Балерина
Примеч: я не успеваю эти пять глав написать аааа😭😭😭😭
Pov: вы балерина/фигуристка.
Персонажи: Ацущи, Фукудзава, Федор, Мори, Рампо.
Ацущи
Очередная тренировка приводила тебя в ужас: тренер не жалея твое хрупкое, маленькое тело, гонял до седьмых потов, аргументируя все тем, что совсем скоро начнутся соревнования: то было правдой, хоть и не оправданием этого огромного кличества нагрузки, свалившейся на твои плечи. Ацущи, сразу же после работы спешаший на твои тренировки, еле как проходил мимо контролера и мчался на каток, раздающий эхом одинокие скрипы по льду: ты, водя ногой по поверхности, пыталась отдышаться после последнего прогона финала. Пред тем, тренер ушел, остпвляя тебя наедине со своими мыслями и напоминая, чтобы ты еще и самостоятельно заняла подготовкой: работая с восьми утром, тебе все это надоело, но ты понимала, что то просто необходимо, потому надо взять себя в руки и работать; работать через боль. Плказывающие неумолимые одиннадцать часов ночи, часы на твою злость все шли и шли, не хотя остановиться хотя бы на минуту: Накаджима вправду сегодня задержался, как он сам объяснил, из-за Куникиды-сана: тебе часто хотелось убить этого самого Доппо за ту гору отчетов, которые он сам, по твоему мнению, был не в состоянии написать.
— □! — позвал Ацущи, робко стоя у ограды в полном одиночестве: все тренирующиеся давно разъехались по домам, пока ты придавалась страданиям без утешений. Поднявшись, ты подъехала к Накаджиме, по пути слабо махая рукой: ощущался легкий тремор в конечностях, горящих от еле прожитого дня.
— Привет-привет... Почему не дома? — Ацущи замялся, протягивая тебе самодельный бенто. — Ой, спасибо... Хех. — Ты неловко шмыгала носом, понимая, что совсем скоро сляжешь с температурой. Откупори деревянную крышку, ты увидела перед собой мило собранный ужин из риса и овощей, с несколькими небольшими, но твоими любимыми конфетами: как же плохо не соблюдать диету.
— Поехали домой... — робко протянул он, нежно подхватывая тебя под локоть. Ты хихикнула, положив бенто на бортик, и, сняв увесистые коньки, медленно дошла до сидений, забирая с собой ужин. Напряженно выдохнув, ты откинула голову, расплетая хвостик и наслаждаясь сладкой потугой в области шеи, переставшей ныть после нескольких упражнений. Ацущи с беспокойством рассматривал тебя, всю измотанную и в поту, но все равно остающуюся в его глазах сильной — сильнее, чем он сам.
— Ацущи, ты такой замечательный! — весело заметила ты, перед этим отложив наполовину съеденное бенто на ближайшие сиденья и уложившись во весь рост на креслах, закинув ноги на колени Накаджимы. Он хихикнул, принимаясь разнимать твои затекшие ступни и пальцы ног. Накаджима всегда с благоговением наблюдал за ними: после тренировок, в свободное время, по вечерам, после выступлений; он поражался тому, как такие хрупкие с виду ножки могут быть в тайне увешаны синяками и садинами, а внутри, хоть он того физически и не ощущал, гореть до самого основания костей, создавая чувство, будто тебя заживо сжигают раз за разом, как еретика.
— □, а ты точно хочешь продолжать заниматься всем этим?.. Ты постоянно изнуренная, усталая и...
Ты вскинулась, оскорбленная до глубины души таким предложением, похожим скорее на призыв к отказу от занятия всей жизни: а ты это так и расценивала, ссылаясь на то, что, и ты сама то понимала, в последнее время Накаджиме не хватает внимания. Накаджима оторвался от массажа, иступленно смотря тебе прямо в глаза с залегшими под ними синяками и морщинами.
— Ацущи! — обозленно воскликнула ты, несильно пиная того пяткой в живот, но ощутимо, чтобы он рвано вздохнул, скорее от удивления. — Хоть ты и говоришь правду, и все такое, но я горю этим. Мне правда нравится лед, танцы, прыжки... — влюбленно говорила ты, погружаясь взглядом в невидимую пустоту проносящихся воспоминаний о половине твоей жизни: первый шаг на льду, первое падение, первый поставленный номер, первое выигранное соревнование, первые восторженные письма фанатов. Вспомнилось, в каком восторге были родители, наблюдавшие за прелестной дочкой-победительницей, как те гордились, хвастаясь всем родственникам и знакомым: как бабушка приносила тебе те самые конфеты на тренировки, скрывая все от родителей и поддерживая маленькую шалость. Невольные слезы подступили к глазам, но, привыкшая ко всей боли, ты, не моргая, сделала вид сущего негодования.
— Да, я понимаю... — Ацущи после всех, и не только этих, слов неустанно,с каждым часом продолжал удивляться твоим рвением к собственным целям, твоим желанием идти по тернистому пути спорта, отсутствию страха перед мстительными конкурентами и сильными соперниками: ему пришло осознание, что сам он таким не является.
— Но, знаешь... Обещаю, что это соревнование будет последним! — Ацущи удивленно взглянул на тебя. — Потому что я стану чемпионом всего мира!
Фукудзава
Выдохнув, ты на трясущихся ногах грохнулась за кулисами, пытаясь отдышаться и хоть как-то размять онемевшие ноги: твои коллеги под звонкий смех удалялись в гримерную, думая, что ты уже там; затаив дыхание, ты не двигалась с места, судорожно хватаясь за область легких. Ты молилась всем известным богам, чтобы никто, особенно Фукудзава, не застал тебя в раздражении в подобном неподобающем виде. Не услышав тихих шагов Волка, ты держалась за красную штору кулис: на твое плечо легла мужская рука.
Вскрикнув, ты со страхом посмотрела на неизвестного за спиной: Юкичи, с холодным беспокойством склонившийся над тобой, выявлял все признаки чего-либо страшного: повреждений, привычных садин или сломанных, вывороченных костей. Не заметив ничего подозрительного кроме трясущихся ног, Фукудзава осторожно поднял тебя за подмышки на ноги, придерживая под руку. Ты ослабла, пытаясь остановить пульсирующую в голове боль и тревожный тремор в пальцах; подкашивались ноги, но сильные руки, не давая упасть, продолжали придерживать тебя.
— Юкичи, я... — Он пальцем осторожно заткнул тебя, с печалью рассматривая трясущееся тело. Он легко поглаживал тебя по волосам, которые ты в порыве страха, распустила: невидимки, запутавшиеся в них, иногда падали на пол, звонко бьясь и разносясь по пустым закулисам. Ты рвано вздыхала, временами успокаиваясь; ухватившись за парадную юкату, ты в последний раз расслабленно выдохнула, утыкаясь носом в мощную грудь мужчины. — С-спасибо... Не знаю, что на меня нашло... — пытаясь похихикать, с призрачной улыбкой подметила ты.
— Хватайся, — приказал Юкичи, легко, как невесту, подняв тебя на руки и придерживая за интимную точку, в то время как подол твоего шлейфа касался самого пола, временами волочась по поверхности: расслабившись, ты выгнулась в спине, полностью теряя контроль над телом и ноющими костями, по ощущениям врезавшимися в саму кожу. Фукудзава бережно отнес тебя, прячась в тени, в припоркованную у театра машину: тут же, на твое удивленное, лежали твои все привезенные с собой вещи: как одежда, так, даже, и шпильки для волос; навыки Фукудзавы не подвели и в этот раз. Дав указание водителю, мужчина, убедившись в полной анонимности, подсел к тебе, кладя руку на плечо. — Успокоилась? — ты, с помутневшим взглядом, кивнула, тупо пялясь в окно на сменяющиеся высотки элитного района.
— Спасибо... За все.
Фукудзава всегда, с самого начала не то что ваших долгих отношений: вы, казалось, были с самого начала жизни, встретившись еще во время войны в одном из оккупиранновых городов; а просто вашего близкого общения, был лишь рад поспособствовать твоему продвижению по карьерной лестнице, к новым высотам и целям: ты всегда смущалась, ищя в сих действиях скрытый намек на какие-либо более интимные отношения, но его, как такового, никогда не было: Фукудзава за всю свою жизнь не придерживался подобных инстинктов, не ища выгоду в половых утехах. Даже сейчас Юкичи продолжал поддерживать тебя, рекомендовать своим коллегам и финансово помогать — он лишь простой обыватель, живящий искусством. Серебряный Волк всегда участвовал в твоих начинаниях, разделяя стремление к прекрасному и древнему, оставленному предками наследию.
— Я беспокоюсь...
Федор
Виртуозный пируэт не прошел даром: неудачно подпрыгнув, ты упала прямо на ту самую кость, на ту самую область, не успевшую зажить после последних тренировок; удержавшись на время своего выхода, ты смиренно, притупляя боль, продолжала выполнять роль, в то время как Достоевский, с лукавством наблюдающий за твоей мелькающей фигуркой, ухмыльнулся. Сбежав как можно быстрее, полностью отработав свое время, ты забежала в пустую гримерную, усаживаясь на стул и хватаясь за разболевшуюся кость вдобавок со ступней: как ты поняла сразу, кто-то из твоих, похоже, недоброжелателей, подсыпал туда стекло, следуя всем клише балета. Дверь тихонько приоткрылась, и в помещение зашел Федор, осторожно прикрывая за собой вход и стоя над тобой.
— Понравилось танцевать на стекле? — размеренно спросил он, вызывая у тебя волну тихого отчания. Вздох.
— Ты знал? — Достоевский хмыкнул, осматривая тусклые стены комнатки.
— Предпологал. Подобное в соперничестве неизбежно. — Ты сорвала испачканные пуанты, разнося по пространству звук падающих капель крови. Хотелось биться, хотелось кричать, но ты понимала: сейчас не время, не место и не тот человек. Безусловно, между вами с Федором негласное уважение: вы уважали друг друга как в интеллектуальном, так и в лисностном планах. — Ну так ч-?
— Я обожаю танцевать на стеклах, Федор. — Достоевский чуть ли не зашелся заливистым смехом от фальшивой стойкости, в нужный момент сдерживая собственный порыв. Ты встала, игнорируя боль через разорванные ткани, прихрамывающе ступая и оставляя за союой тянучий, багровый след. Федор поправил шапку, с уповением наблюдая за страданьем, сквозившим во всем твоем теле. — Честно, Достоевский, я всегда танцевала на стеклах. — Федор молча смотрел на твои полуприкрытые, затуманенные непонятным чуством глаза. - Мать не воплотила свои мечты, решила отыграться на мне. Заставляла с детства танцевать на разбитых зеркалах. — Отражение в зеркале отдавало дымкой юных лет, предавалось образу девочки, не имевшей ничего и не боящейся все потерять.
— Ох, какая жалость, — подчеркнуто театрально заметил демон, прикусывая кожу вокруг ногтей, всю красную и обветренную суровым российским климатом: Петербургская зима не пожалела ни его фаланг, ни твоих запястий, покрывшихся трещинами.
— И правда...жалость.
Ты подошла к фигурной вешалке, перебирая тусклые, ничем не примечательные балетные платья: совсем скоро начнется второй акт. Раздраженно цыкая, ты кидалась непронавившейся одеждой, которая иногда пролетала совсем рядом с парнем, во все стороны, а на ум ничего дельного не приходило.
— Серая посредственность... — омерзившись, ругалась ты, в который раз раздраженно кидая тусклый наряд в стену. — Я должна блистать, а не вот это вот, — в твоих руках оказалось совсем броское, по сравнению с другими, платье: — все...
— Ты, должно быть, хочешь стать музой сегодняшнего вечера? — в задумчивости рассматривая ладонь правой руки, спросил Федор.
— Именно так, Федор, именно так! — посмеялась ты, резко сменяя настроение, как настоящая актриса Большого театра. Восхищенно воскликнув, ты, не стесняясь, скинула с себя неудобные тряпки и молниеносно переоделась в блистающий наряд изящного лебедя. — Ах, как же я прекрасна! — Ахая и причитая, ты кружилась на месте, повторяя заученные донельзя движения, знающиеся на корнк мозга. Федор кашлянул, открывая дверь и давая знак притаившемуся Гоголю: все нормально.
Сбегая за кулисы главного зала, совсем забыв про недавнюю минутную слабость и открытось перед злейшим врагом, ты успела заметить умиротворенное выражение лица Достоевского и долгий взгляд, провожающий тебя до самой сцены. Гоголь, по-шутовски раскинув руки, залился смехом, отражавшимся эхом от стен. Думая о том, как прекрасна запретная, вражеская любовь и о том, что надо бы и убить тебя для полной свободы, Николай растворился в полах плаща, оставляя после себя гору исскуственных роз. Достоевский скрылся в вип-ложе, по-удобному устраиваясь под нужным углом, чтобы рассмотреть тебя полностью.
— И вправду.. Прекрасна.
Мори
Жалобный вскрик разнесся по операционной, заставляя Мори отвести взгляд в сторону, сложив руки в замок. Ты захныкала, держась за разболевшийся живот, обхватывая себя руками в замок. Слезы невольно закапали на железную койку, собираясь в небольшую лужицу около твоего лица. Огай, повертев между пальцами скальпель, неожиданно дотронулся до твоих болезненных точек, заставляя тебя вскричать уже по-настоящему истошно, сворачиваясь в комок.
— Ах, милочка, ну я же предупреждал. Подобнве диеты до добра не доведут, — со вселеннской непринужденностью константировал Огай, втыкая скальпель в металл рабочего стола. Ты отвернулась набок, обиженно нахмурившись и уставившись в однотонную, порой часами рассматриваемую и сводящую с ума, стену цвета невинного.
— Отстань, — дерзко, но так по-детски пробурчала ты, не найдя в себе силы ответить в полный голос: Огай зашелся ядовитым, приглушеннвм смехом, характерным для мужчины его лет. — Думаешь, сама все не понимаю? Я должна и н-...
— Ах, милочка, ты ни в коем образе не должна мучать себе ради каких-то пары минут твоей недолгой славы. Тем более, ты нужна мне, — он ткнул тебя в худощавый бок с выпирающими костями, — в более сильном состоянии.
Ты зашипела, понимая: босс во всем прав, и на его стороне был разум: танцуешь, вроде бы, и для себя, но так мечтаешь о большой сцене в таком неперспективном месте, как Йогама, базирующаяся скорее как портовый город, чем что-то, связанное с исскуством и стремлением к прекрасному. Отрабатывая на Портовую Мафию и приближенная к боссу, вы правда считаетесь кем-то большим, чем просто босс и подчиненная или уважающие друг друга союзники:именно потому свободного времени у тебя было больше и именно потому ты осуществила свою давнюю, детскую мечту.
— Хей, босс...
— Мори.
— Мори... - исправила себя ты, получившая одобрение от мужчины. — Ты явно манипулируешь мной, создавая видимость заботы, но и на том спасибо... — слабо улыбнувшись, заметила тв, прекрасно зная характер сидящего рядом с тобой человека, по совместительству твоего личного врача с недавнего времени.
— □-чка, я ни в коем разе тобой не манипулировал и не манипулирую, — серьезно сказал Огай, из-за чего в кабинете повисла напряженная тишина. Слышался стук сердца в ушах, чуствовалась кровь по венам, ощущалось касание ресниц.
— Что...?
Мори, прервав на полуслове, незамедлительно перевернул тебя на спину, за секунду находя безболезненные точки для полного комфорта, и легким движением оставил на щеке короткое горяченье. Ты с непониманием уставилась на мужчину, детально видя щетину и каждую волосинку на его подбородке: черность легла на твой лоб, сливаясь со светлыми локонами.
— Милочка, говорю тебе, не сиди на этих диетах. Иначе заставлю есть. — Ты хлопала глазами. — При мне.
Он встал, степенным шагом, будто злодей, прохаживаясь по своей маленькой, ухоженной и, самое главное, чистой, лаборатории, по совместительству операционной, с наслаждением эстета рассматривая коллекции медицинских инструментов: в особенности взгляд задержался на огромном количестве скальпелей.
— Балет того не стоит. Выступления, танцы, захватывающие дух пируэты, роскошные костюмы, величественная музыка... — перечислял доктор, видя перед собой картинку обычной его жизни. — Все это, конечно, прекрасно, дорогая, и только ты в полной мере ощущаещь это, и закулисную жизнь, в отличии от меня. Но ты должна смиренно принять и тот факт, что балет, сколько бы ты там не пробыл, уничтожает все тело и естество, а оставляет лишь глубокие раны на сердце и незаживающие рубцы на ногах, впремешку с синяками на руках и вывернутыми пальцами.
Ты согласно вздохнула, сокрушенно качая головой из стороны в сторону, насколько то позволяло положение: некоторые локоны попали на глаза и тебе пришлось с силой сдувать их с лица. Огай, взяв приглянувшийся ему скальпель, вернулся на свое место, поудобнее усаживаясь на стуле, поднося острие прямо к твоему животу и облакачиваясь головй на руку в холодной перчатке.
— Представь это, как наяву. Ты, выполняя прыжок, падаешь прямо на коленку. —.Он надовил кончиком на кожу коленной чашечки, протыкая насквозь: кровь стекала с твоей ноги. — Ты пытаешься встать, но тут же подворачиваешь локоть. — Огай молниеносно ринул руку вверх, втыкая скальпель в кость локтя, заставляя тебя захлебнуться в слезах, а самому с жалостью наблюдать за твоим перекошенным лицом и слушать тихий хруст. — После, уже полностью разбитая и вся в слезах, ты слышишь неутешительные вздохи коллег и зрителей, которые увидели твой феерический, если не сказать легендарный, провал. А потом... — Мори медленно прошелся инструментом между твоих грудей, поднимаясь к самому кадыку и оставляя за собой след из мурашек. — Ты упадешь на не до конца встроенную в сцену арматуру, разрезав собственное горло. — За столькие года войны отточенным движением Огай остановил острие около твоего горла, чуть надавливая и заставляя появиться на свет бусинку алой крови.
— Тогда я войду в историю, как самая провальная балерина, — разорвала ты гробовую тишину, ближе прижимаясь к орудию кожей: женский кадык остановился у самого хлада, а ты чуствовала исходящую от него странную ауру:было понятно, что ты не первая и не последняя жертва, павшая когда-то от этого острия. Мори, неутешительно сжав руку в кулак, метнул скальпель в стену, оставив на ней заметную царапину, и пошел к выходу, по пути кидая в твою сторону одежду с больничного кресла. Ты, посмеявшись, встала, прикрывая нагое тело жалким куском ткани: все-таки, холодно было не только от давящей атмосферы.
Мори, остановившись у полуприкытой двери с засунутыми в карманы руками, предупредил, непривычно грустно:
— Буду отучать тебя столько раз, сколько потребуется, дорогая.
Рампо
Кругами бегая по комнате, ты в панике утягивала волосы, по-быстрому пшикая на них почти закончившимся лаком и наспех убирая выбивающиеся пряди. Бесшумно, как кошка, зайдя в комнату, Эдогава, поедая разноцветные мини-леденцы, с детским любопытсвом смотрел за твой мелькающей туда-сюда неопрятной шевелюрой, настрадавшейся от неаккуратных рук владельца.
— Остановилась бы хоть на минуту, — нарочито по-детски сказал Эдогава, взбалтывая бутылку с соком. Ты, запнувшись, остановилась отдышаться, рассматривая тунеядца рядом с собой и недовольно скалы зубы: Рампо, ухмыльнувшись, крутанулся на кресле в другую сторону так, чтобы ты его не видела.
— Помог бы хоть! — оскалилась ты, отряхивая завалявшуюся на кровати юбку от складок. Рампо, невидимл ухмыляясь, закинул в рот еще пару леденцов. Он показал пальцем в сторону заваленной гардеробной.
— Вторая полка справа от входа, на самом верху.
Ты, похлопав ресницами от такой подсказки, пошла по заданному направлению, уже через минуту найдя иглу в лавине мусора. Восхищенно ахнув, ты рассмеялась, подпрыгивая на месте, как ребенок: Эдогава ждал именно такой реакции и именно для того и навел на нужный след, сполна наслаждаясь горящим блеском глаз. Ты, бросившись к зеркалу во весь рост, натянула на себя нижнюю часть костюма, закрепляя атрибут, похожий на чулки, прочно на своих икрах. Покрутив ногами из стороны в сторону и попрыгав, ты, резко прогнувшись в спине, выпрямилась обратно, заканчивая своеобразную разминку: как только кости не вывернулись от такой акробатики?: и хватая заранее приготовленную сумку.
— Рампо, мы точно покорим весь театр!
Эдогава надменно поднял носик, смущенно отводя взгляд в сторону и шепотом произнося:
— Разве что театр моего сердца...
— Что-что?
— Ничего, глупая! Пошли скорее, а то опаздаем еще из-за кое-кого и вообще будем мерзнуть на улице!
♡
Пожалуй, это самая неожиданная встреча за всю твою жизнь. Даже не подозревая, что кто-то на подобии твоей матери интересуется высоким исскуством, ты буквально была застана врасплох: женщина, заприметив тебя за кулисами, во всю злочастно улыбнулась, блеская потухшими от годов глазами. Рампо, тайком проникнувший за тобой и, по сути, не вызывающий особых подозрений у остального персонала: тут его хорошо знали, в частности благодаря тебе: сразу понял, чем вызвана сея безмолвная, но кричащая своим нутром переглядка.
— Кого я вижу... — сказала она, вальяжно подойдя к вам и приказывающим взмахом руки отгоняя от себя крутившуюся вокруг молодую балерину, во всю пытавшуюся заполучить толику снисходительности. Эдогава молчал, пряча пакет со мармеладом в один из служебных шкафчиков. Твоя мать с придыхом вздохнула. — Никогда бы не подумала, что ты сможешь оказаться здесь. — Она тихо рассмеялась, словно парадируя типичного злодея из детских мультсериалов.
— Никогда бы не подумала, что ты снова заговоришь со мной, — рассмеялась ты в ответ, будто вы были старыми друзьями, встретившимися после стольки лет: мать прикусила губу, до трения сжимая между пальцами шубу. Капля крови, сразу же слизанная, выступила на ее намазанной малиновым губе. — Как прекрасно иногда встречать учителей, правда же?
Женщина мысленно зашлась гневом, представляя, как расправляется с каждым кусочком измученного тела: череп зашивает в игрушку, туловище заливает в бетон, а глазами украшает твою же приготовленную в идеальной температуре плоть. Сжавши ноги от приятных мыслей, она, со слегка затуманенным фантазиями взглядом, осмотрела тебя с ног до головы, все же с отвращением замечая — не идеально.
— Жаль, что ты так и не достигла своих целей. — Ты, нахмуривши носик и сжавши пальцы на ногах, отчеканила:
— О, не беспокойся, уж я-то их достигла, в отличие от кое-кого. — На ум сразу же приходили твои неродивые сожительницы по комнатам и соученицы в лично организавонном стоявшей перед тобой женщиной училище: она сама прекрасно понимала, что ты превзошла ожидания многих, заставляя ее ревновать твоему успеху. Проходящая мимо всей этой ситуации балерина, узнав тебя даже издалека, дружелюбно улыбнулась и слегка помахала, не желая прерывать разговор: мать до хруста сжала кулаки. Рампо усмехнулся, прикрывая улыбеу рукой.
— Вы, кажется, очень ревновстны, миледи. — Женщина невольно рыкнула, не сдерживая вольного потока эмоций: она развернулась, хлопая полами шубы-накидки, а отогнатая ранее балерина снова подкинулась к ней, вовсю ластясь к сильной руке. Мать была владелицей учереждения, направленного на создании будущих балерин, будущей гордости балета: все, кроме тебя должны были этим стать. Но, полагаясь на собственные усилия и труд, ты разбила лелейные мечты матери, превзойдя всех ее учениц, известных по всему миру. Рампо, от и до знавший сею историю, с безумством отвергнутого гения наблюдал за разворачивающейся перед ним сценой.
— Постарайся бы ты лучше, осталась бы под моим началом. Превзошла бы все, что у тебя есть сейчас. Стала бы той, кем мечтала, а не отбросом у большой дороги, о котором не вспоминают даже в самую последнюю очередь. Смогла бы...
— Мать.
Даже Рампо, привыкший к властным женщинам вокруг себя, застыл от такого холодного обращения, предвешая надвигающуюся бурю. Женщина, неодобрительно покосившись на тебя, оставаясь призраком прошлого и его напоминанием,подхватив под руку новоиспеченную, которой на эту ситуацию было полностью плевать, удалилась под ее восторженные вздохи, чуть ли не эхом разносившиеся по помещению. Оглянувшись по сторонам в поисках живых душ, Эдогава со всей скрытой нежностью взял тебя за руку, не заметив поблизости ни одного человека.
— Не обращай внимания на эту старуху. Она полностью неправа! — с экстравагантностью вскрикнул Рампо, смешно дуя щеки, парадируя мать. Картинно взявшись за невидимые меха, он, гордо выпрямив спину и нарочно сильно выпятив грудь, прошелчя вокруг тебя, второй рукой проводя по подбородку. Ты, засмеявшись и от щекотливости, и от комичной ситуации, тихо хихикнула в рукав куртки, до сего бережно накинутой на твои плечи Эдогавой: ты жаловалась на холод.
— Эй, □, сейчас твой выход! Готова? — Рампо, цыкнув, молниеносно ретировался, лишь завидев или заслышав внезапно появившегося обитателя зала. Молодой парень поправил круглую оправу, вглядываясь в список участников балета, сверяясь со всеми предоставленными данными. Ты, задержав руку Рампо в своей, ответила:
— Конечно.
— Отлично. Выходишь самой первой. — Парень удалился, снова оставляя вас на едине с гнетущим молчанием и торжественной музыкой на фоне, означашей начало оперы. Рядом с вами открывались огромные шторы, открывая свету тысячи прожекторов путь к кромешной тьме, наступившей совсем перед началом представления. Ты, стянув куртку и отдав в руки беззаботного Рампо, доставшего из шкафчика сладости, передернув плечами, направилась к выходу на сцену.
— Я верю в тебя, — четко сказал Рампо, смущенно отводя взгляд в сторону. Ты в недоумении обернулась.
— Что?
— Я молчал.
Ты неопределенно пожала плечами и вышла под свет прожекторов, на глаза сотни зрителей, встречавших тебя бурными аплодисментами. Заиграло «Лебединое озеро».
