Спасти возлюбленного из книги

«Надежда — это не свет. Это шаг в темноту с убеждением, что свет всё же где-то есть».

— Томас Харди

— Дочь Люциуса пропала? — медленно протянул Тёмный Лорд, нежно скользя бледными пальцами по холодной чешуе своей змеи. Голос его — высокий, тонкий и зловеще певучий — разрезал тишину, как туго натянутая струна, лопающаяся под пальцами, и в этом звуке таилась угроза, тем более страшная, чем мягче произнесены были слова.

— Да, мой лорд, — поспешно откликнулась Беллатриса, всё ещё низко склонившись в глубоком поклоне, — но мы уже приступили к поискам. Клянусь, мы найдём её. Совсем скоро найдём.

Она не осмелилась взглянуть вверх, хотя каждое слово её дрожало от внутреннего напряжения. В тоне её слышалась преданность, почти болезненная, и едва уловимая, цепенеющая тревога. Волан-де-Морт не произнёс ни звука в ответ, но пауза, что повисла после её слов, была красноречивее угроз. Его глаза — два щёлкающих угля — сужались, будто проникая сквозь пространство в самую суть неведомого бегства. Тёмный Лорд медленно опустил взгляд, не переставая ласково поглаживать змею. Его бледное лицо оставалось бесстрастным, но глаза сверкнули тусклым, опасным светом.

— Найдёте? — прошептал он, смакуя каждую букву, как яд на кончике языка. — Или, быть может, она уже не желает быть найдена?

Беллатриса вздрогнула. Змея зашипела, скользнув по полу, и её движение эхом отозвалось в огромной зале.

— Мой лорд, — заторопилась женщина, — девчонка не могла уйти далеко. Скорее всего, она скрывается у друзей... Я лично допрошу каждого, кто общался с ней. Никто не уйдёт без ответа.

— Друзья... — повторил Тёмный Лорд, усмехнувшись едва заметно. — Любопытно. Значит, дочь Малфоя обзавелась... привязанностями?

Он встал. Движение было почти бесшумным, как поднимающийся с могильного камня туман.

— Люциус снова приносит мне разочарование, — продолжил он, подойдя ближе, и голос его, всё ещё мягкий, набрал опасной тяжести. — Его сын — жалкий, его дочь — беглянка. Сколько ещё терпения должно оставаться у меня?

Беллатриса опустилась голову ещё ниже.

— Доверьте это мне, мой лорд. Я приведу её. Живой — если вы того пожелаете. Или…

— Нет, — произнёс он с хладнокровной отрешённостью, не дав ей договорить. — Приведи её живой.

Он сделал шаг вперёд, и свет камина выхватил из мрака очертания его лица — бесстрастного, почти мраморного, с глазами, в которых не отражалось ничего, кроме ледяной воли.

— Мне нужно взглянуть ей в глаза, — продолжил Тёмный Лорд, — удостовериться, чья в ней кровь говорит громче — моего верного слуги... или кого-то иного.

Он сделал паузу, намеренно томительную, как палач перед ударом.

— Передай своей сестре, — голос его стал мягче, почти шёлковым, но в этой мягкости сквозило зловещее предостережение, — пусть поспешит. Либо она найдёт дочь первой и вразумит её... либо её опередим мы — я и мои друзья.

Он не договорил, но последние слова, произнесённые почти ласково, повисли в воздухе с тяжестью проклятия. Его взгляд метнулся в сторону, и он добавил — неторопливо, почти с сожалением:

— А мне не хотелось бы терять такой потенциал… в лице чистокровной волшебницы с надёжной родословной и сильной магией — такие экземпляры нечасто попадаются. Жаль было бы... распылить.

Затем он отвернулся. Полы мантии мягко скользнули по каменному полу, за ним с беззвучной грацией последовала змея. Мрак замкнулся вокруг их фигур, и лишь лёгкий шорох ускользающей ткани напоминал о том, что он вообще был здесь. Беллатриса осталась стоять одна посреди полутёмного зала. В её глазах не было страха — лишь неистовое стремление исполнить его волю. Она медленно выпрямилась. Сердце её бешено колотилось, но в глазах, затуманенных тенью, полыхало что-то дикое и жадное. Дрожащие пальцы её сжались в кулак, словно пытаясь задушить собственное бешенство.

Предательство.

Это слово гремело в голове, раз за разом, как боевой барабан перед расправой.

«Неужели она и вправду предала нас?» — с горечью подумала она, глядя в пространство, где только что скрылся её Господин. — «Предала кровь, имя, всё, ради чего жили и умирали наши предки…»

Губы Беллатрисы дрогнули в судорожной ухмылке.

— Малфой… — прошептала она с презрением — кровь знатнейшая, древнейшая… и что в итоге? Один стал пустой оболочкой, другой — трус, а эта... девчонка... она и вовсе смеет бросить вызов идее, что сильнее всех?

Её глаза метались, горя чёрным фанатизмом. Внутри неё кипела оскорблённая вера — вера в чистоту крови, в право господства, в силу своего Лорда.

— Нет, — произнесла она вслух, будто убеждая и себя, и стены вокруг. — Она не сбежит. Я вытащу её за волосы из любой норы, из-под любого заклинания. Я должна очистить её от заблуждений.

И вновь в зале стало тихо. Лишь змея, проскользнув в глубине коридора, оставила за собой серебристый след.

***

— Итак, ты пришла ко мне за помощью, Нарцисса? — голос Снейпа прозвучал глухо, почти равнодушно, как тусклый звон железа в холодном камне. Лицо его сохраняло безмятежную, почти мраморную бесстрастность.

Светловолосая женщина подняла к нему взгляд, исполненный безмолвной мольбы и обречённого отчаяния.

— Да, Северус. Я… — голос её дрожал, будто осенний лист под ледяным дождём. — Я думаю, кроме тебя, никто не может мне помочь. Мне больше не к кому обратиться. Люциус в тюрьме, а…

Слова утонули в тишине, прервавшейся лишь тем, что она закрыла глаза, и две тяжёлые, горячие слезы скатились из-под век.

— Мне известно, что Диана сбежала, — Снейп заговорил вновь, всё так же холодно, как и прежде. — Тёмный Лорд всё чаще высказывает неудовольствие вашей семьёй, Нарцисса. Это неудовольствие... быстро перерастает в ярость.

Женщина вздрогнула и сжала пальцы в кулак, словно желая удержать себя от излишних эмоций.

— Темный Лорд запретил мне говорить об этом, — продолжала Нарцисса, не открывая глаз. — Он хочет, чтобы никто не знал о его замысле. Это… огромная тайна. Но…

— Если он запретил, ты не должна ничего говорить, — резко перебил её Снейп. — Слово Темного Лорда — закон.

Эти слова ударили Нарциссу, как пощёчина. Она задохнулась, плечи вздрогнули, а из глубины комнаты раздалось довольное шипение — Беллатриса усмехнулась с торжествующей жестокостью.

— Вот видишь! — вскрикнула она с ядовитым ликованием. — Даже Снейп так считает. Велели тебе молчать — молчи!

Но тут Снейп поднялся с кресла. Медленно, как будто взвешивая каждый шаг, он подошёл к окну, выглянул в щель между занавесками, окинул взглядом пустынную улицу и снова плотно задернул занавески. Затем, нахмурившись, повернулся к Нарциссе.

— Случилось так, что я знаю об этом замысле, — произнёс он тихо, но твёрдо. — Я в числе тех немногих, кому Тёмный Лорд доверил его. Не будь это так — ты была бы виновна в измене, Нарцисса.

Нарцисса в изнеможении прикрыла лицо ладонями, и голос её стал прерывистым, едва слышным:

— Я знала… Я знала, что ты должен был знать... Он доверяет тебе... Он верит тебе, Северус.

— Тебе известен его план? — переспросила Беллатриса; мимолетное выражение довольства улетучилось, сменившись возмущением.

— Безусловно, — лаконично ответил Снейп. — Но скажи наконец, чего ты от меня ждёшь, Нарцисса? Неужели ты полагаешь, что я способен отговорить Тёмного Лорда? Если это так, боюсь, тебя ждет разочарование.

— Северус, — прошептала она. По ее бледным щекам покатились слезы. — Драко мой сын… Мой единственный сын… Прошу тебя, Северус, защити Драко. Я уже потеряла одного своего ребёнка, теперь не могу потерять и второго.

— Драко следует гордиться, — ледяным голосом произнесла Беллатриса. — Ему оказана высшая честь. И, между прочим, одного у Драко не отнимешь — он не пытается уклониться от своего долга. В отличие от своей сестры-предательницы.

Нарцисса бросила на сестру взгляд, исполненный боли и презрения, но не ответила. Она глубоко вдохнула и сказала, уже другим голосом — усталым и мятущимся:

— Это всё — расплата за промах Люциуса, я уверена! — с горечью воскликнула Нарцисса, пальцы её сжались на подлокотнике кресла, будто цеплялись за последнюю опору в бездне. — Он мстит. Он желает унизить и уничтожить, шаг за шагом, всё, что носит имя Малфой. Диана… моя умная девочка, она наверняка поняла: гнев Тёмного Лорда упадёт не только на мужа, но и на детей. Вот почему она сбежала.

— Диана — трусливая изменница, и ты это знаешь! — с яростью зашипела Беллатриса, её голос был подобен свисту змеи, вспоротой ненавистью. — Предала кровь, предала семью, предала веру!

Но прежде чем Нарцисса успела ответить, Северус молча поднял ладонь. Комната вновь погрузилась в тревожную тишину. Он бесшумно подошёл, налил вино — глубокое, кроваво-алое, как сумерки — и, не говоря ни слова, вложил бокал в дрожащую руку Нарциссы.

— Успокойся, Нарцисса. Выпей, — произнёс он негромко, и в голосе его не было ни жалости, ни укора — лишь усталое, жёсткое участие. — Послушай меня.

Она повиновалась почти механически, сделала глоток, но рука её дрожала, и несколько капель скатились по тонкому горлу, оставив тёмный след на ткани платья.

— Возможно… — сказал Снейп медленно, словно пробуя вкус своих слов, — возможно, я мог бы помочь Драко.

Нарцисса вскрикнула почти беззвучно и выпрямилась, как струна, её глаза распахнулись с отчаянием, почти детским, как у человека, нашедшего спасение в последний миг перед гибелью.

— Северус... Ах, Северус... ты действительно… ты поможешь ему? Присмотришь, чтобы с ним ничего не случилось? — голос её дрожал, будто хрусталь на грани трещины.

— Я постараюсь, — тихо, почти равнодушно, ответил он, и в этих двух словах звучала сдержанная обречённость человека, который знает цену обещаниям — особенно данным в тени Тёмного Лорда.

***

За окном небо сотрясалось от разъярённых всполохов молний, и хлынувший дождь, казалось, решил смыть с мира всё, что в нём было когда-либо чистого. Струи воды, одна за другой, сползали по стеклу, как слёзы по щеке, не находящей утешения. Диана стояла у окна, скрестив руки на груди, погружённая в безмолвное созерцание этого небесного очищения, будто сама стремилась раствориться в нём, исчезнуть в этом ливне, став его частью. Сердце билось где-то в горле, а мысли — тяжёлые, вязкие, как тучи над Нортгемптоном — путались, клубились, не давая покоя. Мир рушился — не громогласно, не сразу, но неотвратимо и жестоко, как рушатся старые дома от времени, когда в их стенах слишком долго царила тишина.

— Чай будешь, Диана? — донёсся вдруг голос сзади.

Он прозвучал просто, почти буднично, но в этом простом вопросе было нечто большее, чем забота: это был якорь, возвращающий её в реальность. В мир, где ещё было тепло, свет и человек, способный произнести её имя без осуждения.

Диана вздрогнула и, на миг закрыв глаза, провела руками по лицу, словно стирала с себя тяжесть бесплодных раздумий. Белокурая прядь выбилась из небрежно собранного на затылке пучка, и упала ей на щеку — она неторопливо заправила её за ухо, а затем медленно обернулась к стоящему в дверях юноше.

— Да… да, не откажусь.

Её голос прозвучал тише, чем обычно — почти на грани слышимости, но в нём таилось облегчение. Не от самого чая — от того, что кто-то рядом. Эдриан едва заметно улыбнулся, ободряюще, как улыбаются тем, кого хотят уберечь от ненужных слов. Не проронив больше ни звука, он вернулся на кухню.

Диана вновь взглянула на окно, но теперь в её взгляде не было прежнего оцепенения — только усталость. И тонкая, едва уловимая искра надежды. Надежды на что угодно. Лишь бы светлое.

Диана пересекла порог комнаты, ставшей за последние дни её прибежищем, и, не включая света, машинально потянулась к пуговицам тёплого вязаного кардигана, по-прежнему хранившего запахи родного, но уже почти чужого дома. Она успела расстегнуть лишь одну пуговицу, как в тишине раздался сухой, отчаянный стук — звонкий и неистовый, будто кто-то из последних сил молил о помощи. Вскинув голову, она сразу заметила: за стеклом, исполосованным дождевыми струями и бликами грозового света, трепетала коричневая сова. Птица с трудом держалась на подоконнике, клюв её судорожно сжимал промокший конверт, перья слиплись от сырости, а остекленевшие глаза выдавали крайнее изнеможение. Не колеблясь ни мгновения, Диана шагнула вперёд и распахнула окно. Холодный воздух, насыщенный влагой и запахом мокрой земли, ворвался в комнату, ударив ей в лицо, а сова, не дожидаясь дальнейшего приглашения, стремительно влетела внутрь. Сделав неуклюжий круг под потолком, она с хлопаньем крыльев тяжело опустилась на край письменного стола и, дрожа, встряхнулась всем телом, разметав по столешнице брызги воды, грязи и обрывки намокших перьев. Диана поморщилась: по резному дереву расплывалась серая лужица, грозясь испортить лежащие бумаги и чернильницу. Но не изъявив ни раздражения, ни спешки, она мягко подошла ближе. Птица, хотя и пребывала в явном истощении, по-прежнему не отпускала письмо. Девушка с осторожностью протянула руку.

— Это мне? — тихо произнесла она.

С этим вопросом без ответа она аккуратно освободила из клюва измятый, влажный конверт — пергамент был холоден и напитан сыростью, но имя, выведенное чернилами, читалось отчётливо: "Диане Малфой. Лично в руки. От Р.И.Э.". В груди блондинки сжалось что-то тёмное и нехорошее.

Малфой, нахмурившись, не решалась сломать печать. Или от дурного предчувствия, или из упрямства, смешанного с страхом — будто прочитанное уже нельзя будет развидеть, а с ним вернётся и всё то, от чего она столь отчаянно бежала. Внезапно снаружи раздался глухой грохот — то ли чьи-то каблуки скользнули по половицам, то ли ветер за окном разбушевалась сильнее. Через мгновение дверь в комнату распахнулась настежь, и на пороге, не успев отдышаться, возник Эдриан. Ветер всё ещё трепал полы его рубашки, волосы спутались, а в глазах метались потрясение, непонимание и что-то большее — тревога.

— Значит… она и тебе написала… — произнёс он хрипло, чуть не сбившись на шёпот.

Он держал в руках сложенный вдвое лист — скомканный, с загнутыми краями, как будто его то сжимали с яростью, то пытались расправить, не находя в себе мужества дочитать.

— Диана… — Эдриан шагнул внутрь. — Ребекка, она… — голос его предательски дрогнул, и он сжал листок крепче, словно хватка могла удержать смысл слов, ускользающих сквозь пальцы.

Дорогая Диана,

Пишу тебе это письмо с тяжёлым сердцем и осознанием того, что, быть может, прочитав его, ты меня не поймёшь, а может, и вовсе возненавидишь. Я приму любой твой выбор. Но прошу — постарайся понять и меня. И если ты найдёшь в себе мужество дослушать меня до последней точки, — значит, в нас всё ещё живо то, что когда-то называлось дружбой.

Я хотела остаться. Всем сердцем. Но я не могла. Бывают решения, что рождаются не от страха, но от высшей необходимости. Иногда, чтобы не предать саму себя, приходится отказаться от всего, что было дорого. И поверь: всё, что я оставляю позади, было мне дорого. Особенно вы с Эдрианом. Этот выбор стал для меня не побегом, но актом тихого сопротивления — и, пожалуй, прощения. Себе. И ему.

Прости, что ухожу так — без прощаний, без объяснений. Я не простилась с тобой не потому, что ты недостойна прощания, а потому что слов оказалось слишком мало. Он просил, чтобы я бежала. Чтобы жила. Была свободна. Я выбрала исполнить его последнюю просьбу. И, быть может, только в этом — моя смелость.

Я не знаю, где окажусь, когда ты прочтёшь это. Быть может, на другом континенте. Быть может, уже под другим именем. Но если судьба позволит тебе когда-нибудь вспомнить меня — пусть это будет не с упрёком, но с теплом. Я надеюсь, что ты будешь в безопасности. Что ты тоже выберешь себя. Что ты не останешься в мире, где тебя хотят сломать. Я верю — это не навсегда. Может быть, мы ещё встретимся. В ином будущем. Без боли. Без страха. Без прошлого. Всё, что я унесла с собой, — это память. О тебе. О нас. О доме, которого я больше не могу назвать таковым.

Береги себя, Диана. Пусть твоя дорога будет светлее моей.

С вечной любовью и верностью,

твоя подруга.

Малфой вновь и вновь водила глазами по строчкам, словно тщетно надеясь, что в каком-нибудь завитке почерка откроется иная истина, менее горькая, менее окончательная. Лоб её морщился от напряжения, а губы сжались в тонкую, безмолвную линию, за которой скрывались и растерянность, и понимание, и глухое, упрямое недоверие. Эдриан, до того молча меривший шагами простор гостиной, остановился внезапно, как будто уперся в невидимую стену, и с усталым вздохом тяжело опустился в кресло напротив. Некоторое время он смотрел в сторону, потом резко повернулся к ней.

— Что толку перечитывать это письмо? — произнёс он с раздражённой резкостью, почти броском. — Всё ясно с первого раза: она ушла. Сбежала. И, похоже, назад уже не вернётся.

Голос его был натянут, в нём сквозила не столько злость, сколько укрытая за ней горечь, напоминание о том, что и он, как и Диана, остался с пустотой. Девушка молча сидела, пока слова Эдриана, как медленные капли, не иссякли в пространстве комнаты. Затем, не отвечая, она плавно поднялась. Её движения были спокойны, почти безмятежны, как у человека, уже принявшего то, чего не может изменить. Она подошла к столику и взяла письмо Ребекки адресованное Эдриану. Тот приподнял брови, но не успел ничего сказать, как она, не оборачиваясь, направилась к камину. Пламя там дотлевало лениво, вяло колыхаясь в решётке, но Диана не дрогнула. Она склонилась, протянула руку и без всякой церемонии бросила оба письма в огонь. Пергамент мгновенно вспыхнул, закрутился языками пламени, и в следующую секунду от него осталась лишь серая зола, которая тихо опала на решётку.

— Диана… — Эдриан нахмурился, в его голосе сквозила нотка негодующего недоумения. — Зачем ты… Что ты вообще делаешь?

Она не сразу ответила. Смотрела, как последняя искра исчезает среди угля. Потом выпрямилась и обернулась к другу. В её лице не было ни истерики, ни злости, только твёрдая, почти ледяная решимость.

— Если она и вправду решила исчезнуть, если её решение — не слабость, а защита, — тихо проговорила Диана, — тогда я уважаю её выбор. И уважаю настолько, чтобы не оставить следов, которые могут привести к ней. Ни моё письмо, ни твоё. Теперь — ничего нет.

Эдриану не нашлось чем возразить. Он лишь пристально посмотрел на неё, словно впервые увидел человека, который в самом деле умеет отпускать. Взгляд Дианы, до того холодный и сосредоточенный, в одно мгновение смягчился, потерял прежнюю отчуждённость. Подойдя ближе, она, не торопясь, подняла руку и осторожно коснулась щеки Эдриана. Пальцы её были тёплые, движение — почти матерински ласковые. Мышцы на лице Пьюси дрогнули, и напряжение, застывшее в его челюсти и меж бровей, постепенно отступило. Он даже не шелохнулся, лишь глубже втянул воздух, как будто эта близость позволила ему дышать свободнее.

— Мы должны уважать её решение, — негромко произнесла Диана, пальцем чуть заметно проведя по его щеке, словно стирая незримую тень тревоги. — И должны принять, что она ушла не по прихоти, не из каприза, а из нужды… из того безмолвного приговора, что навис над ней, как висит над нами всеми. — Её голос стал тише, а взгляд тяжелее. Рука опустилась, как и плечи, будто невидимая ноша вновь легла на них. Она отвела глаза. — Точно так же, как и я, — добавила она уже глухо, почти шепотом.

И в этих словах заключалась не просто параллель, но признание собственного бегства — не во спасение тела, а во имя сохранения души.

***

День сменился другим, а дождь всё не унимался. Густые тучи висели над землёй неподвижно и угрюмо, словно нарочно затворяя небо. Было утро, но оно мало чем отличалось от сумерек — в каждом окне, в каждой комнате уже давно горел свет, а камины потрескивали так, будто надворье застыло в середине осени, а не лета.

Диана неспешно спускалась по лестнице, кутаясь в мягкий свет, когда хлопнула входная дверь. На пороге появился Эдриан. На нём была тёмная мантия с глубоким капюшоном, скрывающим лицо — со стороны его было бы не узнать. Отряхнувшись от дождя, он снял капюшон и коротким движением палочки стряхнул с себя остатки воды, убрал уличную грязь с обуви и высушил волосы.

— Ну как? — тихо спросила Диана, скрестив руки и облокотившись на косяк двери в гостиную.

Эдриан не сразу ответил. Он молча достал из внутреннего кармана сложенный вдвое номер Ежедневного пророка и, не глядя, протянул девушке.

— Тебе не понравится, — коротко заметил он, качнув головой.

Диана взяла газету, развернулась и пошла в гостиную, уже на ходу разворачивая страницы. Эдриан, следуя за ней, молча снял с плеч мантию и небрежно бросил её в кресло.

Она сразу увидела заголовок на первой полосе. Листать дальше было бессмысленно — нужное уже было перед глазами. Громкий заголовок, крупная фотография полуразрушенного дома и несколько строчек текста, выделенных жирным шрифтом, бросались в глаза. Чем дальше она читала, тем сильнее сжимались её пальцы, тем жёстче становился взгляд. Газета чуть не порвалась под её рукой. Лицо побледнело, губы поджались.

«Нападение на дом Амоса Диггори: юный герой Хогвартса в больнице

От специального корреспондента Ежедневного пророка

Вчера поздним вечером было совершено дерзкое нападение на дом работника Министерства магии, сотрудника Департамента по контролю за магическими существами, Амоса Диггори. По предварительной информации, группа неизвестных лиц в чёрных мантиях и масках — предположительно Пожирателей смерти — вторглась в дом семьи Диггори, расположенный недалеко от деревни Оттери-Сент-Кэчпоул.

По словам самого мистера Диггори, его и его супругу оглушили практически сразу после появления нарушителей. Их единственный сын, Седрик Диггори (восемнадцать лет), известный широкой общественности как чемпион Хогвартса на Турнире трёх волшебников в 1994 году, подвергся жестоким пыткам. На момент прибытия сотрудников Отдела магического правопорядка и группы целителей, юноша был найден без сознания среди разгромленного жилища.

Седрик Диггори в тяжёлом, но стабильном состоянии был доставлен в Больницу Святого Мунго для магических недугов и травм. По сведениям из достоверных источников, его жизнь вне опасности, однако потребуется восстановительная терапия.

«Он сражался до последнего. Наш дом был буквально разрушен, но он не сдался», — прокомментировал для «Ежедневного Пророка» Амос Диггори, не скрывая волнения.

Мотивы нападения в настоящий момент устанавливаются. Министерство магии воздерживается от официальных заявлений.

Следите за обновлениями».

На время в комнате повисла тишина, нарушаемая лишь шумом дождя, что барабанил по оконному стеклу.

— Мотивы нападения яснее некуда… — прошептала Диана, глядя на смятые страницы, всё ещё дрожащие в её руках. Голос, едва уловимый, сорвался, затрепетал в грудной клетке, как тонкая струна, вдруг надорванная. — Наверняка… мама или Драко… Кто-то из них указал на него. Направил их…

Последние слова она выговорила с усилием, будто произнесение их само по себе причиняло боль. Нижняя губа дрогнула, но она справилась с собой и вновь выпрямилась. В её голосе, в этом сдержанном шёпоте, звучала не только боль, но и странное, горькое прозрение — как будто где-то в глубине души она давно подозревала подобное, но до сего мига не позволяла себе назвать это вслух.

Эдриан, всё это время стоявший в стороне, сжав губы и напряжённо наблюдая за Дианой, наконец шагнул ближе. Он мягко, но с явным усилием взял её за плечи, словно желая притормозить не только её движение, но и вихрь мыслей, мрачных и неудержимых, что носились в её голове.

— Эй… — произнёс он, глядя ей прямо в глаза. — Не переживай так. Там же написано: он жив. С ним всё хорошо.

Его голос прозвучал мягко, но твёрдо — с той самой сдержанной заботой, на которую только и способен был в такие минуты. Диана едва заметно кивнула, но в затаённой глубине её глаз всё ещё клубилась тревога — глухая, настойчивая. Она отвернулась, бесцельно теребя скомканный угол газеты, которую, казалось, держала не ради содержания, но лишь как некий якорь — последнюю нить, соединявшую её с известием, от которого всё внутри сжималось.

— Я должна его увидеть, — произнесла она негромко, почти шёпотом, но в этом шёпоте звучала решимость, не поддающаяся ни доводам, ни страху. Это была не прихоть, не желание — это была воля, вызревшая в ней до предела.

— Ты не можешь, Диана, — отозвался Эдриан сдержанным, но твёрдым голосом. Его лицо потемнело от беспокойства. — Это безрассудно. Слишком опасно. Теперь мы знаем наверняка, что Пожиратели тебя ищут. Если ты...

— Я должна его увидеть, — перебила она, произнося каждое слово с холодной отчётливостью, с такой силой, словно они были вырезаны на камне. Она не повысила голоса, но Пьюси ощутил, как вся её фигура словно налилась внутренним напряжением — не яростным, но тем, что не терпит ни споров, ни отсрочек.

Пламя в камине вспыхнуло, тревожно зашипев, словно чутко отозвавшись на напряжение в комнате. Отблески золотистого жара скользнули по стенам, словно предвестие того, что теперь уже нельзя остановить.

Эдриан лишь тяжело вздохнул. Он понял: спор окончен, и был проигран ещё до начала. Всё в облике Дианы — сжатые губы, заострившиеся черты, неотрывный, тяжёлый взгляд — говорило о том, что решение принято. Он мог бы сказать ещё что-нибудь, мог бы пытаться отговорить, умолять — но всё это рассыпалось бы в прах перед тем безмолвным, несгибаемым «я должна».

И потому он промолчал.