90-е
Персонажи: Гоголь/Достоевский, Дазай/Чуя.
Храм божий
◇ Будучи дочкой довольно уважаемого человека, не ведала ты о той доли, доставшейся неродивым: о страданиях, испытываемых ими каждый день, об унижениях и ненависти, выпавшими именно на их незаурядные личности, о грабежах и бандеже, ставших в стране твоей нормой: именно с этой ее стороною не желала ты столкнуться ни разу в жизни, оставаясь все той же наивной и неприкосновенной девой. У судьбы свои игры жизней: увидела ты впервые тех странных людей, идущих прямо за тобою: один, всецело напоминавший тебе шута нарядом своим, заставил по-настоящему напрячься, желая поскорее уединиться в утробе своем; другой же, похожий на обыкновенного, встречаемого тобою каждый день, пугал только своим тяжелым, непроницаемым взглядом, заходящим в душу.
— Ты помнишь, как умерла твоя мать?
Отец никогда не был радушен в вопросах своих, не беспокоясь о чувствах и трагедиях, с тобою связанных.
— Помню.
— Именно поэтому у тебя будет охрана.
Родительница по неосторожности влезла туда, куда ей не надо было: в дела тех, кто того не прощает, а потому поплатилась самой собой, будучи умерщвленной в подворотне захолустного двора. Осознавала ты еще с детства, полностью отцом обученная, что случается с теми из вашей семьи, кто не придерживается установленных издавна правил: с теми, кто идет против высшей воли Господа, пререкаясь и решая дела Семьи за всех, не являясь человеком уважаемым или хотя бы хоть сколько-нибудь почитаемым в краях ваших, известных на всю страну необъятную бандитизмом распространенным.
Не ожидала ты увидеть ту странность, замеченную за тобою совсем недавно: шут даже сейчас не пытался выдавить из себя хоть что-то серьезное, находясь в настроении поднятом и развеселенном; загадочный, не меняя взгляда своего, заходил же сейчас с легкой полуулыбкой, тебя напрягающей, но при том не засевшей в сердце твоего отца. Ты, потупившись, разглядела их, сидя на диванчике у окна, смотря, как те с особым интузиазмом рассматривают и тебя, за которой совсем недавно следовали дымкой, и отца твоего, вальяжно курящего: он явно показывал, кто среди них хозяин.
Не показались они ранее тебе непонятными: сейчас же думала ты о том, как бы самой выжить в обществе сильнейшей охраны, оставшись в рассудке здравом, не поддавшись соблазну страстному к лишению лиц чужих жизней, как не воли их покориться, открыв дорогу к небесам славным: могли они запросто уничтожить тебя, все еще оставаясь по неволе рядом, и пробиться к высшему свету, заменяя собой отца для тебя и Главного для остальных.Разглядывала ты в них эти призрачные намеки, совсем не разбирая отношения родителя своего к ним, который похоже абсолютно доверял им, отдавая на хранение жизнь своей потомицы, казавшейся в его глазах совсем ему не нужной: ты же собиралась доказать совсем обратно. Ты займешь его место.
◇ — Обязательно за мной постоянно ходить?
Николай, как ты узнала сразу же после инцидента, развесело шагал за тобою, напевая под нос что-то странное, похожее скорее на колыбельную, при этом роясь в полах своего плаща: он казался тебе бездонным, хотя по факту являлся простой тряпкой. Ты, закатив глаза, резко свернула с намеченного маршрута, привычного тебе уж как более десяти лет, на что получила лишь одно: провалившись сквозь землю, ты со вскриком оказалась даже не на том же пути, а на совсем другой, маленькой дорожке, также ведущей через дворы панелек. Гоголь схватил тебя за руку, словно юноша идя с тобою вглубь темноты.
— Зачем ты постоянно за мной таскаешься?
Не удивлялась ты уже его странному характеру, данному с рождения, или его постоянной улыбке, не сходившей с его лица даже в моменты напряжения и смертности: с лукавством смотрел он на дела отца твоего, часто подыгривая несностному театру.
— Не задавай слишком много вопросов, сойка!
— Сойка? Почему сойка? — Продолжали вы идти подруку, пока ты пыталась в деталях рассмотреть все его лице поближе: маленькие волосинки лезли на лицо его, окрашаясь седостью, один единственный глаз, заворажая глубиной, смотрел на тебя, а губя, совсем не обветренные, как тебе казалось, продолжали растягиваться в странности своей.
— Сойка — красивая птица. Что, никогда не видела? — Ты покивала головой.
— Видела, но..Меня больше привлекают кошки. — Вспоминая свое животное, несчадно от тебя сбежавшее больше двенадцати лет назад, хотелось тебе плакать от несправедливости: любила ты ту больше собственной жизни, а по итогу рассталась с ней так внезапно и трагично.
— Кошки, значит? — Николай посмеялся, представая пред тобой сейчас кем-то не столь сумасшедшим, как тебе думалось раннее. — Птицы прекрасны. Такие свободные...
Прошли вы уже почти до отдаленного сектора, скрывавшего твой статный дом, не веющий теплом и уютностью, какую видела ты в детстве: видела ты и пришедших на ковер, прошавшихся со своими долями.
— А ты сам свободен?
— Я? — Он молчал более нескольких минут, начиная понемногу терять прежнюю улыбку, смешанную с веселостью. Шаги. — Нет.
◇ — Федор, пусти меня. — Стоя пред запертой наглухо дверью, с яростью ты пыталась открыть ее, пока Достоевский, стоя сзади, с безразличием смотрел на твою размытыю фигуру в приглушенном свете слабой лампы.
— Гоголь занят.
— Я знаю, что занят, но чем? — Продолжение твоих расспросов прервал истошный крик, сменяющийся заливистым мужским смехом, слишком тебе запомнившимся. По правде говоря, сблизилась ты со своими охранниками: хоть и были они тебя старше, но стали будто тем родным, что ты искала в людях со дня потери твоей матери: отцу было абсолютно плевать на тебя, занимался он только своим шатким статусом средь таких же черствых.
Федор вздохнул, поправив несходящую с его головы ушанку, подошел чуть ближе, мягко отталкивая тебя за плечи и лично становясь пред вратами: стояла ты все еще в его легких полуобьятиьх, удивляясь столь долгой с ним близости: с Гоголем то было не странно, ведь он, всегда с тобою тактильный, мог взять тебя и за руку, и за талию тогда, когда ему самому того хотелось, но без посторонних глаз твоего всеведущего отца. Молчание казалось сейчас спокойным: Федор, предугадывая твои действия, не отпускал хрупкость из ладоней, сам для себя удивляясь порывам непокорности; ты же, ко всему готовая, уже осознала последующие действия свои.
— Федор, ты холодный.
Он молчал, внутренне наслаждаясь твоей дерзостью и все спуская с рук, не во власти перечить тебе, осознавая свое подчинительное положение: даже будучи рабом пытался он прорваться на вершину, заходясь в связах с жестокими обращениями. Стоял он, удолетворяясь во власти твоих рук: ты, дыша прямо ему в грудь, пытаясь тем самым его расслабить, слышала только участившееся его сердцебиение, которого, как ты думала, и вовсе нет. Заслышав лишь очередной вскрик с последующим странным всхлюпаньем, ты аккуратно приблизилась к своему оппоненту, пока тот открывал для тебя свои руки: дверь оказалась почему-то открытой. Ты тихо открыла ее, развернув Достоевского на прежнее свое место, и прорвалась внутрь, быстро захлопывая за собой: Федор, сначала не понявший, тут же в карманах решил отыскать отмычку, всегда у него припрятанную.
— Го..голь? — Чуть не расплакалась ты, увидев не пытки, а настоящее насилие, происходившие с ним — с твоим давним другом, с которым любили вы бегать по дворам, попутно что-то крадя из местных ларьков под укрывательством высших. Николай со сладостью повернулся к тебе, думая, что на твоем месте был Федор: оказалось, что ты. — Почему?
Николай молчал, не найдя ответа на мучительный возглас, и, развернувшись обратно, он, без капли намека на жестокость прежнюю, закончил начатое: человек тот затих, опуская бренную голову. Страшнее тебе стало осознавать, где находишься, когда не увидела ты уличного света и не услышала хотя бы проезжающей мимо машины: наступающая тишина поглотила вас в вечность свою, на что даже мучитель не засмеялся, разбавляя нелепость, пока ты, чуть ли не задыхаясь от вида всей той гнили, исходившей сейчас именно от твоего охранника, рванно вздыхала, хватаясь за область сердца.
— Это...он приказал?
Давила на голову Гоголю шутовская шляпа, сжимал туго кокон плаща: Достоевский, все слыша, смиренно опустил голову в понимании, какую драгоценность они разбили изнутри, пустив трещину по всему ее основанию; не отличалась ты и раньше настроеи к жизни артистичным, не являлась полностью здоровой личностью, все же имея за собой несметное богатство ваших времен, но именно сейчас ты ощутила, что предатели рядом: один за стеной, другой пред тобой.
— Так будет лучше, птичка. Не спорь.
На Николаее улыбки не было: Федор впервые улыбнулся.
◇ Федор в который раз пытался спокойно прочитать надоевшую давно книгу, обрамленную темным переплотом и золоты буквами, пока Николай, будто специально ему мешая, крутил в руках дорогую довольно бутылку импортного шампанского, с интересои детским по буквам читая названия и года выдержки: ты, в этой теме понимавшая, но алкоголь не любившая, рассматривала серость в окнах длинных, затонированных с наружной стороны: Гоголь, не видя твоей в нем заинтересованность, которую желал ощущать он каждую секунду, действовать начал по старой схеме, в момент оказавшись рядом с тобою, задевая Федора и отпихивая того в сторону, специально поворачиваясь к мужчине спиною и беря твои руки в свои. Достоевский казался сейчас сироткой, брошенной миром: притом он молчал, внутренне скапливая гневность, готовый в любой момент ее обрушить.
— □, а не хочешь попробовать вот это? — Он подхватил за горлышко бутылку, показывая тебе надпись, сделанную чистым французским: удивлялась ты сейчас только языковым знаниям клоуна.
— Я несовершеннолетняя.
— □, об этом никто, никто-о не узнает! А Федечка будет молчать! Ну пожалуйста! — Ты все еще ломалась, неуверенная и понимавшая шаткое положении свое в опьянении духовном. — Ради меня.
—Ладно...
— □, — не успел Достоевский отговорить тебя, начал Гоголь разливать напиток по появившимся из воздуха бокалам, затирая вам, по большей части тебе, что-то свое:
— Один мой знакомый...по бизнесу из Японии: ты там была?: очень хорошо разбирается в вине, так еще и богатый! Надо будет вас как-нибудь познакомить. — Твой бокал был уже полностью полон. — Хотя знаешь, боюсь, что он отберет тебя, мою птичку, у меня, и увезет за свою страшную границу!
Совсем, по-видимому, не разбирался Николай в выпивке, находясь в состоянии подвешенном уже спустя один лишь бокал: Федор, алкоголем сильно не увлекавшийся, лишь для вида одного рассматривал потертые страницы книги, следя краем глаза.за тобою: не доверял он Гоголю, а ты стала для него чем-то неземнимым, сравнимым лишь с представителем религии, на что сам мужчина страшился неуважаемых им чувств. Ты, державшаясь дольше, чем собеседник, хоть и была того младше, понемногогу отползала от него в другой конец сидений дорогого лимузина, выставляя руки для защиты и в напряженности: еще с детства боялась ты пьяных, себя не контролирующих.
— Ну □, не отварачивайся от меня!
Всеми силами пыталась ты сбежать от назойливого общества, что с ярым трудом тебе не удавалось: от вездесущего не скрыться.
— Она дочь босса, Гоголь.
— Ой, Федечка, как будто она тебе не нравится!
Федор потупился, не найдясь в ответах: то было чистой правдой и не мог он скрыть сейчас пристального к тебе интереса, продолжавшегося уж как несколько месяцев. Ты вопросительно глядела на Достоевского, который в ответ с теплотою смотрел на тебя, все же боясь раскрытия. Николай, молча там присутствующий, не заметив на себе внимания, резко на тебя накинулся, опрокинув на сиденье, при этом закрывая тебя полностью от Федора — тем он показывал свою позицию в его отношении.
— Отпусти ее.
— □, ну почему ты так несправедлива?! Чем я его хуже?
— Ничем...— Неуютно было тебе в обьятиях убийцы, с тобой рядом притворявшегося: Федор то понимал, потому легко, будто тот ничего не весил, взял Николая за ворот длинного плаща, тяня на прежнее место. Достоевский не желал тобою делиться.
◇ Федор по праву считался тобою самым умным человеком во всем могучем мире: придумал он амбициозный план, тонко приведенный вами в исполнении, где все оставались в плюсе, но главное — двое воздыхателей твоих стелились рядом с тобою, при том гордо стоя за спиною.
— Он проснется?
— Не думаю. — Федор, стоявши за отцом твоим, рассматривал бездыханную его голову, упавшую прямо в блюдо: не стоило ему принимать от тебя вино, которое брал он с явной опаской, заподазревая неладное в стоявших за дверьми твоими охранриками: как назло, именно сегодня провератель его отослан был — в праздник отпустил отец его впервые в жизни.
Гоголь смешливо покачивался, с интересом наблюдая за твоей реакцию: рассматривала ты снег, за окном идущий, пока чувствовала на душе ровно тоже самое: ничего не виднелось в той темени непроглядной, захватившей все пространство, вас окружавшее. Часы бились, тикая на весь зал своим грохотом: Гоголь будто втакт им иногда подпевал, пальцами выводя на плечах твоих непонятливое мессиво, пока Достоевский с маньяческой точностью переложил ■ в зараннее подготовленный гроб: Гончаров аккуратно тот вкатил, с улыбкою привычной восхищаясь хозяином. Ты его ненавидела — Федор только твой хозяин.
— Приятно... — Федору льстило устроиться на месте покойного босса, поглаживая итальянскую обивку и рассматривая все тут отравленные вина: Франция отца твоего подвела.
— И что же, Федюшка? Кто теперь будет всем этим управлять, м? — Гоголь прижимал тебя к себе, тем раздражая Федора: ты все еще куклою трепалась в его руках, смотря только на бледное лицо родителя твоего. Ничего на душе не было: несмотря на то, что тот был далеко не лучшим человеком в жизни твоей, наравне с рядом стоящими, вспоминая детство, не могла ты понять собственных эмоций. Глаза даже не слезились, оставаясь чистыми.
— Пусть решает □.
Не слыша, думала ты.
— Я займу это место.
Гоголь со слепым удивлением, даже не улыбаясь, глядел в лицо твое из-за плеча: руки не разжались, но явно видно было, как он ошарашен; Достоевский, недоуменно подняв бровь, в конце-концов улыбнулся, с хитростью продумывая будущее.
— А что же мы, пташка? — тихим голосом спросил Николай, больше боясь не за собственное место, а за тебя единственную, с этим бременнем могущую не справиться. Гончаров, ничего не говоря, хмыкнул: Федор оказался прав.
— А ты..вы... — сделала ты поправку, вспоминая про обоих в душной комнате: пугали тебя трупы. — Будете со мною.
Достоевский слегка рассмеялся, довольный подобным раскладом: казалось, только этого он и желал. Гоголь, до того не подозреваший о точном прогнозе напарника, грубо на того посмотрел, осознавая отчасти свою глупость; он лишь зарылся в твоей плечо, мысленно благодаря — не желал он быть брошенным снова.
◇ Шуба, тонко тебя облегающая, самая настоящая и естественная, сейчас, казалось, полностью прилипла к телу твоему, неприятно то облегая. Хоть и было в кабинете прохладно от русской зимы, хмуро ты смотрела на похотливое животное, напротив тебя сидящее. Гоголь, в участке стоявший и развлекавший милиционнеров, точно его бояшихся: знали они о ваших статусах: услышав то, что тебе предложили, хотел уже ворваться в кабинет, разорвав того на части.
— Я не буду с вами спать.
— Ну что же вы, милая, небольшой роман никому никогда не вредил! — Поправив знак закона, мужчина лет преклонных склонился над столом своим, рассматривая несметные богатства, вами предложенные: даже на то он не соглашался.
— Я утрою сумму.
— Поймите вы, деньги — ничто. Я, конечно, не отказываюсь, но...мне нужно большее.
Совсем взбесилась ты: подаренный Гоголем пистолет ровно лежал в маленькой дамской сумочке, а искусно спрятанный Федором ножик под твоей ушанкой был уже полностью наготове.
— Я с вами не играть пришла и не интрижки крутить. Либо вы соглашаетесь на мои условия, либо Екатерину завтра вы уже не увидите. — Точно назвав имя дорогой жены его, напугала ты его тем: ладони его вспотели, несмотря на мороз, закашлялся он, а глаза быстро-быстро забегали. — Не думаю, что спрятать ее будет так уж сложно: просто поверните за угол дома. А еще... не изменяли бы вы. Знаете ли, дело не божеское.
Ровно встала ты, даже не забирая деньги: Николай, делавший вид, что не подслушивал, отскочил от двери, крутанувшись, и с наигранным видом рассматривал листовки со сбежавшими, напевая при том советские мотивы. Взяла ты его под локоть, на что тот довольно ближе к тебе прижался: дежурный, опустив голову в страхе даже смотреть на тебя, прославленную за года среди всех слоев, сжался в коморке своей; его ты даже не замечала, полностью раздасадованная и увлеченная спутником своим.
— Надо кое-куда заскочить. Дай закурить.
— Что же случилось, □? — Он непонятливо приставил палец к губам мягким, сам желая разорвать псине пасть. Ты, севши в машину и назвавши Гончарову незнакомый Николаю адрес, быстро зажглась огнем природным. Дым повалил сковь приоткрытое окошко, в котором ночным светом виднелся Николай. — И куда мы едим, м? — начал тот бесстыдно лезть к тебе, устраиваясь на коленях тощих: Иван, на то не обращавший внимания, почти что доставил вас до пункта.
— Разберемся с одной телкой. — Погладила мягко ты его волосы, пропуская меж пальц мягкие локоны седового цвета: слишком многое он повидал, обаладая только к тридцати подобным цветом волос. — Я не буду терпеть к себе такое отношение.
— И не будешь, Королева. — Погладил он тебя в ответ, слегка качнувшись от остановки. Легко приподняла ты его, выходя из машины: все были уже в сборе. Поклонившись, некоторве молодве и неопытные, пугаясь важной фигурой, так и не подняли головы до подзатылка старших. Один из них, выделяясь странными волосами, спрятанными под еле как натянутым капюшоном, все же не мог скрыть подлинного цвета длинности.
— Борзый! — позвала ты одного из самых известных главарей банд, собравшихся под твоим крылом: тот пулей к тебе метнулся, без слова кланяясь с заряженным в руках дешевым пистолетом.— Квартира восемьдесят, на восьмом этаже. Не грабим, убиваем быстро и безболезненно, понял? — Тот в легком иступлении кивнул. — Наносите ножевые только после смерти, — не хотела ты, чтобы невинная страдала, но по-другому поступать было не в твоих идеалах, — а самое обязательное — наша метка на всю спину. Тело бросите рядом с домом, за поворотом. Я проконтролирую. Чтобы все было идеально.
Все разбежались: Гончаров, успевший уже съездить за Федором, уютно отдыхавшим в одном из ваших личных мест, пристроился к вам в машину, стороня Гоголя, тем не довольного: раскрыв недочитанную газету, Достоевский принялся за дело, при том осуждающе унюхивая аромат дыма, от тебя исходивший, от чего яро сверлил взглядом Николая, фокусы тебе показывавшего. Мужчину то совсем не волновало: давно с Достоевским шла у них за тебя конкуренция, хоть оба те являлись близкими тебе людьми, ставшими за многие года будто твоими кровными; они же сами надеялись стать твоими законными мужьями, переступив через гордость свою пред световым правительством.
— Федор, ты...читаешь газеты? — Ты похлопала глазами, отвлекаясь на Николая, на что тот с улыбкой нахмурился: Достоевский пожал плечами, ознакамливаясь с последними новостными лентами; все в статьях кишило вами.
— Достоевский просто слишком глупый, раз читает что-то про нас! Лучше увидеть в живую, — засмеялся Гоголь, откидывая шерстяной воротник плаща: ты пожала плечами, с интересом оглядывая непонятную штуку в руках Николая. Заприметив через минут пять выходящих из подъезда понемногу людей, переметнулась ты через Гоголя, ерзая по ногам его, и выскочила из машины, поправляя съехавший слегка от игрищ Николая расписной платок. Гоголь, посмотрев тебе вслед и собираясь уж за тобой бежать, сказал напоследок: — Забудь о ней или вылетишь отсюда так, что не успеешь и вздохнуть.
Федор, как только Николай удалился, посмеялся с того наивности: сладостно было слушать речи дурака.
Развалившись, Екатерина лежала на промозглом асфальте, почти полностью нагая: закрывавшая ее не полностью ночнушка раскрылась, обнажая вид на ноги стройные и плечи худые, отчего та казалось мертвой нимфой, сошедшей к вам. Глаза той закатились, застывши в выражении настоящей истомы, а рот приоткрылся, готовый к крику: изрезанная вся и пулями проткнутая, смиренно лежала она на одре; перевернула ты ее на живот, слегка поворачивая в сторону голову, будто та только задремала: стягивая ночнушку ее, обнажила ты кровавый, стремительно леденевший знак, похожий будто на рога дьявола: выражалась в том ваша натура. Довольная работой, похлопала ты по плечу Борзого, легко удаляясь от него, а Николай, насладившийся зрелищем смертия, поплелся за тобою. Обратив взгляд на странного паренька, остановилась ты, того изучая. Подошла ближе.
— Зовут как?
Он вздрогнул слегка, не ожидая к себе внимания, и, как его учили, поклонился тебе до самой земли: подняла ты его за подбородок.
— Не нужно. Вижу, ты неплохой.
— Зовут Сигма. — Очнувшись от шока, выговорил он свое имя, пугаясь реакции твоей, вскоре не последовавшей.
— Странное имя, конечно, но знаешь, ты мне понравился. — Гоголь, со скукой того рассматривая, фыркнул, заправляя за ухо прядку седости. — Гончаров про тебя рассказывал... Будешь в «Садах». — То было самая приближенная твоя банда, над другими возвышенная: Гоголь, Достоевский, Гончаров и ты прежде в нее входили. Сигма, такой чести удостоившийся, поцеловал руку твою, на колени снова преклоняясь. — Николай, пусть Пушкин его заберет. В поместьи и познакомимся.
— Конечно, моя Королева.
Удалились вы, пока Сигма, на земле так и оставшишись, не увидел тут же человека плотного, к нему направлявшегося.
— Сигма, значит, хе. В машину садись.
Началось его правление.
Навсегда
¤ — Вы с какого района?
На задавшихся бандитов прямо в лоб уставилась пуля: татуированный со злостью сжался, поглядывая на погожего брата: тот, не реагируя, подкинул ловко в руках дешевую йену. Заставляли они тебя ликовать: ни разу еще не видела столь легкой добычи, бежавшей к тебе в разорванную пасть. Татуированный, полезши в караман и совсем не боясь твоих угроз, достал оттуда ровно такой же пистолет идентичного калибра. Только она заряжал его, останавливая орудие твое способностью своей, ты с легкостью откинула от себя ненужную побрекушку, тебя не восхищавшую, чем удивила противников своих.
— Я порву тебя.
Рыжий ни разу не пугался, ровно тебе откидывая свой пистолет в сторону: приготовился он даже драться на кулаках, нарушая принципы с девушками не драться: никто, кроме самих представительниц и падших отродьев того права не имел. Внезапно почувствовали они боль головную и душевную: хоть и не сжавшись и не скручившись, прилегли они слегка на землю, хватаясь за головы и кривясь в лицах настоящих.
— У тебя наклоны садистки? — спросил только шатен, на что ты лишь засмеялась, откидывая слегка прядь за голову: повозившись так с ними еще с секунду, увернулась ты от ловкой руки парня второго, готовившегося прямо здесь убить тебя; второй, в своей кожаной куртке и странноватой шляпе, все еще держался слабо за стену, желая не упасть честью. Не терпели даже самые слабые бандиты упадка: воспитанные в культуре конкуренции, каждый тут пытался занять уготованное судьбою место, не скупясь на прощания и почести.
— Значит так, — встала ты прямо около ограждения: никого не было среди сих пустынных дворов. — Вы не барыжите на моем районе, а я вас не трогаю. Еще раз увижу или замечу — сдохнете оба. — Заправляла ты всем строго, не допуская и следы кого-то лишнего, в банде твоей не состоявшего: не скупилась и на пытки, жестокостью своей поражавшей, не стеснялась татуированного своего тела, совсем не прикрываясь; носила с собой всегда пистолет, заряженный полностью и державший абсолютно любого на прицеле.
— Не знал, что женщины могут быть так жестоки...
Ты, хмыкнув, ничего на то не ответила: понимала, что мужчины слабые, на твоей ровень не годившиеся, тебя совсем не интересуют. Один лишь, рыжий и довольно низкий, но все же твоего роста, заинтересовал тебя на долю: заметив татуировки знакомой тебе до печали банды, озадачилась ты вопросом, что представители ее забыла на личном твоем районе, тебе подчинявшимся. Лучше было им убраться куда подальше в страхе встретить помощников твоих, разбиравшихся с другими нарушителями чести: но парни молодые, ни разу не боясь, все также гордо поднимали головы; шатен легко поправил оружие в кармане своем, будто ненавязчиво тебе то показывая.
— Я Дазай. Запомни.
Ничего не ответив, ты развернулась, посмотрев тому прямо в глаз: он, не прикрытый, выглядел слишком пусто и напрягающе: виделась в том непроглядная бездна. Напарник его, зашевелившись, хотел уже использовать немилованье свое: Осаму, остановив того лишь жестом руки, слабо тебе улыбнулся; не желая иметь больше с ним контакта, ты рвано махнула в их сторону рукой, направляясь к припаркованному в трущобах байку: разрисованный, влюблял он тебя в себя каждый день, напоминая об утрате душевной.
¤ — Не мешайся, скумбрия! Тебе тут вообще делать нечего!
Дазай, слабо улыбнувшись, что тому не привычно, хмыкнул, запрыгивая и усаживаясь на огромные баки порта: Накахара, от того взбесившийся, быстро перевел злость свою в несчастную стену, оставив на той вмятину, и тут же вернулся к обычному делу своему — встретив тебя лишь однажды, не забыл он о глазах безжизненных. Снова всмотрелся он в магический бинокль, бегая глазами от одного к другому члену банды, выискивая в них наконец-то тонкую, изрисованную женскую фигуру с пленящими волосами, которые Накахара по правде желал потрогать: собственные, довольно шелковистые, заставляли того их слегка стесняться, находясь в схожести своей с девушкой.
— Думаешь, найдешь ангела средь небесного хлама? — Любил Дазай мечтать о рае: там был он.
— Не нервируй меня, Дазай. Сбиваюсь. — Осаму хмыкнул, принимаясь рассматривать изрезанную, как французское мясо, руку свою: потянувшись вновб от скуки за острием, тот не нашел его, наигранно громко и горестно вздохнув, мечтая привлечь внимание жесткого хотя бы чем-то: было все бестолку. Не понимал парень тебе поклонения, не задевала его твоя натура: интересно ему только было отчасти, потому плевать ему было и на твои умения, и на авторитет, вокруг тебя витавший.
— Ну что, нашел? Или мы наконец-то отсюда уйдем?
— Я тебя не заставлял здесь сидеть.
Дазай, слегка напрягшись от тона непозволительного, откинулся спиною на холодный металл за собою: привык он к холоду душевному и физическому. Чуя же, наконец заметя легкую фигуру твою в толпе, прижался к аппарату, как к спасению ублажений своих: заметил он только, как ты, совсем не стесняясь, села на мотоцикл парня, по-видимому, уважаемого в кругах ваших; сидя в легком ожидании, посмотрела ты прямо на Чую, слегка улыбаясь и махая тому фалангами.
— Эй, □! Куда смотришь? — Ран, слегка заинтересованный, к тебе обернулся.
— Да никуда...Поехали уже, Рандо.
— Я же говорил не называть меня также, как его. — Ран наконец-то завел байк.
— Ну-ну, а сам-то его любишь.
— А ты его — нет?
— Только как друга.
Чуя, вздрогнув, откинулся от бинокля в легком порыве ревности и непонимания: как же ты могла заметить невидимый силуэт? Дазай, все это увидев, испустил загадочный смешок, рассматривая горестного сталкера; но Чуя, не желая на том отступать, моментально оказался у самого основания порта, заводя уже свой малиновый байк. Осаму, вальяжно за ним шедший, увидел пред собой только легкое облако дыма и пресловутый запах горящего бензина: вздохнув, Осаму поплелся на кладбище.
— И что они там делают, черт его возьми?!
Чуя, стоя прямо перед окном съемной тобою на ночь квартиры, пока ты скрывалась от недоброжелателей твоих, нервно почесывал руками, имея сейчас возможность даже не пользоваться биноклем излюбленным: находясь прямо на балконе перед этим дома. Дазай, бесшумно располагаясь сзади, потревожил Чую лишь позже, когда вдоволь насмотрелся на раздраженного напарника, чем веселился чуть ли не каждый день: забавляли Осаму людские эмоции.
— Эй, Бабочка, долго смотреть будешь?
— Съеби, Осаму. Дел своих нет?
Осаму, пожав плечами, спрыгнул с холодной июньской лестницы, спускаясь по этажам ниже: наскучило ему смотреть за Накахарой, потому желал он поскорее забыться в чьих-то объятих, чем и дальше наблюдать за неудавшимся преследователем твоим. Ты же, Чую не замечая, но при этом чувствуя чей-то пристальный, тяжелый взгляд, слишком поленилась закрывать длинные шторы: все равно тот, кто хоть раз увидит ваши дела, долго не протянет. Откинувшись от умелых рук Рана, ты упала прямо на мягкую кровать, что было редкостью для Японии: расслабленно потянувшись, закинула ты в рот то, чего не следовало, наблюдая за развеселнным раньше тебя парнем. Чуя, зная нынешние цены на вещества, еще раз убедился в состоятельности группировки, в который ты состояла: но при всем этом злился он, видя, что нахождения тебя с конкурентом его доставляет тебе удовольствие настоящее, не туманное.
Невольно, начала ты с Раном ластиться, вплетаясь в волосы его легкое лентой, рассматривая аловатые от крови губы его и вглядываясь в глубину очей, тебя поглативших: Накахара, закусив палец и поправив слетавшую шляпу, чуть ли не ворваться готов был, убив и тебя, и любовника твоего. Не понимал даже сам Чуя, отчего же тянет его к тебе, почему же желал он быть только с тобою во всех планах уже более месяца и не меньше: сам до того не брезгуя забыться, ни разу еще он не испытывал такого неподдельного влечения к кому-то, более духовного, чем сексуального. Был он так предан в мечтаниях только бывшему другу своему, ставшим для него настоящим отцом и защитой от мира бандитизма, в котором сам же вскоре и погряз.
— Рыжий, я неясно вам сказала? Не появляйтесь на моем районе.
Чуя, с неким трепетом обернувшись к тебе, заведши уже давно свой байк, но все равно пытающийся заглянуть в хрупкое окно, с тяжестью выдохнул дым, расплоставшийся по всей подворотне.
— Сейчас ты на моем районе. Перешла черту. — Ты, слегка обидившись на саму себя и с трудом приняв свою ошибку, хмыкнув, отвернула голову, выкидывая наконец в мусорку пустую банку. Накахара, готовый уже отъезжать, в смятении мял руль, чувствуя перехватившие дыхание и ублажаясь от взгляда твоего в его спину: не убийственного, непонятного.
— В любом случае, я замечала тебя на моей территории. Прощаю уж, вот только...— Голос твой внезапно сделался слегка сладковатым, раем для его ушей: может, то было только в его влажных мечтаниях. — С тебя поездка на байке, если что. И не забудь!
Ты тут же побежала к заждавшемуся парню, уже совсем не понимавшему, что вокруг него происходит: полностью растворившись, тот беспросветно глядел в потолок, моментами рассматривая собственную руку, на удивление, сегодня не пытаясь разнести весь Камагасаки. Накахара же, слегка откинувшись на масштабном байке, с радостью некой докурил, бросая окурок прямо под колеса: наконец добился он чего-то, что могло вас сблизить. Дазай бы посмеялся.
¤ — Кого мы выслеживаем, Хироцу-сан? Не слишком ли открыто мы тут катаемся?
Яхта слегка пошатнулась, поддатливая легким, небрежным волнам: стоявшие за вашими спинами подчиненные, с тобою близкие и при том понравившиеся Рьюро, ни на секунды не издавали и звука, годами наученные нужному молчанию. Хироцу зажег сигарету, подзывая слугу с приготовленной заранее пепельницей: кинув туда уже истраченный окурок, ему подожгли новый, целительный. Ты с привычной тебе улыбкой, красовашейся на твоем лице, казалось, вечность, рассматривала далекие берега Осаки, мечтала уж потянуться к боссу своему, нагло забирая то, к чему сама уже давно привыкла; но он, словно любящий твой отец, строго следил за всем, что с тобою происходило, не одобряя страстей к собственным вредным привычкам.
— Моего давнего знакомого...Мори Огай — знаешь такого?
— Наслышана. Он руководит «Портовой Мафией»?
— Верно. — Хироцу слегка улыбнулся, довольный твоей наслышанностью о преступном мире загнивающей в традициях Японии. — Я же, как босс «Шибуи», хочу заключить с ним сделку.
— И чего вы хотите, босс? — Рьюро считал тебя чуть не своей дочерью, принимая твою настоящую ему преданность: мог он доверить тебе все, что угодно, а ты могла все, что ему пожелалось, выполнить.
— Обмен подчиненными взамен на совместное правление. В последнее время его подчиненные не стесняются вольничать на моей территории, а Мори ничего не хочет с этим делать. Я отдам ему часть сотрудников, а он мне кое-кого довольно опасного.
— И какова цена?
— Пятьдесят Шибуйцев и два Портовых.
Ты слегка помолчала, оценивая части обмена: не логично было со стороны твоего босса, довольно умного и почтенного человека, так легко разбрасываться членами группировки своей; все же спросила ты, отчего же тот принял подобное неразумное решение.
— Пятьдесят на два довольно мало, не считаете?
— Ты увидишь их и все сама поймешь.
Хироцу, завидя уже в далеке призрачный силуэт яхты, оттянул от губ экстаз, выдыхая последний вдох. По легкому опущенному переходу оказался босс Мафии на борту вашем, с довольством рассматривая пред ним преклонившимся: взглядом интересующимся зацепился он за тебя, которая, до того ему не слышимая, даже не опустила голову в поклоне, стоя наравне с преклонным Хироцу. Огай, довольно расплывчато поздоровавшись, тут же направился к заранне уготовленному ему месту на втором этаже, пока некоторые из его подчиненных следовали за ним, держась на довольном расстоянии: на то ты не обращала внимания, полностью заинтересованная Огаем и его странностью. Мори довольно много болтал обо всех делах земных и неземных, поглощая невероятные порции винограда и божественного напитка, выдержанного не малую сотню лет. Рьюро, вспоминая с ним ушедшее, довольно не сразу перешел к теме, всех интересовавшую.
— Огай, я готов отдать тебе любых моих людей, кроме нее и Хайтани, — Босс указал на тебя. — Что до твоих людей?
— Ох, я так рад, что ты спросил, Рьюро! — Мори знал, за чем шел и чего ждет, потому даже не особо пытался изобразить радость. — В обмен, ты получишь Накахару и Дазая. Как тебе такой расклад?
Хироцу, наслышанный о проделках напарников и отчасти лично с ним знакомый беглой встречой на потасовке между Мафией и Шибуей, обдумав то всего несколько секунд, протянул руку для пожатия: Мори, перед тем этих парней пригласивший, с напусканной благодарностью взялся ладонами за Рьюро, предлагая тому сигарету собственного недешового производства. Как только те двое взошли, сразу же пересеклись они с тобою: Дазай довольный, словно эстетический оргазм получивший, а Чуя удивленный и слегка занервничавший; пугало его нахождение с тобою в одной банде.
— □, отведи их в мою каюту.
— Поняла.
Ты, пройдя мимо двоих пленных, легко спускалась по лесенке, пока Осаму тут же запрыгал за тобою, улыбаясь: Чуя, его поведения не одобрявший и слегка ревнующий, поплелся за вами, глядя в спину бывшего босса. Все, кто только вас видил, тут же кланялся в неимоверном страхе: как и Шибуйцы, так и Портовые, преклоняясь чуть ли не до коры земной, понимая, что никто их здесь не тронет, но все равно пылаясь в мыслях о приближающейся к ним мести. Отворив дверь каюты, ты задержалась, специально пропуская их вперед и уже готовая запереть двери, оставшись снаружи: не боясь кражи или выяснения, желала ты спокойно оставить их в скупом одиночестве, наконец-то насладившись вином и диким ветром.
— □, ты что же, оставишь нас здесь? Я хотел с тобой поговорить. — Дазай, присевши на письменный стол босса, не постеснялся скинуть с того недочитанную книгу и заполненную пепельницу, чудом на пол не упавшую. Ты, непонятно почему оставшаяся, заперла дверь уже изнутри: не хотелось беспокойства и излишних слушателей: и присела на обвитое кресло, устраиваясь поудобнее, под впечатлением предстоящей моральной пытки нудными разговорами и напрягающей атмосферой.
— И что тебе надо? — Не желала ты находиться тут более нескольких минут: уже, за секунды молчания, казалось, что прошла жизнь. Осаму, немного повертев головой, рассматривая логово босса и приметив несколько интересных вещиц: вор никогда не перестает им быть: он наконец начал свою недолгую угрозу:
— Да так... Ты просто приглянулась мне, — Чуя со всей силою сжал ручку кресла, оставляя на ней кровавые отметины, — и знаешь, я довольно хорошо — думаю, ты и сама видишь. А что же до тебя?
— Ты меня бесишь. — Дазай ласково рассмеялся, все с прежнем влечением манясь и твоим телом в темной форме, и твоей душою, запечатанной даже для него в глубинах разума; несмотря на то, как он умело распознавал каждого, ты для него все еще оставалось непостежимостью. — Я лучше выберу его, чем тебя.
Ни один Дазай удивился, когда аккуратно указала ты на Накахару, познавшего сейчас, казалось, всю суть чувств истинных: тот слегка покраснел, поправляя казавшуюся ему сейчас давящей шляпу, тихо кашляя в кулак и с усилием трясь о спинку, только чувствуя; смотрел он в пол, а не на вас; на себе проникновенный взгляж, подаренный ему Дазаем. Осаму не терпел конкуренции: даже если и казалась ты ему только лишь чем-то, что он захотел заполучить в свою обширную коллекцию, даже если и была ты для чем-то дешевым, как невыдержанное вино, все равно не потерпел бы он битвы за тебя: и не важно, как бы ты ему досталась, не важно, хотела ли ты того сама, Осаму присвоил бы тебя себе, пусть даже ненадолго, не боявшись вскоре замарать руки в бесчестной твоей крочи. Накахара с усилием посмотрел на тебя лишь с пары секунд, поймав слегка спокойное, что для тебя было редкостью, выражение лица, не таящее в себе ни злости, ненависти, которые так привык он ощущать на грязном своей теле, ни какой-либо жажды выгоды, желаемую людям еще с зарождения Сада.
— Как тебя зовут, кстати?
Накахара слегка потупился в попытке сдержать голос, который мог дрогнуть при следующих его словах.
— Накахара Чуя.
Ты хмыкнула, подмечая, как лелейно звучал его голос по сравнению с хрипотцой и затаенной обидой Осаму.
— Но я предпочитаю называть его Чуней!
— Серьезно?
Дазай, спрыгнув резко со стола, твердой поступью начал ходить из угла в угол, слегка покручивая руками с характерным хрустом наученных костей.
— Знаешь, это больше походит на собачью кличку. Или, может...чихуахуа. Тоже подходит! — Осаму слегка маньячески посмеялся, хватая из сервиза странную фигуру, выполненную из чистого золота с примешками кварца: то была любимая из той коллекции статуэтка Хироцу — кровавый дракон.
— Заткнись, чертов Осаму! — Накахара, только заслыша в свой адрес привычные оскорбления, как и ежедневно начал на Дазая злиться, все еще слегка стесняясь показать пред тобой свою агрессию, потому говорил слегка тише, все еще поражая тебя твердостью связок. Потрагивая дорогие серьги, ты с тихим недоумением продолжала наблюдать за театрои двух неумелых актеров, один из которых точно своим умениям учился. — И отпусти ты уже эти часы! — Обратила ты на них внимание только тогда, когда заслышала эти слова: заметив в руках Осаму часы, подаренные Рьюро давним другом, которые хранил от ярости сего мира и оберегал с неистовостью, поняла ты, что будет, если Осаму, их крутящий в разные стороны назло Чуе, случайно те уронит: уверена ты была, что он сделает это специально.
— На место положи. — Чуя, около Дазая стоявший и пытавшийся отобрать у него время, замолк, поддавшись силе твоего лаского убеждения: Осаму, мелькнув на тебя взором, с наигранностью положил часы на место, отводя в сторону невинные зрачки, выглядя сейчас точно также, как дочка Мори, которую видела ты только единожды, но надолго запомнила ее нахальность. Накахара, все то время до этого за Дазанм следящий, пока ты по-тихому до того открыла дверь, все еще продолжил следить за ним, не желая после расплачиваться жизнью за испорченную вещь босса.
— Ох, кстати, □-чка! — Успел он уже придумать уменьшительно-ласкательное имя твое, мечтая только так к тебе впредь и обращаться. — А ты не боишься за свою маму? — Ты замерла, остановившись разглядывать изрезанный ключ от врат за собою: не понимала ты, откуда Дазай мог знать о семье твоей, давно в прошлои оставленной и спрятанной за пределами Японии, на островах дальних. Ты с легким страхом на него посмотрела, пытаясь скрыть все испытываемое внутри туши: Чуя, на это все смотрящий, слегка поднял вверх брови, пытаясь оставаться таким же невозмитимым, каким привык быть. — Состоишь в такой крупной банде, водишься с такими людьми, как тот высокий парень с косичками... — При упоминании Рана вздрогнула ты еще больше. — Не страшно?
— А чего мне бояться? Убивать я умею. — Подметила ты последнее довольно четко, давая понять улыбающемуся в стекло Дазаю, что ты можешь сделать, скажи он неверно. — Ода для тебя не семья. Тому, у кого нет семьи, нечего бояться, Дазай.
Осаму не улыбался. Знала ты, где он вырос и с кем по-итогу был: Сакуноске по правде не смог стать ему семьей.
— Босс будет ждать наверху. Не пиздите тут ничего.
Ты тихо ушла на поверхность, оставляя выход незапертым, пока Чуя, в восхищении смотря в след твой, с гордостью рассматривал после Дазая, который так и замер, не меняясь в эмоциях и будто не дыша: видел Накахара только перебинтованный глаз. Не хотел Осаму видеть этот свет. Нахально испустив смешок, Чуя поднялся, спеша прямо за тобою, чувствуя себя настоящей, верной хозяйке собачкой.
— Тебя унизили, Осаму.
¤ — Чуя, пересчитай. — Накахара, тут же тебе повинуясь, принялся перелистывать в руках своих бесценные бумажки, иногда проверяя тебе на подлинность: из должных триста двадцати миллионнов йен, здесь было триста десять. Ты, заметив в подручном свою запинку, тихо дознала у него получившуюся сумму, мысленно уже подзывая к себе Дазая: тот, за два года привыкший к тебе, будто читал мысли, появляясь именно тогда, когда ты того желала. Холодно взглянула ты на собседника своего, нервно улыбающегося: Фукучи, потерев руки, хихикнул. — Осаму, приведи к нам Коконоя.
— Госпожа Шибуи, ну что же вы так сразу? Не думаю, что какие-то несколько миллионнов станут большой трагедией!
Не было у тебя хотения выяснять что-то с человеком довольно алчным и подлым, кто уже не раз попадался на кражах ваших, не донося деньги на сделках и выкупах, все еще, спустя столько лет, не боясь гнева Рьюро, слывшим в Японии одним из самых жестоких руководителей банд: именно потому были вы так сильны, держа под собою не только Камагасаки, но и Роппонги, до вас бывшим неподвластным никому надолго городом: вы же смогли удерживать его в тенях уже более десяти лет. Хаджиме, по-привычке нагло зашедши, увидев тебя, слегка отпустил нрав свой, с подозрением рассматривая печального своего босса: давно хотела ты забрать Коконоя под свое управление, но тот по непонятным причинам все еще оставался подле Очи.
— Как это понимать?
— Что именно? — Невинность являлась не его чертою: слишком веселый, он слегка оскалился, пытаясь уже закинуть руки за голову: Дазай, сркутив того, приволок прямо к твоим ногам: Чуя же, стоя слегка позади тебя, остановил себя, заметив, что пытался закрыть тебя собою. — Я только повинуюсь, а не управляю, госпожа Шибуи. Я делаю то, что от меня требуется.
Зная уже ответ его, умевший к себе распологать и отвести все подозрения от его обладателя, переключилась ты на Фукучи, который, метаясь за плавающими в аквариуме на всю стену рыбами, полностью не обращал на вас внимания. Слегка пожав плечами, он смирился с неудавшимся грабежом своим:
— Ищейки донесут все, что было вам не выдано.
— Конечно же, они донесут. — Ты слегка улыбнулась, закидывая локти на стол и обдумывая все, что собиралась сделать: боль неверным. — Дазай. — Ты махнула рукой: Дазай, все понявший, поднял Коконоя, заламывая тому перед началом палец, а после доставая из чемодана вашего плоскогубцы. — Фукучи, надеюсь, вы не против легкого наказания?
Кровь, слегка разлетевшись, разлилась по полу вместе с чистейшей до сего ногтевой пластины: Хаджиме, мужественный и смиренный, не проронил и звука, закусывая до повторной крови губы и печась только о своем выбеленном до блеска костюме, теперь полностью запачканным. Ты в то время встала, направляясь на ВИП-этаж клуба, маня за собой Накахару и наказывая разобраться со всем до вашего ухода; Осаму, тебя не слушавший, с остервенением продолжал один за одним избавляться от ногтей, с неудовлетворением не слыша криков. Накахара, даже в последний раз не взглянув на перекосившееся лицо Очи, шел за тобою, в непонимании маршрута: заперевшись, откинулась ты на уютную кровать, откидывая богатства на самый стол посреди комнаты; зашторенные окна и приглушенный свет действовали на Чую странно.
— Ты единственный, кому я могу здесь доверять.
Слова эти заставили Чую почувствовать то, что чувствовал он до того только с Полем: но то были ощущения ребенка, а не влюбленного.
— А Ран и Дазай?
— Они..могут уйти. От меня, от Рьюро, от Шибуи. Дазай уж точно. А ты...нет. Ты же не уйдешь от меня?
Незнание собственного нутра выводило: открылась ты кому-то впервые, только Чуе, заставлявшему в агонии тебя метаться по вечерам, подарившему тебе то, о чем мечтала ты с самого своего рожденья, загнанная в муку пороков и греховности. Накахара лишь отрицательно помотал головой, снимая с головы своей шляпу, что делал это только однажды и только сейчас, уселся рядом с тобою, рассматривая кожу бледную в красноватом сиянии и обрамленную загадочностью татуировок; бабочка на тебе напоминала о нем. Потянувшись к нему руками, завалила ты его на себя, обнимая и ища защиты в широких его плечах, в худощавой груди, в мертвенной шеи. Накахара обнял тебя в ответ, трепеща собою, и некоторое время спустя поднялся, смотря прямо в просторы Родины. Нависши, мечтал он опуститься во грехи именно с тобою: с первым человеком, его принявшим, с единственной душою, которая отдаст себя за него.
— Навсегда.
¤ — Дазай, ты что дела-а...ешь?! — Ухватившись за него всеми руками, не могла ты оторваться: не из-за влюбленности и желания, а из-за страха падения прямо на промозглый дождем асфальт и скорости невыносимой, которую Дазай и вовсе не боялся; принимал он тепло, от тебя исходящее, и прижимался в последствии к рукам твоим, в волнении охватившим его торс.
— Я просто кайфую, Бабочка. — Называл он тебя ровно так же, как и Чую, подмечая мысленно вашу схожесть и завидуя связи вашей близкой. Ты со злостью к нему прижалась, вдыхая легкий запах его одеколона и горького ликера. — Или ты хочешь сбежать? Милости прошу, только я не остановлюсь!
— Черт с тобой, Осаму! — Ловя на себе только яростный потоки ветра, ехали вы без шлемов, отчего ты, промерзнув, в сырости к нему прижалась, ища природное тепло: вскоре ты его не нашла, но все также к нему прижималась, ежась. Осаму хмыкнул: мало, по его мнению, проводила ты с ним времени, по сравнению с ненаглядным Накахарой: хоть и были у вас моментами разговоры по душам, хоть и прижималась ты к нему иногда, ища защиту от эмоций людских, хоть и дарила ему внимание свое, часто пропуская встречи с остальными, но точно не с Чуей, чтобы только посидеть с Осаму у пристани, рассматривая развернувшуюся под ногами бездну иллюзорного заката; все это было для парня не тем, что он искал. Он осознавал, что не как раньше хотел заполучить тебя, доказывая Накахаре свою силу, не для того, чтобы пробраться через тебя к боссу, выполняя поручение Мори: связь то началась душевная и глубокая.
Только спустя час остановился он, замечая на горизонте, в самой глубине подворотен района фигуру довольно невысокую и с яркой, но при том черной шляпой: стояла она раздраженно, в ярости сжимая кулаки и направляясь прямо к вам. Дазай с легким напеванием резко свернул в переулок, заставив тебя чуть ли не подпрыгнуть, удерживаясь за него сильнее; Накахара то заметил, потому ударил кулаком о стену, получая на себя только осыпающиеся кусочки и веселый взор Дазая; глаз смотрел на него единственный.
— Поговорим? — Взяв Дазай за шкирку, не смотря на рост свой малый, отвел его Чуя за поворот, дабы ты, все еще страшавшая прошедшей скорости, сидела на байке, выгиная спину с посадке с видом на умерщвленную реку. — И что это такое, Осаму? Ты же знаешь...обо мне. — Дазай, покачав головой, хмыкнул чему-то своему в голове: он не собирается делиться своим с иным.
— И что мне с того? Раз ты так того желаешь, попробуй меня победить. — Накахара взял того за шиворот, прижимая твердыми кулаками к стене: будучи ниже, он все равно держал его намного выше уровня своих глаз, придушивая и с радостью садиста наблюдая за слезами ангельсками в углах его очей. — Понял, Чуя, понял! — хрипло рассмеялся Осаму, схватывая эспера за руки: блокируя способности, не мог он противостоять первородной стиле Арахабахи, заточенной в человеке, ставшим ему недавно и вовсе противным: Осаму понял, какую игру тот затеял. — Кишка тебе тонка, — заявил Дазай, только-только оказавшись на земле, по-прежнему являясь высшим.
— Чуя! Работа появилась. — Накахара тут же откликнулся тебе, не обращая внимания на насмешливого Осаму, во всю его взглядом провожавшего.
¤ Пальцы твои выводили понятные только вам двом, тебе и Накахаре, знаки: незаметно, за спиною, показывала ты приметы, вами давно придуманные. Дазай, рядом стоявший, и что-то до того запомнивший из ваших тренировок, за которыми тайно наблюдал все еще не мог вывести из потока символов хоть чего-то понятного и логичного, под смысл подходящего к происходящей ситуации: напротив вас с опаскою молчали Портовые. «Доставай пистолет».
— Чего же вы хотите, Акутагава? Я уже ясно сказала, что не желаю проливать кровь на священной земле. — Хоть молилась ты иным Богам, но в то же время уважала безмерно и чужую веру, ничего про ту не говоря: боясь гнева богов, наученная Чуей, не смела ты даже и позадумывать о таком, но при том пистолет приготовила: уверена была ты, что Боги простят тебя за проявленное к ним неуважении в попытке их осветления. — То, чего он хочет...Передать часть нашего бизнеса Мафии для вложения в казино невозможно. Вы же понимаете, какие за тем пойдут последствия?
— Босс уже изложил свои условия. Вам остается их только принять. — Рюноске, всегда только лишь выполнявший специальные сделки и никогда сам их не составлявший, хоть немного в том смыслил: сам понимал он, что идея может оказаться вполне провальной, отчего пострадает в первую очередь Мафия, оставаясь в долгах непомерных и с репутацией пошатнувшейся. — В противном случае...
— В противном случае вы нам войну объявите? Не боитесь? — Рюноске, не смея поднять голоса на бывшего хозяина, искал защиты в Гин, наравне с ним выступившей: никого, кроме вас пятерых, в храме под небом не было. Шибуйцы и Портовые, за воротами ждавшие, с неприязнью друг на друга смотрели, ожидая команды: они знали, что она точно будет. — «Шибуя» уничтожит вас одним взглядом, а ее Госпоже даже ничего говорить не придется. — Осаму слегка потеплевшим взглядом метнулся на тебя, при том ничего не выдавая: знал он, что Акутагава выучил наизусть его повадки. — А мы с Чуей тому поспособствуем. Прибереги свои клычки для кого послабее, Акутагава.
Даже в моменты искренности не позволял себе Дазай более, чем более ласковое в тоне к воспитаннику обращение: ни слова теплого, ни взгляда томного. Завидовал Акутагава тебе, давно еще узнав, что ты ничего для того не делаешь, оставаясь самою собою, противоречивой и при том интересующей: Рюноске же, постоянно подстраиваясь, так и не смог услышать от Осаму жалкого признания, которое сам давно заслужил, но при том уповал на снисхождения воспитателя старшего, замене Бога его: Осаму же, не желая с ним возиться, все больше отстранялся от него, под переход в Шибую и вовсе на него не смотря. Оставалась у Рюноске поддельная семья, которая все же со временем стала ему настоящей, верная сестра, всегда на его стороне стоявшая, мечты, его поглотившие, сила, сполна его охватившая — все то было, но не было Дазая.
— «Портовая Мафия» долго не продержится, если будет защищаться щенками.
Сложила руки ты в молитве, пока Чуя, отойдя чуть в сторону, с виною за всем наблюдал: понимал он, что должен сделать. Дазай, потирая ладонями, поддевал моментами бинты свои, вслушиваясь в тихую молебу, пока Рюноске с Гин, манерам и традициям все же обученные, не смели тебя прерывать, все еще напряженно пробираясь в темноту храмовских складен и пустоту бездновских коридоров: выжидали они смерть свою, будто прямо сейчас перед Богом стоя; отмывали в голове грехи свои, перебирая кости и метая мыслями о прошлом и будущем, погибая и умирая, крича и плача; Акутагава с тоскою посмотрел на наставника, не скрывая почему-то сейчас истинности, будто чувствуя свой итог. Гин, не в силах того показать, но почувствовшая что-то странное, инородное, и потому переживавшая за брата, только хотела схватить его за руку, но тут же отдернула себя, со страхом теперь ловя тембры голоса твоего. Портовых уже не было — всех перебили. Отхаркиваясь, последний, поползши только к хозяинам своим, остался там так и лежать: не узнала дочь его, что отцу ее проломили череп безжалостною ногой.
— И пусть придут они в твоей царство,
И прими ты их с миром,
И упокой ты их души, как упокоил себя...
Аминь.
Один — в лоб, другой — в грудь.
¤ — Напомни, он предложил что?
— Он предложил Рьюро-саме битву на катанах. Настоящих.
— И Рьюро согласился?!
— Если честно сказать...да. Ставка — пост Босса «Шибуи».
В агонии металась ты, зная прекрасное умение Хироцу владеть катаной и оружием в целом: Дазай же, почти того не умевший, но упорно пытавшийся себе доказать обратное, пугал тебя именно тем, как легкомысленно к жизни своей мог относится, кидаясь под каждую встречную машину и несколько раз даже пытаясь искупаться во время сделки важнейшей под мотором катера.
— Он же знает, что происходит сейчас между «Шибуей» и «Мафией», но при этом пытается лишить нас Босса! Чуя, зачем он все это делает..? — Чуя, горестно выдохнув, обнял тебя сзади, прижимая плотно к себе: не знал он, что ответить, потому мягко подбирал слова, метаясь в голове своей от завитка к завитку.
Помнила ты все те теплые, редкие моменты с Дазаем: то, как однажды уютно прижал он голову твою к своему торсу под пальто, мягко тебя укутывая и что-то нашептывая: слегка удивилась ты тогда, находясь в состоянии после веществ не совсем трезвом, ревя и метая все, что только видела, пока Осаму, совершенно снаружи спокойно, а внутри же полностью обеспокоенный, пытался хоть как-то тебя утихомирить, узнав сразу же про смерть матери твоей. Вспоминала то, как Дазай услужливо отдавал маленький, сворованный у кого-то зонтик именно тебе, пока дождь сбивал с ног, а если же укрытия не находил, любезно накрывал пальто своим, сам при том промокая до нитки, но защищая тебя. Плакала ты, думая о том, как убаюкивал он тебя после потерь сокрушительных, гладя легко по голове, совсем на себя непохожий: славясь руководителем жестоким во всех ипостасях своих, защищал он тебя, отдавал последнее, что у него было и ни разу не посягнул на измену: отгонял он от себя девушек и отсылал Мори, настойчиво рекомендовашему ему вернуться в Мафию, к семье своей фальшивой.
— Чуя, ты об этом не знаешь, и рассказывать я тебе не хотела, но вы с Дазаем стали мне семьей...— Ты призрачно коснулась его руки, прерывая все потоки гнева праведного. — Я правда люблю вас и не переживу, если потеряю хоть кого-то...
— Я знаю. Потому и перестал так часто ссориться с Осаму. Ты для меня важнее.
Ты испустила нервный смешок, осознавая всю суть сложившегося обстоятельства. Слушая размеренное тиканье настенных часов, слегка подпрыгнула ты от тихо открывшейся двери и появившегося в проеме Дазая: не хотела ты смотреть ниже, перывая рвотные порывы, возникавшие у тебя только в самом начале бандитизма. Сумев найти в себе силы, опустила ты взгляд ниже, наблюдая не только кровь истинную на одежде его. Голова Рьюро.
— Ну что ж...Теперь я тут босс. — Чуя, закрывши тебе глаза, недовольно посмотрел на Осаму, цокая и контролируя ситуацию на палубе через маленькое окошко каюты. — Не бойся, Накахара, они уже давно меня признали. Что до нас, □, они не посмеют что-то сказать.
— Что ты будешь делать, Дазай? — Говорила ты рванно, схватившись за волосы в попытках их вырвать и при том не испуститься на рабочий стол. — Обстановка нестабильная, Мафия идет против нас, а вместе с ней и Роппонги мы не можем контролировать так, как прежде...
— Ох, □-чка, я все уже уладил, не бойся! Мафия подпишет с нами некий контракт, но об этом позже, а Роппонги уже мне подчинился.
— Тебе, значит. — Чуя хмыкнул, поправив шляпу, но тебя не отпуская. — И что ты теперь с нами сделаешь? Слишком много власти.
— Вы будете моими руками. Я вас уже никуда не отпущу.
Дазай прошелся по кабинету мертвеца, рассматривая дорогие картины и резвяшихся рыбок. Открыв зараннее приготовленную банку с формалином, опустил он туда голову. Глаза Рьюро закатились.
¤ Дазая так и не тронули: в страхе стелясь, все приняли его сразу же, зная славу его лихую, подчиняясь приказаи абсолютно всем: мыслимым и немыслимым. Ты же так и продолжила, оставаясь на прежнем своем посту, за всеми следить и контролировать абсолютно все, что происходило в жизни группировки, яростно защищаясь от слабаков, на вас покусившихся: Накахара, уже занимая пост второго замглавы, перенявши политику Осаму, начал еще жестче относиться к подчиненным своим, не пропуская и слова о вашем союзе или упоминания о тебе в качестве женщины: не терпел он того, чтобы кто-то, кроме него и Осаму, имел право оценивать тебя. Живя, не вспоминала ты о том, что было, забывалась от потерей приемного твоего отца, ставшего тебе за годы в банды совсем родным, не упоминала даже и в голове своей о человеке, даровашим тебе жизнь: не вспоминала ты ничего, начав все заново. Знала ты — когда-нибудь вы с Хироцу Рьюро еще встретитесь.
— Дазай, знаешь что?
Осаму, покрутившись на кресле ребенком, и раскидывая странные бумажки от скуки, глянул на тебя обеими своими глазами, раскинувши руки в винтаже: он поднял бровь, ожидая от тебя чего-то странного. Любил он выслушивать по ночам в кровати твои странные реплики, пока Накахара, тебя приобнимая, утыкался в спину твою, напористо пытаясь заснуть; Чуя же ловил каждое слово твое, пока рассказывала ты о чем-то неземном и манящем. Оба они были тебе полностью отданы.
— Это навсегда.