Спасти возлюбленного из книги

23 декабря, 1996 год. Великобритания, Англия, Нортгемптон.

Сладкий, тягучий, как мед, сон обволакивал сознание обманчивым покоем, затягивая за собой в давно забытые времена, где всё ещё пульсировала тихая, безыскусная нежность. Пространство, будто сотканное из тумана воспоминаний, колыхалось, растворяя границы между видимым и воображаемым.

Маленькая девочка с густыми тёмными волосами несмело подходит к женщине, державшей на руках младенца. Женщина улыбается — ласково, немного устало. В этом жесте — вся вечность материнской любви. Девочка тянет руку к крошечной ручке младшей сестры — с робостью, как если бы касалась чуда. Картина будто написана лёгкой акварелью: цвета размыты, контуры колеблются, но чувство — неподдельное. Тепло, исходящее от них, всё ещё хранит то, чего уже нет. Но нежное наваждение рушится, как разбитое стекло, сменяясь другой, более холодной, пугающей ясностью. Теперь — просторная комната с высокими окнами, наполненный стерильным светом. Девочка была совсем мала — лет двух, не более. Светлые волосы спадали лёгкой, ровной волной, обрамляя бледное лицо, на котором не играло ни тени улыбки. Голубые глаза, безмолвные и спокойные, были лишены детской живости: в их глубине не отражалась ни радость, ни тревога, ни досада — лишь застывшая гладь, будто душа её ещё не очнулась к миру. Она покоилась на руках женщины с такими же светлыми волосами и непроницаемым взором — взором не матери, но хранительницы, смотрящей на дитя как на продолжение рода, а не как на дар, исполненный жизни. Обняв ребёнка с безупречной уверенностью, холодной, как отточенное лезвие, женщина наклоняется к резной колыбели. Девочка в её объятиях медленно склоняется вслед за нею, без усилия, как кукла, ведомая рукой. В колыбели, укутанный в тончайшее кружево, спал мальчик. Волосы его отливали платиной — как иней, лёгший на стёкла ранним зимним утром; лицо — удивительно безмятежное, точно он знал, что мир принадлежит ему. Девочка, не издав ни звука, долго и пристально вглядывалась в его черты. В её взгляде не было ни любопытства, ни любви, ни страха, ни ревнивого влечения — лишь бесстрастное, отрешённое изучение, как у безмолвного свидетеля, которого привели к чему-то, что должно было иметь значение, но пока ещё не облеклось в смысл.

— Это твой брат, Диана, — произнесла женщина тихо, почти ласково.

Имя отозвалось в пространстве — Диана… Диана… — как звон далёкого колокола, уносясь всё дальше в холодную вуаль, что медленно застилала видение. Звук растворялся, слабел, пока не сменился другим — более глубоким, мужским, как будто голос пробуждающейся реальности.

Девушка вздрогнула. Веки дрогнули, ресницы затрепетали, и она, распахнув глаза, очнулась. Перед ней — всё та же комната, залитая мягким полумраком. Потрескивающий камин отбрасывал багряные отсветы на стены, и огонь играл живым бликом на натканной ткани кресла. Малфой медленно выпрямилась — плечи будто были скованы сном, и, когда она расправила их, плед мягко соскользнул и упал у ног.

— Ой… так я тебя разбудил. Прости, — донёсся голос.

Она обернулась. На пороге стоял Эдриан с чашкой в руке. Его голос был тёплым, чуть смущённым.

— Я минут пять или десять назад звал тебя из кухни, но ты не отвечала, — продолжал он, приближаясь. — Подошёл — а ты спишь. Не стал будить… только пледом укрыл. — Он кивнул на тот самый плед, который Диана всё ещё бессознательно сжимала пальцами.

Она сразу не ответила. Мир сна всё ещё тянул за собой, как туман за подол платья.

— Хочешь горячий шоколад? — спросил Эдриан, протягивая руку с чашкой.

— Да… спасибо, — негромко отозвалась Диана, голос её всё ещё звучал приглушённо, будто не до конца вернувшийся из сна.

Пьюси шагнул ближе и осторожно вложил тёплую чашку в её ладони. Затем молча опустился в кресло напротив, не отводя взгляда от её лица, словно пытаясь угадать: где она была сейчас — в воспоминаниях, в сне, или вовсе где-то дальше, за пределами того, что мог бы постичь он сам.

— Как долго я проспала? — спросила Диана, отхлебнув из чашки, голос её прозвучал рассеянно, почти неуверенно.

— Точно сказать не могу… — отозвался Эдриан, бросив беглый взгляд на циферблат наручных часов. — До того, как я застал тебя спящей, в гостиную я не заглядывал, полчаса, может чуть более… — в голосе его прозвучала лёгкая растерянность, почти извинение.

Диана молча кивнула и вновь пригубила шоколад — густой, горячий, с лёгкой горчинкой и ванильной ноткой на послевкусии. Тепло от напитка медленно разливалось по внутренностям, словно по промерзшему дому начинало прокрадываться первое дыхание камина. И всё же — душа её оставалась неподвластна этому теплу. Ни сахар, ни молоко, ни забота, с которой была подана чашка, не могли согреть ту глубокую пустоту, что зияла в её груди, как бытие без памяти, как тело без дыхания.

— Сейчас половина четвёртого, — внезапно обронил Эдриан, нарушая установившуюся тишину, и, вновь взглянув на часы, добавил с лёгкой рассеянностью: — Пожалуй, я ещё успею заскочить в Косой переулок за кое-какими вещами и продуктами к Рождеству.

Он задержал взгляд на девушке, словно внутренне колебался, раздумывая, стоит ли произносить вслух то, что уже зреет у него на душе. Диана уловила это молчаливое напряжение, приподняла бровь и вопросительно на него взглянула.

— Я… я просто подумал, — начал он, неуверенно, с лёгким покашливанием, — может, ты хотела бы выйти куда-нибудь. Немного пройтись. Ты ведь… ты с лета почти не выходила из дома. Всё это… начинает давить. И тишина, и стены. Так ведь и с ума сойти не долго.

В его голосе звенело тревожное сочувствие, не прикрытое ни ироничной интонацией, ни нарочитой лёгкостью. Слова звучали просто, но именно в своей простоте обнажали настоящую заботу — ту, что редка и потому особенно ранит своим присутствием, когда душа давно отвернулась от надежды. За его словами повисла тишина — зыбкая, как дыхание на стекле. Диана не ответила. Она сидела неподвижно, словно и не услышала вовсе, но Эдриан знал: услышала. Просто слишком многое откликнулось в ней, чтобы сразу найти форму ответа. Малфой лишь медленно выдохнула, опустив взгляд в глубину чашки. Горячий шоколад больше не дымился.

Безумие, вопреки расхожим представлениям, редко приходит с криками и исступлённым блеском в глазах. Оно подступает иначе — тихо, почти вкрадчиво, как февральский снег, что ложится тонким, едва заметным слоем, скрывая под собой всё живое. Сначала уходит вкус — не еды, но самой жизни. Затем исчезает тяга к свету, к словам, к простым движениям. День сменяет день, но они сливаются в одно и то же серое полотно, без начала и конца, без цели и причины. Всё становится одинаково равнодушным: и чужая боль, и собственная радость. Мир тускнеет, как старая фотография, оставленная на солнце. И Эдриан это чувствовал. Не мог выразить — но чувствовал нутром, как чувствуют падение давления или приближение бури. Он не знал, как ей помочь. Не знал даже, осталась ли в ней та Диана, что когда-то умела смеяться — по-настоящему, без натуги.

— Я хотела бы в Годрикову Впадину, — вдруг тихо произнесла Диана, будто сама удивившись этому желанию.

Эдриан удивлённо вскинул брови, но не перебил.

— Я там никогда не была, — пояснила она и отвела взгляд, будто стыдясь собственной причудливой прихоти. — Хочется увидеть это место… то, где всё началось. Где впервые пал Тот-Кого-Нельзя-Называть.

Она замолчала. Слова звучали отстранённо, и даже почти буднично — но в них пряталась какая-то странная тоска.

— Я просто хочу… видеть. Не знаю, почему.

— Годрикова Впадина — так Годрикова Впадина! — воскликнул Эдриан с внезапной, почти театральной бодростью. Весёлость в голосе прозвучала резко, словно чужеродная, и уж слишком нарочито, чтобы быть искренней. Он мгновенно вскочил с места, словно движение могло рассеять тяжесть недосказанного. — Тогда собирайся. Сначала прикупим всякого, а потом уже заскочим в деревушку. Рождественская экспедиция, не меньше!

Его попытка превратить всё происходящее в лёгкую затею звучала трогательно — и немного печально. Иногда человек старается озарить мрак не потому, что сам верит в свет, а потому что боится позволить другому утонуть во тьме.

Диана натянуто улыбнулась, почти машинально, и кивнула. Она не чувствовала в себе сил на возражения — но и на искренний отклик их тоже не оставалось. Улыбка жила отдельно от чувств, как актёрская маска, которую приходится носить от сцены к сцене, не имея права сорвать.

***

Звук трансгрессии рассёк вечернюю тишину, точно натянутую до предела струну, которая наконец лопнула под тяжестью напряжения. Мгновение — и чернота между пространствами отступила, обнажив заснеженные улицы Годриковой Впадины. Морозный воздух со стуком ворвался в лёгкие, ледяной пеленой опутывая всё живое. Снег под ногами хрустнул.

— Мерлин, как же здесь холодно, — проворчал Эдриан, поёживаясь и поспешно кутаясь плотнее в шарф. Его голос, немного приглушённый, растаял в сумерках, не встретив отклика.

Диана стояла молча, вглядываясь в невысокие дома, укрывшиеся под слоем снега, будто заколоченные воспоминания. Что-то в этом месте казалось ей тревожно знакомым, и в то же время безвозвратно чужим. Не она ли, вернее, не Джейн ли, в детстве мечтала однажды оказаться здесь — в этой самой деревушке, где началась великая, трагическая и, возможно, самая извращённо-светлая история этого волшебного мира? Тогда, в детстве Джейн, в книгах, это место казалось точкой отсчёта, из которой рождались легенды о мальчике, который выжил. Волшебная деревня, где появился на свет сам Годрик Гриффиндор, место упокоения Игнотуса Певерелла, и место, где пал Волан-де-Морт. А теперь — стоило лишь ступить сюда, — и вся магия, казалось, осыпалась, как иней с ветвей: банальность, снег, тоска.

Улицы Годриковой Впадины были на редкость однообразны. Аккуратные, словно вырезанные по шаблону, дома стояли, будто молчаливые стражи давно ушедшего мира. Каждый дом — отражение другого, каждый поворот — как предыдущий. И всё же под этой стерильной симметрией билась пульсация истории. Неподалёку, посреди кладбища, скромно приютилась старая церквушка. Она выглядела уставшей, чуть просевшей от времени, но при этом излучала тихую торжественность. А немного поодаль, на центральной площади, высился памятник, издали кажущийся обелиском в честь павших во Второй мировой — обманчиво стандартным, как и всё в этом месте. Но, приблизившись, Диана и Эдриан увидели: перед ними — каменные изваяния Джеймса и Лили Поттер, запечатлённые в вечности. Лили прижимала к груди мальчика. Его крохотное лицо, словно специально, было обращено к зрителю — воплощённый символ любви, жертвы и надежды, столь же трепетной, сколь и разрушительной.

Они шли молча, ступая по снегу, будто по стеклу, не решаясь нарушить тишину. Пройдя одну из улиц почти до самой окраины деревни, они наконец оказались перед тем, ради чего, быть может, и стоило сюда прийти. Перед ними — полуразрушенный дом, обветшалый и пустующий, как рана, которую не зашили. Каменная кладка просела, крыша зияла провалом, сквозь который виднелось серое небо. Но хуже всего было не это. Хуже — ощущение того, что само время здесь замерло. На доске возле накренившейся калитки аккуратно, официальной рукой было выведено:

«Здесь в ночь на 31 октября 1981 года были убиты Лили и Джеймс Поттеры. Их сын Гарри стал единственным волшебником в мире, пережившим Убивающее заклятие. Этот дом, невидимый для маглов, был оставлен в неприкосновенности как памятник Поттерам и в напоминание о злой силе, разбившей их семью»

Эти слова не читались — они врезались. В сознание, в кости, в ту самую глубокую часть души, где обитает память о потерянном, о невозможном и — почему-то — о себе.

— Ну и ну… — негромко произнёс Пьюси, окидывая взглядом руины; в голосе его, однако, не звучало ни скорби, ни изумления — лишь усталая констатация. — Вот это разруха.

Диана стояла неподвижно, будто вылепленная из того же снега. Было ли это чувство её собственным? Или же это отголоски чьей-то чужой, давней мечты, разбившейся о реальность? Где кончалась Диана и начиналась Джейн — или наоборот? Она не знала. Да, в детстве Джейн грезила о Годриковой Впадине, как о месте священном, почти храмовом. Но сейчас перед ней была не святыня — а след трагедии. И в этом следе, в этой зияющей ране истории, Диана — как бы её ни звали когда-то — вдруг увидела себя. Внезапно вздрогнув — не то от пронизывающего холода, не то от навязчивых, тягостных размышлений, или, быть может, от зловещей ауры самого места, впитавшего в себя не одну трагедию, — Диана чуть слышно выдохнула и, обхватив себя за плечи, неторопливо обернулась.

— Здесь похоронен один из братьев Певерелл, — негромко молвила она, почти как сама себе, — из сказки о трёх братьях. Давай сходим на кладбище... и потом — домой.

— Кладбище? — удивлённо повторил Эдриан, приподняв бровь и задержав на ней взгляд, в котором теплился отблеск иронии. Он задержал дыхание, будто собираясь возразить, но вместо того, с лёгким выдохом, словно подчиняясь некому абсурдному ритуалу, галантно протянул ей руку: — Ну, коли уж такой маршрут — идём. На кладбище, так на кладбище.

Диана встретилась с ним взглядом — в её глазах отражался вялый, почти угасший свет, как у путника, уставшего ещё до начала дороги. Не произнося ни слова, она положила руку на его локоть, и вместе они двинулись прочь от развалин — туда, где среди заиндевевших надгробий, в безмолвной тени одинокой церкви, покоились кости множеств.

На кладбище простиралось бесчисленное множество надгробий — одни стояли строго в ряд, будто по команде выстроенные в последний парад, другие же беспорядочно теснились по склонам и меж деревьями. Каждое из них — как немая эпитафия не только ушедшему, но и самому месту, сросшемуся с памятью. Мраморные, известковые, облупившиеся или поросшие мхом плиты несли в себе нескончаемый шёпот веков. Посреди погоста, почти в его сердцевине, одиноко возносилась приходская церковь, невысокая, с островерхим шпилем и крошечными свинцовыми окнами. Диана и Эдриан медленно брели меж могил, не преследуя определённой цели, словно ведомые лишь интуицией, а может быть — невыразимым чувством, которое пробуждается лишь перед лицом смерти. Они вчитывались в имена, даты, лаконичные надписи — кто-то жил всего несколько лет, кто-то пересёк вековой рубеж. Некоторые плиты украшали резные цветы или стертые до неузнаваемости гербы, на других виднелись строки Писания или короткие, но трогательные признания: «Возвращён к Господу», «Навеки любимый отец», «Свет очей моих». Среди этих молчаливых свидетелей прошлого, под темным небом и снегом, мерцающим в отсветах фонаря у входа в церковь, их шаги казались почти святотатственными — нарушающими сон тех, кто ушёл.

Пройдя далее сквозь изломанные ряды надгробий, где зимняя тишина звенела оглушительнее любого крика, Малфой замедлила шаг и, наконец, остановилась перед одной из плит. Камень, покрытый лёгкой изморозью и подтаявшим снегом, хранил в себе тишину особого рода — не просто забвение, но память, ставшую легендой. Это была двойная могила — покоящее место супругов, чья смерть ознаменовала конец одной эпохи и начало другой. Имена, высеченные на ней, были известны каждому, кто родился и вырос в волшебном мире. Джеймс и Лили Поттер. Камень был чист, будто кто-то и поныне заботливо стирал с него следы времени. Только тонкий слой снега сверху и вокруг.

— О-о-о... — слабо выдохнул Пьюси, лишь когда его взор, следуя за Дианой, остановился на выцветшем, покрытом инеем надгробии. — Какие они были молодые…

Диана не произнесла ни слова. Она лишь чуть заметно кивнула, не сводя взгляда с высеченных в камне имён. Где-то в груди, будто на тонкой струне, затрепетало странное, бессловесное чувство — не скорбь и не ужас, но нечто глубже. Какой-то внутренний узел незримо натянулся, дрогнул, и брови её непроизвольно сошлись, пока Эдриан не отвлёк её своим голосом.

— Посмотри-ка сюда… — пробормотал он, нахмурившись. — Тут кто-то с твоим именем.

Он указал на чуть покосившееся, местами истёртое временем надгробие, что стояло в тени дерева. Камень, потемневший от дождей и морозов, хранил простую, но цепляющую душу надпись: «Здесь покоятся Лукас и Диана Николсоны и их дитя, не успевшее увидеть свет».

Диана, не говоря ни слова, присела на корточки. Пальцами она нежно, почти благоговейно, смахнула налетевший снег, открывая строку за строкой.

— Они тоже были волшебниками… — негромко произнесла она, больше себе, чем Эдриану.

— Откуда ты знаешь? — с удивлением нагнулся ниже Пьюси.

— Вон, посмотри… — Диана указала на крохотный, едва различимый герб в нижнем углу плиты. — Это герб Гриффиндора. Маленький, но отчётливый.

Эдриан пригляделся, и действительно — среди узора, будто из-под множества вековых слоёв времени, проглядывался знакомый лев, восседавший в горделивом профиле.

— Они тоже умерли молодыми, в семьдесят седьмом году. Скорее всего, стали жертвами Пожирателей смерти… или сама знаешь кого, — тихо отозвался парень, выпрямляясь и глубоко вдохнув. — Первая магическая война никого не щадила.

Эдриан цокнул и покачал головой.

— Ты же... Да ты же Диана Малфой! — раздался вдруг грубый, насмешливый голос, прорезавший зимнюю тишину, как ржавая игла пряжу: резко, болезненно, с гнусным ехидством, будто хищная птица вскрикнула в глухом мраке.

Диана и Эдриан обернулись в ту же секунду, словно по зову инстинкта, и взгляд их упал на фигуру, внезапно обозначившуюся среди каменных надгробий. Он стоял поодаль, почти сливаясь с вечерним сумраком — высокий, жилистый, облачённый в тёмную, будто пеплом припалённую мантию, колышущуюся на ветру. Серебристая седина пересекала его волосы, как шрамы, щетина на лице придавала чертам дикость, а глаза… те были чёрны, как зола, и полны опасного лукавства, свойственного людям, чьи души давно преданы тьме. Он склонил голову набок и ухмыльнулся, как будто от неожиданной удачи — словно охотник, случайно наткнувшийся на давно потерянную дичь.

— Живьём и без охраны... Кто бы мог подумать, — медленно, с ядом в голосе продолжал он. — Та самая гордость Люциуса, ставшая теперь позором семьи. Диана Малфой собственной персоной.

Ветер завыл над мраморными плитами, и лёгкая позёмка обвила их ноги. Где-то вдали с глухим скрипом качнулись створки старой калитки, как бы вторя непрошеному визитёру. Диана стояла, не двигаясь, словно земля под ногами на миг утратила свою устойчивость. Эдриан, не раздумывая ни мгновения, шагнул вперёд, вытянув руку поперёк груди Дианы, отгородив её от незнакомца широким плечом, и пальцы его невольно скользнули к внутреннему карману мантии.

— Ни шагу ближе, — глухо произнёс он, глядя исподлобья, и голос его, обычно лёгкий, прозвучал непривычно твёрдо, даже хрипло.

Незнакомец лишь рассмеялся — низко, гортанно. Смех его отозвался эхом меж надгробий, неестественно громким на фоне снега, приглушившего всё вокруг.

— Ах, вот оно как… Рыцарь нарисовался, — он прищурился, и в глазах его сверкнуло презрение. — Какая трогательная сцена. Только вот жаль, что на кладбищах такие истории редко заканчиваются счастливо.

Он медленно шагнул вперёд, словно наслаждаясь каждой секундой, каждым движением. Его мантия шуршала по мерзлой земле, словно траурный саван. Рука скользнула к поясу, где под складками ткани угадывалась рукоять палочки. Диана не отпрянула, но затаила дыхание. Лицо её, казалось, стало мраморным: ни испуга, ни дрожи, только сосредоточенность.

— Кто ты? — холодно спросила она, сделав шаг вбок, так, чтобы обойти руку Эдриана, не прерывая зрительного контакта с незваным гостем.

Тот склонил голову, словно был польщён.

— Ах, прошу прощения. Действительно, дурной тон — являться без приглашения и безымянным. Но, быть может, имя моё тебе и не нужно, Малфой. Главное — я знаю твоё.

Незнакомец, и без того казавшийся чуждым всему живому в этом застывшем пейзаже, вдруг дернулся, как хищник, почуявший мгновение слабости. Из складок его мантии вырвалась молния зелёного света.

— Протего! — выкрикнул Эдриан и метнулся вперёд, выставив руку. Щитовые чары вспыхнули перед ним, затрепетали от мощи столкновения, но выдержали. Одновременно с этим, юноша резким движением оттолкнул Диану в сторону. Девушка не успела устоять: поскользнувшись на наледи, она тяжело упала — и с глухим стуком ударилась плечом и локтем о тёсаную каменную плиту. Надпись на ней вспыхнула перед глазами, как проклятое напоминание: «Диана Николсон».

Секунда — может, две — и Малфой уже поднялась, не почувствовав ни боли, ни страха, только холод, поднимающийся от земли, и странную злость, тяжёлую и безликую. С пальцев её словно сорвалась невидимая цепь, и в ту же секунду волшебная палочка оказалась в руке.

— Экспульсо! — крикнула Диана, и сноп синеватого света, сорвавшись с её палочки, вспорол зимний воздух, пронёсся сбоку и ударил незнакомца врасплох.

Раздался глухой, но стремительный взрыв — мужчина отлетел назад, пошатнулся и рухнул, издав сдавленный, яростный вскрик. Снег взвился вверх и осыпался крупными хлопьями.

— Мерлин… — выдохнул Эдриан, бросаясь к девушке. — Ты в порядке?

Но Диана не ответила. Глаза её горели гневным, ледяным светом, а пальцы подрагивали, сжимая палочку. Прежде чем юноша успел вновь заговорить, мужчина подал признаки жизни — шевельнулся, с усилием приподнял голову и закашлялся. Его пальцы шарили по земле в поисках утерянного оружия.

— Остолбеней! — резко выкрикнул Эдриан, взмахнув палочкой.

Красный луч света пронзил пространство и ударил точно в цель — мужчина с тихим стоном осел обратно, лицом в рыхлый снег. Не медля ни секунды, Диана шагнула ближе и, чуть приглушённым голосом, произнесла:

— Инкарцеро.

Из воздуха вырвались тугие, змеящиеся верёвки и тотчас оплели тело поверженного противника. Через несколько мгновений он уже сидел, прислонённый к стволу старой ели, неподвижный, как восковая фигура. Снег продолжал падать, оседая на его чёрном плаще, на плечах, на спутанных волосах. Когда незнакомец окончательно пришёл в себя, он начал рваться из пут — дёргался, выдыхал сквозь зубы ругательства, судорожно шарил по телу, что-то нащупывая.

— Не это ли ищешь? — раздался вдруг насмешливый голос Эдриана.

Он стоял чуть в стороне, играючи вертя в пальцах тонкую, потускневшую палочку — ту самую, что, должно быть, была последней надеждой пленённого. Увидев её, незнакомец затих, словно всякий порыв к бегству испарился. Его лицо омрачилось — то была не злоба, а скорее горечь человека, застигнутого врасплох и вынужденного признать поражение.

— Ну и ну, — хрипло рассмеялся незнакомец, с усмешкой приподнимая голову. — Проиграл каким-то детишкам… Только школу окончили, а уже играют в войнушку.

— Кто ты такой? — произнесла Диана, холодно и прямо, делая шаг вперёд. Её палочка дрожала в пальцах, но не от страха — скорее от внутреннего напряжения, уже близкого к перелому.

— Как устрашающе, — протянул он с ехидной усмешкой. — Будешь меня пытать, маленькая госпожа? Твой отец гордился бы тобой, наверняка…

Он рассмеялся вновь, звонко, мерзко, с каким-то надсадным удовольствием, будто намеренно подбрасывая дров в её горящий разум. Но в этом смехе уже слышалось нечто большее — не человеческий звук, а скрежет, гул, дрожь в черепе. Звон вдруг заполнил собой всё вокруг. Время как будто замедлилось, и за ним, подобно змеиному шипению, вкрадчиво, почти любовно, раздался голос:

«Сделай же это… Ну же. Покажи, кто такая настоящая Диана Малфой».

Диана охнула, стиснув зубы. Пальцы вцепились в висок. Звон в ушах, слова незнакомца и чужой голос — всё смешалось, будто злой хор, что пытался выломать двери её разума. Она пошатнулась. Её тень дрожала в снегу.

— Заткнись… — прошептали её губы. — Заткнись.

И затем — хлёстко, с неожиданной яростью, как удар плёткой:

— Круцио!

Заклинание вырвалось из её палочки, словно вопль, словно прорыв из глубины её сломленного сознания. Мужчина изогнулся в невозможной позе, выгнулся дугой и, завывая, рухнул набок. Тело его било судорогами, он выл от боли, как зверь, запертый в капкане. Но Диана этого не видела. Глаза её оставались плотно зажмуренными. Она словно и не здесь была. Она всё ещё слышала голос. Всё ещё слышала звон. Всё ещё стояла на грани — или, быть может, уже за ней.

Эдриан застыл. Его губы приоткрылись, но голос запоздал, слова застряли в горле.

— Диана… — выдавил он, потрясённый.

Он смотрел на неё, как на чужую. Этой девушке он доверял, рядом с ней ощущал себя живым — а сейчас перед ним стояла кто-то другой. Чужая. Опасная. Как статуя, только пальцы дрожали. И не от холода. Он шагнул ближе, осторожно, словно боялся спугнуть или... получить ответный удар.

— Диана… хватит.

Она не слышала. Или не хотела слышать. Или слушала не его.

— Диана, — повторил Эдриан, уже громче. И когда она не отреагировала, он резко шагнул вперёд, перехватил её руку, сжав крепко, до побелевших костяшек. — Хватит!

Он отдёрнул её палочку вниз, не давая направить её вновь.

— Что ты творишь? Посмотри на меня!

Она вскинула на него взгляд — резкий, дикий, словно не узнавала. Губы её чуть разошлись, и в глазах отразился целый водоворот: растерянность, злоба, страх… Но больше всего — боль. Такая, от которой человек либо замыкается, либо рушится. Эдриан не выдержал. С клокочущей в груди смесью ужаса, гнева и какой-то почти детской тревоги он обеими руками сжал её плечи — резко, но не жестоко — и повернул к себе.

— Диана! — выдохнул он, глядя ей прямо в лицо, в самые глаза, надеясь увидеть там хоть отблеск прежней её, настоящей.

Его пальцы дрожали. В груди стучало так, будто сердце пыталось пробиться наружу, защитить её любой ценой — даже от неё самой.

А она…

Она стояла, как статуя, каменная и безжизненная, только дыхание сбивалось, как после долгого бега. Губы были чуть приоткрыты, а взгляд — потухший, стеклянный, будто она всё ещё смотрела не на него, а сквозь него. И вдруг — будто струна в ней дрогнула. Зрачки медленно сфокусировались. Голубизна глаз вновь обрела глубину. Она моргнула, один раз, второй… И словно с поверхности воды соскользнула рябь: звон, голоса, наваждение — всё отступило, исчезло, оставив за собой оглушительную тишину. Малфой сделала короткий вдох, потом ещё один — судорожный, как после ныряния.

— Я… я лишь пыталась узнать, кто он, — вдруг заговорила Диана. Голос её был почти обычным — холодным, уравновешенным, как всегда. Только дрожь в нём выдавала недавнюю бурю.

Она шагнула назад, освобождаясь от хватки Эдриана.

— Таким методом? — тихо, но с резкой интонацией возмутился он. Его голос подрагивал — от страха за неё, от непонимания.

Глаза Малфоя метались по сторонам, как будто ища опоры в реальности, но не находя её. Не ответив ничего, она вновь приблизилась к поверженному мужчине и медленно присела перед ним. Резким движением схватила его левую руку, стянула рукав — и взгляду открылась тёмная, иссечённая жилками Чёрная метка.

— Какой приказ он вам отдал насчёт меня? — глухо спросила она, и в её голосе звучала не ярость, но железо.

Пожиратель смерти лишь зашипел сквозь зубы от боли. Тело его вздрагивало в мелкой дрожи. Но молчал. В воздухе повисло тяжёлое напряжение. Прошла минута. Диана подняла палочку. Смотрела на него сверху вниз, будто уже вынесла приговор.

— Не хочешь говорить — твой выбор.

Она не подняла голос, не вспыхнула — наоборот, её спокойствие резало по живому. Эдриан, до этого стоявший позади, сразу понял, к чему она клонит. Он дернулся вперёд, чтобы остановить её, но не успел — рука пленника вскинулась сама, будто он почувствовал надвигающуюся муку.

— Я... я расскажу… скажу, — прохрипел он. Губы его дрожали, глаза умоляли. — Он... Он приказал достать тебя живой. Хотел дать тебе шанс. Шанс искупить вину и... и вернуться на правильную сторону.

Диана не ответила. Она даже не смотрела на него — её взгляд был устремлён куда-то вбок, в пустоту.

Ну конечно.

Какой смысл убивать ценную пешку, особенно если она чистокровная, умная, выученная. Особенно если она — дочь Люциуса Малфоя. Конечно он даст ей «шанс» — чтобы растоптать лично.

Диана усмехнулась. Но эта усмешка была странной — безрадостной, холодной. Почти мёртвой.

— Что делаем дальше? — нарушил тишину Эдриан. Его голос звучал глухо, настороженно. — Оставим его вот так? Он ведь настучит… Он расскажет. И ты окажешься в опасности.

Она и сама это знала. В груди всё сжалось. В ушах вновь на секунду зашумело, но она заставила себя дышать ровно. Медленно, глубоко, будто сдерживая поднимающуюся внутри волну.

— Эдриан… вернись домой, — тихо сказала Диана. Голос её звучал почти ласково, по-человечески. — Я сама всё улажу.

— Но…

— Прошу тебя.

Парень замер, глядя ей в глаза. Словно пытался прочитать между строк, найти в её зрачках искру, зацепку, хоть что-то, что скажет: «Со мной всё будет в порядке». Но в этих глазах была лишь усталость, равнодушие и глубоко спрятанная боль, которую он не мог тронуть. Он кивнул. Медленно, нехотя. И, бросив на пленника последний взгляд — пропитанный омерзением, брезгливостью и страхом, — трансгрессировал. Только тогда Диана вновь повернулась к пожирателю смерти.

— Ну что ж… — почти спокойно сказала она.

— Что ты сделаешь со мной? Сотрёшь мне память? — в голосе мужчины звучал страх. Но не перед смертью, а перед той болью, что он уже ощутил — и не хотел пережить снова.

Диана смотрела на него с высоты своего роста. Долго. В её взгляде было не презрение, не ярость — а странная, тяжёлая жалость. Будто она уже стояла у его могилы.

— Изменения памяти слишком ненадёжны, — почти шепнула она. — Он все равно узнает.

Она подняла палочку. Медленно, почти церемониально. И в тот миг не было в ней ни злобы, ни торжества. Только тишина, холодная, как смерть. Диана встретилась с его глазами в последний раз. В них плескался ужас. Но она, кажется, уже смотрела сквозь него — в темноту, куда давно ушла её прежняя душа.

— Прости, — прошептала она. — Авада Кедавра.

Зелёная вспышка разрезала ночь. И наступила тишина.