глава 46. Лета¹
В больнице святого Мунго царила глубокая, почти торжественная тишина, которую лишь изредка нарушали приглушённые звуки — то вздохи боли, то тихие перешёптывания дежурных целителей, доносившиеся из тёмных глубин палат. Коридоры, высокие и безлюдные, заливал бледный лунный свет, струившийся сквозь широкие окна, придавая всему вокруг призрачное, почти нереальное очертание.
Эдриан обернулся к Диане и вполголоса произнёс, стараясь не потревожить эту зыбкую, полусонную тишину:
— Нам на пятый этаж.
Они шагали почти неслышно, будто боялись потревожить покой тех, кто в этой ночи надеялся на исцеление или ждал вестей с того света. Диана шла медленно, как во сне, её шаги отдавались мягким эхом. Ветер едва касался оконных рам, словно и он не решался нарушить молчание. Миновав широкую лестницу, утопающую в полумраке, они стали подниматься вверх. Пятый этаж встретил их всё той же серо-голубой тишиной.
Диана остановилась. Её грудь сжала тревога. В горле пересохло. Она почувствовала, как ладонь Эдриана лёгким движением коснулась её локтя — жест негромкий, но ободряющий.
— Почти пришли, — сказал он чуть слышно, и голос его звучал уверенно, хотя глаза выдавали скрытое напряжение.
Малфой кивнула, не отрывая взгляда от двери в конце коридора. Там — за ней — было то, что тянуло её вперёд, как внутренний зов, сильнее страха, сильнее рассудка. То, ради чего она преодолела всё.
Когда они подошли к нужной двери, на табличке которой значилось выведенное аккуратным почерком: «Седрик Диггори», Диана на мгновение замерла, словно черта, отделявшая её от реальности, пролегала не в событиях прошедших дней, но в этом куске дерева, отделяющем больничный коридор от палаты. Её ладонь медленно поднялась к дверной ручке — пальцы коснулись её с лёгкой дрожью, то ли от волнения, то ли от нарастающего внутреннего трепета. Одним движением — почти машинально, как будто во сне, — она толкнула дверь. Скрип старых петель прозвучал неожиданно резко, грубо нарушив приглушённую тишину этажа, как резкий мазок на приглушённом холсте. Палата была освещена тускло — мягкий свет лампы разливался по полу и стенам, создавая зыбкие тени. Воздух в помещении стоял неподвижно, напоённый запахом лекарств, зельи и чего-то неуловимо металлического — то ли йода, то ли крови, уже впитавшейся в бинты.
Седрик лежал один. Этот факт пронзил Диану облегчением столь острым, что оно почти превратилось в боль. Сердце её забилось быстрее, дыхание стало неровным, но она всё же сделала шаг вперёд.
— Побудь, пожалуйста, у двери, — обратилась Диана вполголоса, почти шёпотом, обернувшись к Эдриану, когда тот последовал за ней в палату.
В её голосе не было приказа, но и просьбой это не назвал бы даже самый снисходительный слух. Скорее — тихое, облечённое в форму слов чувство, требующее уединения как неизбежного условия дальнейшего движения души.
Пьюси на мгновение замер, будто собираясь возразить — губы его чуть приоткрылись, взгляд вспыхнул тревогой, но тут же померк. Он сжал уста в тонкую решительную линию, нахмурился, и, склонив голову, бесшумно вышел, оставив за собой дверь лишь наполовину прикрытой. Диана простояла еще несколько секунд в тишине, словно в нерешительности — как путник перед порогом дома, которого не видел многие годы. Затем, переведя дыхание и собрав в себе остатки душевной стойкости, она приблизилась к больничной койке — к нему, тому, чьё молчаливое присутствие вызывало в её груди столь двойственное ощущение: трепетное волнение, граничащее с счастьем, и глухую, вязкую боль, коренящуюся в страхе утраты.
Седрик лежал на узкой больничной койке, почти весь сокрытый под чистыми, но грубоватыми простынями, в изголовье которых белели бинты. Его лицо — бледное, иссечённое множеством ссадин и мелких ран, казалось вылепленным из воска: неподвижное, отрешённое, с тонкой складкой между бровей, будто даже во сне он продолжал сражаться с чем-то невидимым. Руки, неестественно вытянутые вдоль тела, были так же покрыты повязками, из-под которых проступали пятна перекиси и следы крови, уже потемневшей. Веки дрожали, как у человека, внимающего сну тревожному и тяжёлому, а дыхание его, хотя и ровное на первый взгляд, при ближайшем внимании выдавало обратное: вдохи были чуть короче, выдохи прерывисты, будто он бессознательно боролся с чем-то — может быть, с памятью, может, с болью, а может, и с теми, чьё прикосновение он всё ещё ощущал в кошмаре.
Диана стояла, не дыша, глядя на него, как на чудо, обрушенное в пору великого несчастья. В этой израненной, истомлённой оболочке по-прежнему жил он — живой, уцелевший, хоть и чудом, — и этого было достаточно, чтобы её сердце вновь сделало болезненный рывок вперёд. Глаза девушки, иссушенные многодневной тревогой и безмолвным страданием, внезапно наполнились тёплой, будто проснувшейся из глубины сердца влагой. Слёзы, забытые и отречённые в вихре событий, вновь обрели своё право — не столько от скорби, сколько от той невыразимой смеси облегчения и боли, что извивом змеи проникала в душу. Губы её изогнулись в странной, почти болезненной улыбке — и в этом изломе чувств таилась сама суть человеческой любви: обречённой, но не сломленной.
Она медленно, будто во сне, подняла руку, чтобы коснуться его лица — такого родного, израненного, и всё же живого. Но дрожь, охватившая пальцы, остановила её в полудвижении, заставив замереть в едва уловимом расстоянии. В этом безмолвном жесте было больше, чем в сотне слов — робость, благоговение и страх причинить боль. Наконец, преодолев себя, она лишь бережно провела ладонью по его растрепанным волосам, поправляя непокорную прядь с той тщательностью, с какой мать касается головы спящего ребёнка.
— Прости меня, — одними губами прошептала Диана, и голос её затрепетал, почти сломался, как осенний лист в порыве ветра. Она всхлипнула, не то сдерживая, не то отпуская рыдание — тихое, искреннее, безнадёжно человеческое.
Пальцы её, долго колеблясь в нерешительности, дрожали в зыбкой паузе между страхом и стремлением. И всё же, повинуясь не разуму, но сердечному зову, они медленно, почти благоговейно опустились вниз — к щеке парня. К коже, сокрытой под повязками, но всё ещё излучающей ту едва ощутимую, живую теплоту, что не могла быть подделана — теплоту жизни. Сквозь тонкую преграду бинтов Диана ощутила это — простое, но безмерно драгоценное свидетельство его бытия. Под её прикосновением, исполненным тихой любви и невыразимой тоски, он оставался недвижим, как статуя, но в этой неподвижности была заложена надежда. Тепло под её ладонью отзывалось в самой глубине груди, будто его пульс откликался в её собственных венах, призрачным напоминанием о связующей нити, что не прервалась, несмотря ни на что. И в этом мягком прикосновении, простом как молитва, заключалось всё: прощение и раскаяние, воспоминания и обещания.
Сквозь зыбкую пелену забытья, где границы между сном и явью размыты, Диггори ощутил нечто столь легкое, что само воспоминание об этом касании казалось бы сном — невесомое прикосновение, едва уловимое, как дыхание весеннего ветерка, скользнувшего по щеке. В этом мимолётном, почти эфемерном ощущении заключалось нечто нежное, родное, обволакивающее сердце щемящей, тревожной теплотой.
Седрик медленно открыл глаза. Тусклый свет луны, дробясь в оконных стёклах, струился в палату, бросая серебряные отсветы на стены. Занавески колыхались — неспешно, чуть слышно — от ночного сквозняка. Вокруг не было ни души. Ни шагов, ни голосов, ни даже тени, способной принадлежать кому-то живому. И всё же в груди теплилось необъяснимое чувство, будто кто-то только что был рядом… был так близко, что дыхание его ещё должно бы оставаться в воздухе. Он огляделся, словно надеясь, что световая иллюзия или тень подтвердят его догадку — но напрасно.
«Наверное, это ветер», — подумал парень с неуверенной полуулыбкой, в которой чувствовалось больше боли, чем иронии. Мысль о том, что столь живое прикосновение оказалось всего лишь плодом полусна, ударила по нему с неожиданной жестокостью. От этой догадки стало тошно и одиноко, как будто весь мир отступил ещё дальше, обратившись в глухую пустоту.
Неожиданная острота в груди — лёгкое, почти неуловимое покалывание — заставила его нахмуриться. Он коснулся больного места и почувствовал под тканью тонкую цепочку. Его брови слегка приподнялись. Он не носил цепей, ни талисманов, ни украшений — ничто не должно было быть там. Пальцы Седрика сомкнулись на холодном металле. Он осторожно извлёк кулон — небольшой, в виде сердца, тёплый от тела. Он узнал его сразу. Это был кулон Дианы. Тот самый — серебряный, с изящным гербом Малфоев, когда-то украшавший её ключицу, словно немой оберег, который она никогда не снимала. Он лежал теперь у него на ладони, невесомый, но будто отягощённый всеми словами, что никогда не были сказаны. Грудь защемила. Мысли спутались. Руки дрожали. Он открыл кулон. Внутри не было семейной калдографии Малфоев, которую он когда-то видел мельком в её руках. Нет. Там была их фотография. Маленькая, но в ней жило всё то, что давно стало для него недостижимым. Они вдвоём — влюблённые, беззаботно прижавшиеся друг к другу. Она улыбалась ему — тем редким, искренним выражением лица, которое он помнил лучше любого заклинания. А он смотрел на неё — как на чудо, которое боялся спугнуть.
Что-то неуловимо дрогнуло в нём — не как вспышка, но как тонкий резонанс в самых глубинных струнах души. И всё в нём оборвалось — и тут же снова слилось в странный, горько-сладкий вихрь. Изумление, тоска, любовь, страх, надежда… Всё наложилось одно на другое, как музыкальные ноты в тревожной симфонии. Диггори еще долго смотрел на изображение, и не было ни слёз, ни слов, лишь глухая, едва переносимая тишина внутреннего узнавания. Словно прошлое вернулось не воспоминанием, но фактом — тяжёлым, драгоценным, живым.
Диана… Она была здесь. Или, может, всё же это сон? Но кулон был слишком тяжёл для сна. Слишком тёплый. Слишком настоящий. Парень закрыл кулон и сжал его в ладони, не отпуская. Не спрашивал, как он попал к нему. Не пытался найти ответа. Он просто лежал, слушая, как внутри, под бинтами, где-то под рубцами и болью, неосторожно и упрямо билось сердце. И только теперь — с этой тяжестью металла у сердца — он осознал, сколь горько заблуждался, проклиная её молчание. Сколь слеп был в своём гневе. Она не исчезла. Она была. По-своему. По-другому. Может быть, ближе, чем он заслуживал. А кулон… он был как знак. Немой, но не лишённый смысла. Диана могла быть где угодно — за пределами этой палаты, за границей сна, на краю мира — но он знал: их история ещё не окончена. Не забыта. Не предана. И в этом осознании, столь простом и столь ошеломляющем, в груди его вспыхнуло нечто зыбкое — не совсем чувство, но тихая уверенность. И эта простая, почти детская мысль — что она, быть может, и не рядом, но по-прежнему с ним, — впервые за долгие дни принесла в его истерзанную душу тихое, смиренное утешение. Словно тяжесть, некогда навалившаяся на грудь свинцом, вдруг отступила, растворившись в воздухе, и стало легче дышать. Седрик прикрыл глаза — не от усталости, но от ощущения неведомого покоя, который медленно, но неотвратимо разливался по всему его телу, точно мягкий лунный свет по изголовью постели. Мысли более не метались в беспорядке, не царапали изнутри — и дыхание его выровнялось, стало ровным и глубоким. Теперь он мог позволить себе сон — не как бегство, но как благо. Теперь он знал, что в его сердце осталась не пустота, но след от живого прикосновения, от присутствия того, кто всё ещё где-то есть.
***
Диана сидела на краю постели, обвив колени руками, и, склонив голову на них, неподвижно смотрела в сторону медленно наступающего рассвета. Свет его, ещё робкий и рассеянный, с неохотой пробирался сквозь занавеси, придавая комнате хрупкое золото раннего утра. Волосы девушки, лёгкими волнами рассыпанные по плечам и спине, казались продолжением этого света — но не несли с собой ни тепла, ни утешения. Из пересохших глаз медленно скатилась одинокая, упорная слеза, бесшумно впитавшись в ткань рубашки. Диана устало прикрыла веки: мысли толпились в голове с мучительной настойчивостью, и всё же ни одна из них не могла обрести очертаний.
Скрипнула дверь — мягко, почти с извинением, — и в проёме показалась знакомая фигура.
— Ты что, даже не ложилась спать? — проговорил Эдриан, всё ещё с налётом сна в голосе, в котором звучала не столько упрёк, сколько заботливая растерянность.
Волосы его были взъерошены, как у человека, что прервал покой не по своей воле; веки держались на полуспущенном занавесе дремоты. Он подошёл и сел рядом, не тревожа молчания более, чем было нужно. В руках Пьюси сжимал сложенный пергамент.
— Разбудила сова, — сказал он спустя мгновение, заметив, что Диана мельком бросила взгляд на письмо. — Письмо от Люциана Боула. Он спрашивает о Ребекке. Пишет, что с тех пор, как мы покинули Хогвартс, не может с ней связаться.
— Хотел спросить, что ему ответить? — голос девушки был ровен, но в нём таилось незаметное усилие — будто каждое слово давалось ей ценой внутреннего преодоления.
— Нет, — покачал головой Эдриан. — Просто... решил проверить, как ты спишь. А ты, выходит, и вовсе сна не искала. — Он бросил взгляд на её усталый, несменённый наряд и с лёгкой тенью грусти добавил: — Ты совсем себя не щадишь.
Диана не ответила сразу. Казалось, её губы замерли в той напряжённой тишине, что наступает между ночной болью и утренним облегчением, которое ещё не пришло. Она сидела всё так же, не меняя позы, и только ресницы дрогнули, как от лёгкого порыва сквозняка.
— Я не могу спать, — произнесла она наконец глухо, почти шёпотом. — Сны слишком громкие…
Эдриан кивнул едва заметно и опустил взгляд. Некоторое время он молчал, наблюдая, как багровая полоска зари, всё яснее обозначавшаяся на горизонте, подбиралась к углу окна, окрашивая темные очертания комнаты в приглушённое золото.
— Ты думаешь о нём, — не спрашивая, а утверждая, негромко сказал он.
Диана не удивилась.
— Я всегда о нём думаю, — ответила тихо. — Даже когда стараюсь не думать.
Эдриан вздохнул, но мягко, без раздражения. Иногда он завидовал Седрику. Но в душе у него не было место для зависти. Было место лишь для тишины, которую он умел выдерживать, если это помогало другим дышать. Он посмотрел на пергамент в руках — не столько с интересом, сколько как человек, который готов снова отложить дела ради тех, кто рядом.
— Я отвечу ему, — сказал Эдриан. — Скажу, что с Ребеккой все в порядке. Что она не одна. Этого будет достаточно.
Малфой кивнула. Некоторое время они сидели молча. Комната постепенно заливалась светом — не резким и не торжественным, а приглушённым сиянием. Эдриан поднялся с постели, будто не желая тревожить ту зыбкую тишину, что установилась между ними. Перед тем как выйти, он задержался в дверях и, не оглядываясь, сказал:
— Диана, поспи, прошу тебя. Если не ради себя, то хотя бы ради меня. Даже самые выносливые не могут бесконечно идти без сна, — тихо, но с той редкой твёрдостью, что бывает лишь в голосе тех, кому ты действительно не безразличен, произнёс Эдриан.
Он не стал ждать ответа. Мягко, почти неслышно притворив за собой дверь, он исчез, оставив её наедине с утренним светом и мыслями, которые уже не казались такими невыносимыми. Комната осталась в тишине, но прежнего холода в ней больше не было. Он как будто отступил — не исчез окончательно, нет, — но рассеялся, потеснённый теплом рассвета и человеческой заботой. И вместе с этим холодом отступила и тревога. Она не покинула душу, но ослабла, уступив место тому редкому и хрупкому состоянию, которое можно назвать покоем.
Сон подкрался к Диане незаметно, как вечерняя дымка, с лёгким, почти неощутимым прикосновением к векам. Сознание её скользнуло в иную реальность, где краски казались выцветшими, словно акварель, оставленная под дождём, а звуки отдавались тихим эхом, будто доносились из глубин колодца памяти. Она увидела троих детей — двое старших и одна младшая — играли на залитом мягким светом лугу, утопающем в призрачной дымке. Травы, колышущиеся от невидимого ветра, шептали беззвучные сказания, пока дети, смеясь, бегали друг за другом, играя в догонялки. Старшие — мальчик и девочка — были удивительно похожи: одинаково каштановые волосы, одинаковый изгиб подбородков, родственные черты, что выдавало в них близнецов. Младшая, хрупкая девочка с собранными в хвост волосами, то отставала, то догоняла, визжа от восторга. Смех разливался по воздуху, звонкий и беззаботный, и Диана невольно улыбнулась. Но вдруг всё замерло, будто само время сделало вдох и забыло выдохнуть. И в этой внезапной тишине, пронзительной в своей ненормальности, раздался голос — тонкий, почти шепчущий, но наполненный пугающей ясностью.
— Нравится?
Диана, — или, вернее, Джейн — вздрогнула и резко обернулась. Рядом стояла девочка. Почти прозрачная, как отголосок ушедшей мысли, но с глазами слишком живыми, слишком реальными, — в этих глазах жила не по-детски сосредоточенная злоба.
— Ты больше никогда не будешь частью этой жизни, — медленно произнесла та, что звалась настоящей Дианой. — Твоя душа уже погрязла во тьме.
Словно по команде, её тонкий, белый палец указал вниз — на руки Дианы. Сердце Джейн застучало где-то в горле. Она опустила взгляд. Из-под ногтей, меж складок пальцев и запястий, медленно, как чернила, растекалась чернота. Тень вползала по коже, обвивая её руки вязкой, маслянистой тьмой. Пальцы судорожно сжались, она пыталась оттереть эту мерзость, в панике стирала ладони о белое платье, о землю, даже о лицо, словно надеялась стереть нечто большее, чем просто грязь. Но тьма только расползалась шире, тяжелее.
— Уже слишком поздно что-либо исправлять, — вновь прошипел знакомый голос, теперь будто с разных сторон. — Джейн Браун больше не существует.
Пауза.
— Ещё немного — и буду существовать только я. Моё имя. Моё лицо. А Джейн Браун… просто исчезнет.
Затем — смех. Безумный, жуткий, искривлённый в самой своей сути. Смех ребёнка, который знает, что побеждает. И в следующий миг — падение.
Воздух вырвался из груди, как от удара, мир рванулся вниз, и Диана с криком проснулась, едва не задохнувшись. Комната окатила её дневным светом. Солнце уже высоко стояло над горизонтом, проникая сквозь стёкла лениво и равнодушно. Пот леденящими каплями стекал по вискам, по шее. Диана тяжело дышала, будто из недр её вытянули весь воздух. Она резко опустила взгляд на руки. Чистые. Ни следа черноты. Но пальцы дрожали — так, будто кожа ещё помнила то вязкое ощущение, как будто тьма всё ещё где-то под ногтями. Она медленно провела ладонью по лбу, не в силах унять дрожь. За окном слышался птичий щебет и далёкие звуки человеческой жизни.
Под струями холодной воды Диана ощущала не столько телесное очищение, сколько тщетную попытку смыть с себя нечто более глубокое — налёт, что скапливался не днями, а годами; ту чернь, что прилипла к её сознанию и ко всем прежним определениям себя. Вода стекала по её плечам, стекала с лица, но вместе с нею не уходило ни напряжение, ни ощущение чуждости — себе, телу, времени. Закутавшись в большое полотенце, она вышла из ванной, и её слегка затрясло от прохлады. Ступив босыми ногами на холодный пол, она остановилась перед зеркалом и замерла. Склонив голову, Диана впервые за многие дни вгляделась в собственное отражение, и на миг ей показалось, что перед нею стоит кто-то иной — некто, кто лишь носит её черты. Тени под глазами, когда-то сиявшими дерзостью, легли, как метки усталости и тревоги. Обветренные губы, измождённая кожа, сухие, тусклые волосы — всё это принадлежало телу, которое будто бы давно отказалось ей служить. Она выжала последние капли воды из влажных локонов, и вновь посмотрела на себя. И тут зеркало дрогнуло — нет, не само стекло, но восприятие. На краткий, почти миражный миг её отражение сменилось: в нём появилось девичье лицо — детское, но исказившееся в злобной, вымученной ухмылке. И где-то внутри, эхом, раздался смех — звонкий, неестественно высокий, и в то же время болезненно знакомый.
Диана отшатнулась. Всё в ней сжалось, как будто под кожей шевельнулась правда, до сих пор неоформленная словами: она — не Диана. Или, может быть, Диана, но не та, кем должна была бы быть. Не та, кто родилась этой жизнью. Лицо, имя, тело — лишь дубликат, временная маска. Чужая.
Переодевшись с машинальной поспешностью, она спустилась вниз, не замечая ни цвета обоев, ни запахов, ни звуков. Мир стал приглушённым. Каждый её шаг отзывался глухо, как по замерзшей земле. В гостиной Эдриан сидел на диване, склонившись над пергаментом. Увидев её, он оживился, приподнялся.
— Диана? Ты уже встала? Знаешь, я подумал, что…
Она не ответила. Даже не посмотрела в его сторону. Просто прошла мимо, не обратив внимания на его голос. Его слова отдались в её сознании глухим эхом, как сквозь толщу воды. Эдриан нахмурился и, отложив книгу, последовал за ней. Малфой направилась на кухню. Открыв ящик, в котором хранились столовые приборы, она пошарила рукой до тех пор, пока пальцы не наткнулись на ножницы. Вытащив их, Диана начала резать свои волосы. Сначала — с нерешительностью, затем с возрастающей яростью, словно с каждой прядью избавлялась от лжи, от чужих ожиданий, от проклятых масок. Волосы падали на пол, на столешницу, на нее саму. Их цвет — некогда гордость и знак — теперь вызывал у неё отвращение.
— Диана! — Эдриан вбежал в кухню. Его голос надломился. — Что ты… Чёрт побери, остановись! Зачем ты это делаешь?
Он попытался подойти ближе, но она отстранилась, всем телом давая понять — не сметь. В её взгляде было не безумие, нет, — в нём была пугающая решимость, та самая, что исходит от людей, для которых больше ничего не имеет значения. Пьюси замер. С тревогой в глазах он наблюдал, как она, пренебрегая аккуратностью, срезает длинные пряди — одну за другой.
— Прошу тебя, остановись. Что случилось? — тихо, почти умоляюще прошептал он.
Но она продолжала, упрямо, с каким-то жгучим остервенением, будто пыталась доказать самой себе, что ещё владеет телом, если уже не душой. Последняя прядь упала. Диана молча собрала локоны в ладони и, не говоря ни слова, сдержанным шагом прошла в гостиную. Эдриан, потрясённый, шёл следом. В гостиной, у камина она взмахнула палочкой — пламя вспыхнуло, жадно, как зверь, сорвавшийся с цепи. Диана посмотрела на огонь с равнодушием приговорённой и, не колеблясь, бросила туда свои волосы. Пламя охотно поглотило их, вспыхнув на мгновение ярче. В этой вспышке — как в прощальном салюте — что-то ушло, как будто она сожгла не только волосы, но и саму оболочку своей прежней сущности.
— Ты не поймёшь, — прошептала она, не оборачиваясь. — Я уже даже не помню, кто я.
Эдриан стоял позади, как будто боясь подойти. Его губы чуть дрогнули, но слов не нашлось. В его глазах — растерянность, боль, и немой страх: он впервые увидел, насколько хрупка стала та, кто казалась несокрушимой. Он не знал, что сказать. И, быть может, ничего сказать было нельзя. Остаться — вот всё, что он мог.
Диана молча опустилась в кресло и, не отрывая взгляда от огня, прошептала почти беззвучно:
— Это… не…
И тишина, густая, как в старых, позабытых домах, медленно опустилась на комнату, расползаясь по углам и щелям, словно плесень по камню. Она не была тишиной покоя — в ней звенело напряжение, тяжесть несказанного, затаённая скорбь. В пламени камина вспыхивали и гасли угли — как воспоминания, некогда живые, теперь истлевшие. Диана следила за игрой света, как зачарованная, и вдруг, подобно удару, её пронзило осознание: она больше не помнит, как выглядела Джейн. Ни черт, ни оттенка глаз. Ни улыбки, ни выражения лица. Всё, что прежде составляло её — исчезло, выветрилось, рассыпалось в прах под неумолимым ветром времени и жизни. Лишь размытые очертания, смутные, как недописанный сон; тёмные волосы, может быть — но и в этом уже не было уверенности. Она напряглась, в отчаянной попытке удержать хоть обрывок прошлого. Вызвать в памяти голос отца, тихий смех сестёр, добрые руки матери. Но память молчала. Не просто молчала — глухо, равнодушно, жестоко. Как выжженное поле после пожара, на котором не осталось даже пепла. Всё было стерто. Лицо матери… имя брата… даже их интонации, даже привычные взгляды — всё исчезло. Они были, но стали призраками — бесплотными, безымянными. И что-то внутри Дианы, хрупкое, упрямое, последнее — оборвалось. Она сидела, не двигаясь, не моргая, и слёзы не приходили — будто глаза её пересохли, как пересохла душа. Чувства, однажды бушевавшие в ней, теперь отступили, оставив после себя только пустоту — не лёгкую, а вязкую, тянущую к себе, как болото.
Эдриан, всё это время стоявший за её спиной, не осмелился нарушить молчания. Его пальцы едва заметно дрожали, словно он чувствовал — ещё одно неверное слово, и этот хрупкий мир, держимый только дыханием девушки в кресле, окончательно рассыплется.
Огонь потрескивал. В воздухе пахло гарью — от сожжённых волос, от обугленного прошлого. И в этом запахе было нечто погребальное.
— Я не знаю, — вдруг произнесла Диана, голосом низким, будто пришедшим издалека. — Я не знаю, кто я теперь. Ни Джейн, ни Диана… И если одна больше не существует, а другая — лишь маска, то кто тогда говорит с тобой сейчас?
Эдриан не имел ни малейшего понятия, о чём шла речь, и кто такая Джейн. Но что-то в её голосе, в этой непостижимой смеси тоски и отрешённости, словно остановило время. Он замер, не решаясь ни дышать, ни говорить. Девушка посмотрела на него — взгляд её был ясен, безмятежен, но пугающе холоден, как вода в зимнем озере, в той мёртвой тишине, где не звучат даже собственные мысли.
— Иногда мне кажется, — сказала она после долгой паузы, — что всего этого никогда не существовало. Что я сама — вымысел. Всё это… это лишь сон, чужой, затянувшийся, без пробуждения.
Эдриан, собравшись с силами, опустился рядом и слегка дрожащей рукой положил ладонь на спину Дианы. С трудом подбирая слова, он тихо произнёс:
— Я знаю, кто ты. Ты Диана Малфой. Ты — есть. Ты здесь.
Она усмехнулась — без радости, без насмешки. То была блеклая тень улыбки, едва уловимая, будто её и не было вовсе. Он хотел взять её за руку, но не посмел. В этой минуте было что-то священное — или проклятое. Прикосновение могло бы разбудить её, а могло бы — разрушить. Она казалась вырезанной из льда, из той породы, что не плавится, а трескается.
Пламя в камине потрескивало — одинокий свидетель их молчаливой исповеди. Его отблески метались по лицу Дианы, не придавая ей жизни, а лишь подчеркивая ту тонкую грань, на которой она стояла. Между тем, что было, и тем, чего больше не будет. И в этом свете она казалась не юной девушкой, а древней статуей, забытой среди руин. Время, казалось, прекратило свой бег — остановилось, сбилось с пути, запуталось в её небрежно срезанных коротких волосах.
¹ Ле́та (от греч. Λήθη — «забвение») — в древнегреческой мифологии источник и одна из пяти рек, протекающих в подземном царстве Аида, река забвения. По прибытии в подземное царство умершие пили из этой реки и получали забвение всего прошедшего.