанные желчью и неоправданной лестью, скрывавших тебя под слоями притворства.
— □, опять бегала к своему любимому? — Каяо по праву была той, кто тебя всею черствовой душой ненавидела, постоянно распространяя информацию недоступную, жалуясь на любое неосторожное слово и во снах видя расчленение. — Не бойся, я ничего не скажу только если ты..
Девушка всегда просила за молчание различное: прикрытие ее самой, пока та, в тайне крадя телефон забранный телефон у сотрудников, всю ночь переписывалась со своим недовозлюбленным, ставшим частью ее жизни; отдача своей порции пищи, которой тебе и самой не хватало: постоянно ты голодала именно из-за Каяо, постоянно рассказываю о несправедливости Сигме, но прося ее не трогать, дабы сама ты разобралась когда-нибудь с лживой ее натурой.
Капля в море оказалась огромной.
— Заткнись. Еще одно слово — и я не сдержусь.
— И что же ты мне сделаешь, м? Сама-то ничего не можешь без этого своего ухажера.
Смех ее противно отдавался в перепонках, забираясь в череп: в рядом стоявшем зеркало отражение, в котором была явно не ты настоящая, улыбнулось, перебирая костяшками пальцев, всем своим видом призывая теюя к действию: кулаки сжались, готовясь к прямому причинению вреда Каяо. Хотелосб всего: план выстроился, начинаясь с избияния с последующими пытками девушки, испортившей тебе прекрасную пору юности: больше всего она обожала распространять, когда крала телефон, твои анкеты, составленные ею самой, на сайтах характера сомнительного и с целями грешными.
— Ходи и оборачивайся.
Ничего ты делать не стала: еле как сдержав порывы, ты рывком поднялась в свою комнату, стараясь совершить задуманное как можно скорее. Собранная сумка удобно уместилась в руках, тяжело шатаясь, пока ты сбежала по лесинице, вырываясь на остужающий пыл летний вечерний воздух, не замечая даже охраны около компании. Наплевав, ты направилась именно туда, где ни один человек не решился бы пройти таким поздним вечером, туда, где тебя бы никто не знал. Каяо, насмешливо смотря в след, перебирала в руках тонкую бумажку, полностью вами с ней исписанную: давняя дружба забылась.
Сразу же подумала ты о Сигме: тот будто всегда чувствовал тебя, твое вожделенное им дыхание и биение сердца, когда только закрадывалась мысль о дорогом тебе человеке. Не зря Сигма так часто пытался тебя касаться: не только из-за своих желаний делал он это, но и потому, что, пытаясь пробраться в твою голову, всегда хотел он знать твои переживания, а в случае опасности тут же быть рядои, защищая от ненавистных ему обидчиков. Закрыв до того на мгновение глаза, открыла ты их уже в кабинете управляющего, обрамленном огромными панорамами, но таким теплым, что казалось, будто ты находилась именно у себя дома: как раньше, спала под теплым пледом, зажав маленькое деревянной сердце на красной веревке, украденной у подруги под таинством взглядов.
— Сигма?
— Что случилось? — Он заметил собранную впопыхах сумку, нагруженную только самыми важными вещами: грело ему душу и то, что большинством содержимым являлись именно подаренные им трофеи. Были там и украшения, которве могла надеть ты только в своей маленькой комнате, полуосвещенной луной, дабы никто из завистников мерзких ничего не заподозрил, увидев на тебе настоящее золото; и самодельные карты, сделанные Сигмой с такой сложностью, что готов он был бросить это дело, если бы не старался ради тебя одной.
— Я не могу там жить.. — схватилась ты за голову, горестно опускаясь на его кровать, закрывши уши, как делала это тогда, когда тебя ругал босс. — Каяо совсем из ума меня выведет.
Ты ее ненавидела: не проявляя такой ненависти даже к собстенному управлению, по вине которого ты каждый день убивалась, мучаясь голодовками, постоянными нагрузками и фальшивкой таблеток, ты мечтала о том, чтобы упиться сполна страданиями ненавистной суки, скрывающей себя под маской милой, наивной девочки, совсем не выросшей из всей своей детскости, зарытой в могиле.
— Каяо? Я говорил, что она доведет тебя. — Ты покачала головой, чуть ли не плача, не выдержав, шмыгнув носом. — Ты можешь жить у меня. А ситуацию...я улажу. — Сигма не мог не поддержать тебя в такой момент: устроившись рядои, он легко заправлял пряди за твоей ухо, утирая все возможные слезы, которые могли сойти с твоих поникших очей, прикрытых мокрыми ресницами боли. Стоящее напротив вас зеркало менялось: пропала копия, непонятно растворившись в дымке загадочной. Осталась только ты.
Каяо была похоронена около своей матери.
Йосано
Йосано по правде являлась твоей близкой подругой: состоя в одной группе уже болнее трех лет, вы сблизились настолько, что не только уже и вам казалось, что вы по-настоящему кровные сестры. Акико было сложно это признать: хотела она большего, мечтая ночами о твоих пепельных руках, обволакивающих ее тело нежными касаниями, пробирающихся дальше и дальше, забывши обо всех существующих запретах. Девушке хотелось нарушить все писанные правила, доказывать свою натуру и волевую личность, оставляя позади неугодных ей и осуждающих вас, ничего не понимающих в чистой любви.
Она знала — это любовь.
— Йоси, посмотри! — радостно воскликнула ты, крутясь по разным сторонам, со всех ракурсов показывая тело на стадии анорексии, загоненное стереотипами. — Мне так нравится эта юбка, ха-ха.
Юбка была прекрасна: подчеркивая твои формы и тонкие ноги, иногда более похожие на обглоданные кости, она, будучи немного коротковатой, яркостью своей выделялась на фоне бледной кожи, в потаенках истерзанной синяками и порезами, о чем не знала Йосано. Ее взгляд полностью приковался к тебе, восхищением своим заставляя сердце теплиться от пламя.
— Шикарная.
— Хм, спасибо! Думаю, Мизуки и не сравнится со мной в своих брючках!
— Никто не сравнится с тобой. — Йосано по неосторожности проронила то, о чем думала чуть ли не каждый день: ты, из-за спины обернувшись на нее, с секунды смотрела на нее, а после тут же кинула обнимать ее, мельком вдохнув приторный запах коротковатых волос и хватая ее за талию, заставив смеяться от твоего детского поведения. Ты лгала.
— Эй, подружки, мы выходим! — Мизуки, поправив волосы, прервала вас, тут же кидаясь за кулисы, следуя за приставучим менеджером, с гордостью носящего бейджик вашей группы. Ты, разнявши мгновение, легко побежала за девушкой, на что Акико, окинув себя взглядом в зеркале, поплелась за тобой: она, по крайне мере, выглядела не такой худой.
— Ты вообще будешь есть? — Акико полностью была недовольна твоим поведением, заметив уже давно, что вместо обеда ты предпочитаешь препараты. — Или что, постоянно таблетками питаться будешь? Это вредно для здоровья.
— Йоси, не плевать ли тебе? — Внезапно, совершенно поменявшись, ты оказалось самой на себя непохожей: злостно ты ответила на ее беспокойство, мечтая о том, чтобы она заткнулась.
Она тяжко вздохнула, прикладывая пальуы к переносице, тут же их убирая и поправляя памятную заколку. Посмотрев на нетронутую порцию, она пододвинула ее к себе: ты улыбнулась в надежде, что она сама ее съест. Не поняла ты того, зачем понадобилась ей припрятанная тобой баночка, плотно зарытая под слоем нижнего белья. Открыв всю пачку разом, она внезапно высыпала все содержимой на листья безвкусного салата.
— Ты..что сделала?
— Ешь, раз так любишь свои таблетки.
— Тц.
Ты все же съела: давясь, ты полностью запихивала в свой рот овощи, утомляемая пристальным взором Акико, следящей за тобой, казалось, постоянно. Дождавшись, пока ты все полностью поглотила, она со спокойной душой взяла ваши судочки, отдав стаффу: обернувшись к тебе, она заметила, что ты тут же сбежала.
Все это из тебя вышло.
Акико слишком часто начала замечать странное твое поведение: внезапные приступы радости и любви ко всем, и рядом перепады на необъяснимое раздражение от любых действий других людей: слишком уж часто начала ты голодать, всецело отказываясь от любой предложенной тебе еды, стремительно худея и теряя в весе, на что даже босс забеспокоился за твое состояния, не желая подрывать любовь фанатов к тебе и хорошие рейтинги. Мизуки, с тобой не особо контактирующая вне сцены, порекомендовала Йосано последить за тобой: не то, чтобы это ее задевало, но напрягала ее царившая в последнее время обстановка внутри группы, исходящая только от тебя, ставшей слишком странной и отчасти маниакальной.
Сколько не разговаривала с тобой Йосано, ничего у нее не получалось: ты сразу отказывалась от любых слов насчет тебя самой, тут же расспрашивая про всякую небылицу, дабы заболтать Акико в забытье. Внезапно, начала ты отдавать свои вещи:
— □, я не возьму это..Это слишком дорого для меня. Это же подарок от твоей матери, да?
— Ага, дарила мне, когда я была еще совсем маленькой. Ну прошу, возьми! Оно на тебе смотрется будет лучше.
То было кольцо, украшенное невесомой бабочкой, которое, на удивление, полностью подошло размерам девушки.
— Видишь, и сидит прекрасно! Бери. Будет память обо мне.
— Память?
— Ну, будешь сидеть темными вечерами... — ты захихикала, — смотреть на это кольцо, и серцу станет сразу тепло. Или это не так?
Йосано помотала головой, признавая свое небезразличие к тебе, пытаясь то скрыть под призмой настоящей дружбы и чистой привязанности.
Чаще она пыталась задержаться в твоей комнате, отмечая про себя странные, неразглядываемые записи, полностью заполненные, похоже, твоими мыслями, полнейший беспорядок, царивший в твоей комнате, разбросанные вещи и ручки. Заволновалась она и тогда, когда, прочитав надпись на той самой любимой банке, увидела: «Антидепрессанты».
— □, открой дверь, прошу! — Йосано уже какую минуту верной собакой стояла под дверью, не понимая, почему ты не открываешь: ты точно еще не спала в такое время. Не выдержавч из волос своих она достала маленькую шпильку и тут же вскрыла незамудренный замок. Пустота. — Черт, □. — Она принялась рыскать по комнате, натыкаясь на листок помятый и отчего-то мокрый.
«Прости меня, Йоси. Люблю тебя и любила всегда: с первой нашей встречи заметила я в тебе что-то, что зацепило меня и не отпускало до сих пор. Мне надоело жить: я не вижу в том смысла, каждый день борясь сама с собой, строя из себя невесть кого и пытаясь не взяться за лезвие бритвы, лежащей в нашей ванной. Единственное, что меня спасает — антидеприссанты и моя дорогая ты, которая подарила мне все то, о чем я и мечтать не могла. Прошу тебе позаботиться о моей маме: часть вещей я уже ей отдала, но хочу, чтобы ты переслала ей деньги, накопленные на моей карточке. Мама болеет раком. Я не хотела тебе рассказывать, понимая твою реакцию, потому оставляла тебя в неведеньи до своего последнего дня. Не рассказывала я тебе и то, что директор распускал руки. Я плакала потом каждую ночь, вспоминая его одеколон и мерзкие пальцы, которые меня не пощадили. Прошу тебя, уходи и будь любима: уже не мной, но кем-нибудь, кто достанет тебе звезды с неба.
Люблю, навечно моя Йоси♡»
Гоголь
Ему не надоест тобою восхищаться: такая несвободная и при том волевая. С жалостью иногда смотрел он на загадочную незнакомку: как ты голодала, давясь таблетками, как резала свою неполноценость области сердца, разрывая слишком открытую одежду, плача прямо в нее, не заботясь о макияже. Хотелось все это закончить: уехать обратно, домой, к родной матери, греющей тебя горящим в агонии сердцем, успокаивая теплостью рук, никогда тебя не убивавших. Николай не спешил лично с тобой знакомиться, наслаждаясь всецело таинственным наблюдением, что полностью ему позволяло его тело: признаться, часто ему хотелось вытянуть тебя из дна, самого себя не понимая. Обожал он устраивать фокусы, заставляющие тебя каждый раз в непонимании рассматривать странную одежду, ни разу у тебя не бывавшей и не покупавшуюся. Тайным его желанием было то, чтобы ты красовалась в его авторских одеяниях.
Гоголь не скупился на методы воспитания: желая разорвать всех твоих фанатов, он не боялся пытать их до иступления, дабы те захлебнулись собственными жидкостями; любил он подстраивать месть твоим соперницам по группе, часто доводя тех до ком и тяжелейших травм. Сам не понимал он, почему именно ты поселилась в потемках черствой души его, но Гоголь прекрасно знал — это до конца.
— Дорогая □... — Стоя темной ночью над твоим ложе, Николай легко поглаживал тебя, вдыхая прение цветочных волос: доводило то его до оргазма души. Ты была для него весной чистой и желанной. — Как же мила, ха-ха... — Смеялся он отчаянно, раскрывая в темноте обвалакивающей настоящего себя, снимая карту.
— □! Подъем! — Рико без стеснения ворвалась в комнату, на удивление, сегодня не запертую, как делала ты чуть ли не каждый день, опасаясь сасэнов, которые вряд ли смогли бы пробраться в защищенное общежитие.
— Рико... — Невыспавшаяся от странного чувства чужого присутствия, ты еле встала с кровати, подгибаясь в ногах и чуть ли не падая: на то сказывались бесконечные, тяжелые тренировки. На часах шесть.
Быстро собравшись, выслушав бесконечные нотации Рико о позднем засыпании, ты сразу же побежала на репитицию, совсем не завтракая и даже с трудом выполняя рутину. Рико, будто на подхвате, бодро плелась за тобой, совсем не сетуя на жизнь и будучи любимицей директоров: принося им рейтинги, была она самой лучшей из вас, потому и относились к ней благосклонее, обделяя этим остальных усердных участниц. В который раз отрабатывая одно и тоже, в перерыве валилась ты с ног, притягиваясь к земле точно океан.
— □, ну как же так можно? Как можно быть такой прелестно?! — Гоголь, радостно скакая из стороны в сторону, искал что-то в своем плаще, и, по итогу не найдя, просто выпустил оттуда кучу конфети, разбрасывая по всему заброшенному офису. Достоевский, рядом сидящий и изучавший что-то в странных папках, угрюмо смотрел на соучастника.
— Тише.
— Ну-ну, Дост-кун, ты просто не понимаешь! Как же прекрасно наблюдать за несвободными птичками, которые вот-вот готовы пуститься в полет, а у них совсем не хватает для того сил...
Федор того не поддержал.
— Наблюдать за пешками можно молча.
— Она не пешка, Достоевский. — Гоголь был как никогда серьезный, совсем не задетый словами Федора, но притом испытывающий к нему в последнее время чистый гнев. — И вообще, не смотри на нее! — Снова стал он настоящим клоуном.
— Я и не смотрел.
Честно, ты совсем не раздражала Федора: скорее, раздражало его необъяснимое поведение Николая, который, только-только, по мнению Достоевского, почувствовавший влюбленность в первый раз, действовал странными методами, предпочитая открытости своей скрытость подобно Камуи. Желал Федор все по правде Гоголю высказать: не было у него никакого шанса на любовь с его никому не понятным характером, с его прошлым и чистою личностью. Шанса никогда не было и никогда не будет.
Внезапно проснулась ты от вновь повторившегося ощущения странного наблюдения: подскочив, ты уперлась в чью-то мощную руку, как ты разглядела, облаченную в перчатку настоящего белоснежного: ты тут же обернулась к ее обладателю, сейчас буквально прощаясь со всем, что имеешь. Высокий парень, удивившись, хихикнул, не находя себе места: сейчас Гоголь казался снова тем маленьким мальчиком. Ты тут же попыталась отползти на края кровати, но Николай мастерски подхватил тебя за спину, притягивая в кокон своего плаща и теплоты: пахло от него неизвестной выпечкой, примешанной со сладостью карамели, но то, что чувствовала ты сразу — ярко выраженный аромат сирени.
— Отпусти...— Гоголь захихикал, пугая тебя тем больше. Он легко погладил тебя по голове, совсем сейчас не похожий на арлекино. — Кто ты?
— Сложный вопрос, птичка. Я — тот кто тебе нужен. — Ты испуганно шевельнулась, заставив тем Гоголя все еще внутренне смеяться с твоей незащищенности: хрупкая и нежная. — Прощай, птичка.
На часах пробило шесть.
Сложно сдерживаться, когда перед тобой настоящая Мадона. Окончательно выдыхаясь, ты продолжала уперто отыгрывать спектакль, все еще крутя руками неописуемые розы, продолжая тянуть ноты и смущаясь от прикосновений одежды к мокрому телу, желая полностью от тою избавиться. Чувствуя себя настоящим шутом, ты в последний раз откинула голову, слушая слишком много мерзких мужских криков с кулис: видно, арлекин ты неплохой.
— Ты... — Заметила ты тень, проходящую прямо рядом с тобой. Парень засмеялся, топая ногой. Казалось, именно сейчас и именно сегодня хотелось ему показаться пред тобой во всею красе, когда скрылись вы от посторонних глазах в глубинах твоего сознания, личной гримерке. — Если тебя заметят, меня исключат.
— Не бойся, моя дорогая, тебе больше не о чем беспокоиться. — Полностью уставшая, развалилась ты на столике, зеркало которого было закрыто лично тобою непонятным куском звездной ткани: отвратительно было видеть себя в отражении. — Тебя никогда более это не заволнует, птичка. — Он гладил тебя размеренно, желая опуститься ниже, на самую шею, задушить собственной рукой, при этом понимая, как сам будет убиваться от твоей потери.
— Я даже не знаю твоего имени, дорогой.
— Дорогой? — Николай не на шутку удивился, теряя свой будничный тон, срывающимся голосом переспрашивая твое последнее слово, будто для самого себя повторяя его миллионы и миллионы раз в голове. Долго молчал он, не понимая, что же все-таки стоит ответить: хорошо, что ты не видела, как резко маска разбилась. — Я Николай. Николай Гоголь, пташка!
Полностью обрадованный, начал он ластиться к тебе, на что ты даже не пыталась его отталкивать, полностью измотанная работою: не переходил он рамки, но все-таки умело все ограничивал, позволяя себе то малое, о чем мечтал. Неполностью насладившись тобою, как в самых влажных своих снах, он с неохотою от тебя отпрянул, продолжая придерживать за плечи.
— Скажи, пташечка, а хотелось ли тебе когда-нибудь прекратить свои муки неволи? Уверен, хотелось.
— Хотелось.
— А если бы я сказал, что могу прккратить все это за одну услугу? Заставить эту падаль навсегда забыть о тебе и биться в страхе, а Рико — возвести на вершину?
— Что за услуга?
Ткань начинала медленно сползать, обножая наготу.
— Ничего сложного — просто пойдем со мной. Тебя не найдут: Муситаро знает свою работу.
Ты молчала, не зная, что ответить: материя все продолжала уплывать, заставляя волноваться тебя, все еще не готовую увидеть истинную свою натуру. Николай продолжал счастливо улыбаться, стоя, на удивление, без привычной своей карты, скрывающей нежный взор его от жалкого и ничтожного мира. Резко, даже не дождавшись твоего ответа, Гоголь схватил тебя за руку, поднимая с софы и притягивая к себе: за столь долгое время наконец находясь с тобой в такой близости, насладился все же он твоими вишневыми устами, утягивая за собой в неведомое пространство. Николай растворился, будто его тут и не было.
Рико, слегка зевая, зашла в гримерку: уж слишком долго ты отсутствовала, дабы свести это все на простую усталость. В комнате никого не было — ни снаружи, ни внутри не нашла девушка и следа кого-то, кто мог бы тут быть. Беспокойсь, Рико сразу же бросилась в карман за телефоном: набирая вспешке номер директора, она тут же остановилась. Зачем она звонит?
Ткань окончательно упала на пол: в зеркале отражалась только растерянная Рико, не понимающая, зачем же она ворвалась в заброшенную давно гримерку. Ровно шесть.
Огури
«Вы правда мне приснились:
В том страшном сне я вас терял,
И не забыл я о мгновениях,
Что вы дарили мне через экран.
Будь я на вашем месте, я поступил бы не иначе:
Любя, со страхом в очи их смотрю
И понимаю, как же жалок.
Для вас я лишь никто, не признанный,
Не принесенный ветром,
Но знаю точно лишь одно —
Вы для меня не только лишь мгновенье.
Наполнили вы жизнь скитальческую смыслом,
Дарили мне любовь и теплоту,
Которую хотел я в детстве.
Будь вы со мной иль не со мной,
Все так же вас люблю:
Навечно, мирно и тепло,
Как сам того хотел бы».
— Да твою ж... — В очередной раз выкидываешь ты непонятное любовное письмо, написанное одним и тем же почерком, с одним и тем же смыслом, кажется, и вовсе одинаковыми словами. Спустя долгое время находить подобное в своей комнате не стало редкостью: конечно, до сих пор напрягало тебя то, как неизвестный проникал в твою обитель и в какое время: ты не знала точно, мог ли он навещать тебя в моменты слабой незащищенности.
— Что, □, очередное признание? — Мичико вновь, не зная границ, не стеснялась расспрашивать тебя о мистике, продолжая задевать хрупкое эго, напрягая своим нескончаемым присутствием именно тогда, когда и появлялись напрягающие послания. Складывался в твоей голове некий пазл: что, если она связана с этим неописуемым животным, или, наоборот, им и является?
— Как видишь, Мичико.
Она лишь легко посмеялась, ветром пробежав по твоей комнате, попутно забирая припрятанные вами всеми сладости, в тайне от компании хранящиеся почему-то именно в твоей комнате. Она взглядом метнулась по расплывчатым строкам, написанным как-будто в лихом пьянстве.
— Ну ничего, ничего..Побегает и успокоится. Или ты хочешь, чтобы он так и бегал за тобой?
— Ты что, дура?
Мичико хмыкнула, пожав плечами, перед этим предложив свой привычный вариант: будучи падкой на любое внимание общества, она бы, будь в твоей ситуации, не брезговала бы принимать ухаживания маньяка, принимая все разновидности цветов, каждое письмо она хранила бы также бережно, как мать обрегает своего ребенка: она бы отлично подошла на твою роль, смещая тебя с той, но, увы, карта пала на тебя. Девушка, забрав все то, что ей и было нужно, наконец ускакала в свою коморку, перепрятывая все награбленное в нижнее белье, теперь придающие ей желанных давно объемов. Ты вздохнула, развалив голову на кровати, все еще стоя перед той на коленях: ситуация эта, продолжаясь уже не один месяц, вымораживала тебя до невозможности, доводя часто до атак паники и явной параноии.
«Придите вы ко мне в мечтах,
И я запомню на всю жизнь,
Как был прекрасен тот ваш лик,
Как платье ваше то блестело».
— Я больше это платье никогда в жизни не надену...
Мичико легкомысленно посмеялась, с интересом рассматривая то платье, которое так завлекло неизвестного: именно после единственного в нем выступления пришел тебе этот короткий, совсем непохожий на обычный стих: находя на самой бумаге странные следы и непонятные отпечатки, ты крутила перагмент из стороны в сторону, щупая со всех уголков, по-обычному ища подвох во всех его дарованиях. Удивляло тебя совсем не привычное содержание, а краткость, которою не часто он тебе показывал, щедрый на множество выражений и чувств.
Одеяние голубоватого оттенка совсем тебя не привлекало, выглядя в твоих глазах чем-то хуже тряпки, украшенное миллионами настоящих камней и различными узорами: при этом, оно открывало напоказ все то, что спрятано обычно за ширмой, заставляя не только зрителей, но и простых обывателей лицезреть твое тело и заставлять забыться в мыслях своих. Смотря на все то великолепие нарядов, представленное в твоем гардеробе, ты мечтала лишь об одном единственном, что стоило дороже всех этих денег, в тебя вложенных, что казалось тебе недосягаемей, чем луна — платье невесты.
«Придите вы ко мне в мечтах
И будьте вы моей богиней.
Я словно раб перед тобой,
Плененный я твоей харизмой,
Твоей невинной красотой.
Признаться должен честно я:
Не представляю жизнь я без тебя.
Не могу ни спать, ни есть,
Лишь только думать о тебе.
Смотрю я на стекло и мыслю:
А как же жить-то без тебя?
И вновь на звезды я смотрю
И вспоминаю лишь тебя
И понимаю —
Вместе точно навсегда».
Удивилась ты и резкой перемене обращения, замеченной именно на этрй бумаге: внезапно перейдя от обычного «Вы», нацелился он на личности, уже более близко открываясь перед тобой и будто надеясь на твою благосклонность к нему. Страшно стало именно тогда, когда увидела ты на своей кровати, прийдя после утомительного шоу, странную ткань: рассматривая и рассматривая ее, ты не хотела понимать, что именно это такое и на что намекает. Белоснежное, будто фарфоровое, платье ненавязчиво раскинулось на твоем ложе, маня себя примерить: оно было свадебным.
— Мичико, надо его сжечь.
Девушка, все рассматривая одеяние, не в силах накрасоваться, странно на тебя посмотрела, мысленно осуждая.
— Как можно такую красоту выбросить, □?! Ну ты просто посмотри, как сидит... Может, мне уже и под венец пора.
— Может. Так что с платьем-то делать?
Мичико, горестно вздохнув, скинула его с себя, не стесняясь природной наготы, вновь осмотрела и, взяв вешалку, легким движением накинула туда его, запихнув в шкаф.
— Конечно оставить! — Минута молчания. — Мне кажется, это намек, ■! Не теряй шанса.
— Не потеряю.
Человек этот казался странным, а его намеки — еще более странными.
— Это...камера? — Ты с неким уповением взяла в руки фотоаппарат, рассматривая тот со всех сторон на наличие хотя бы фирмы: все пусто и чисто. — И что это? — Размышляя в слух, смотрела ты странные снимки, сделанный будто впопыхах: какие-то кулисы, странные, размытые гримерки, аккуратно снятые стихи, написанные лично для тебя, хранящиеся в твоей тумбе: стихи, которые ты уже давно хотела просто порвать.
Ты выронила камеру. На фотографиях была точно ты: нет, не спящая, но находящаяся в своей маленькой, уютной комнате, которая, как раньше тебе казалось, защищала от всех врагов, снующих под стенами, от непрошенных взглядов, брошенных вскользь. Крепость порушилась: ты в нижнем белье, ты в душе, ты прямо в гримерной, ты, зачитывающаяся комментариями под постами своей группы. Мир пал прямо перед глазами. Теперь стало по-настоящему страшно.
В паронии своей постоянно ты зашторивала окна, закрывалась на все замки, боясь даже просто открыть форточку, постоянно давясь спертым воздухом и неописуемой духотой, царившей в обители; закутывалась в кокон, в страхе положив под свою подушку трудом достанную перцовку, раздаваемую вам только на экстренные случаи: именно сейчас такой случай и был. Боялась ты спать, закрывая глаза в темени черной, начиная спать с раздражающим, но при том успокаивающим ночником, освещающим каждый уголок комнатушки. Переодеваться начала ты на удивление быстро, в изнеможении иногда снимая с себя мокрую от пота после нагрузок одежду, раскидывала ты ее хаотично по комнате, ныне не заботясь совершенно о порядке душевном.
«Не знал, что доведу до такого тебя:
Прости и навечно знай —
Ты моя».
Бумага полетела в камин общей комнаты: Мичико, тихо сидевшая на диванчике, боялась даже потрогать тебя, дабы не призвать на себя праведный, но отчасти заслуженный гнев за свои глупые советы, причинившие тебе то, о чем она и подумать не могла. Понимала девушка свою вину, понимала, до чего довела глупыми отговорками и мечтаниями, умеревшими вместе с нею.
«О, как же прекрасна ночна синева,
Преступленья скрывает она.
Под покровом ночи тебя заберу,
Но знай — никому никогда не верну».
Недописанное чтиво, помятое и измученное, попало прямиком в карман Муситаро, разбирающегося с очередным охранником. Ослабленный, лежал он скручившись, пока Огури, все же привлекший к себе определенное внимание: о том говорил десяток охраны, покалеченный им раннее: по тени пробирался к своей неразлучной. Отлично скрываясь за всесильностью дара, Муситаро кошкой открыл дверь, рассматривая прелестную фигуру твою и лицо, полное того печального отчаяния, которое не хотел он никогда не тебе видеть. Платочек шевельнулся в кармане брюк.
— Не кричи.
Ты, услышав неожиданный мужской голосой в расслабляющей тишине, чуть ли не вскрикнула, унимая порывы свои, дабы не навлечь на себя еще большее недовольство преступника. Огури, не стесняясь, прошелся по твоим волосам, все же через секунды отдергивая руки и произнося лишь одно:
— Позволь мне забрать то, что принадлежит и будет принадлежать мне по праву. □, ты сама все поймешь через время. Ненавижу детективы, потому давай обойдемся без свидетелей. «Идеальной преступление»!
Ты, зажатая в тисках его сильных руках, медленно вдыхала яд вместе с воздухом, залитый в твою кровь еще с первого письма: все они, отравленные, только и помогли Муситаро. Никто ничего не видел и ничего не знает: никто не помнит, кто ты такая.
«О, мой лунный свет, скажи мне:
К чему напрасны слезы, крики?
Ведь ты и так уже моя,
Без сомнения цела.
Будь со мной: и в чем же сложность?
Слушай сладкий ты мой голос,
Помни каждое словечко,
Все запоминай,
Но притом не будь наивной, не серчай ты на меня.
Ты — моя икона,
Я — твой Бог.
Было так всегда и будет,
Несмотря на расприи вокруг.
Лучше молча ты смотри,
Как идет вся жизнь вокруг:
Как проходит сквозь тебя,
Продолжает чередом,
А ты, непокорна девчонка моя,
Будешь лишь со мною.
Все равно, что говорят:
И не помнят, кто же ты на самом деле.
И в том моя вина, признаюсь,
Но так же лучше для меня.
Птица, запертая в клетке, не найдешь пути обратно,
Будь со мной и навеки
Взгляд свой в спину мне бросай.
Навечно, мирно и тепло — ты со мной».