Глава 30. Каминг-аут, зефир, нежность
Джулиан:
Когда мы добрались до места, суета началась почти сразу, но она была какая-то… уютная, тёплая. Та, от которой в груди щемит — не от тревоги, а от ощущения, что ты где-то, где тебя ждут. Где ты нужен.
Пахло хвоей, воздух был свежим, насыщенной горной влагой, а где-то вдали слышалось журчание — должно быть, ручей или маленький водопад. Слева от стоянки поднимался склон, заросший соснами, а правее лес расступался, открывая вид на гладь озера, в которой отражались горы.
Лиам, кажется, чувствовал себя уже вполне нормально — он стоял рядом со мной, прижимая жакет к груди, и рассматривал местность.
— Здесь красиво… как в кино, — пробормотал он.
— Я же говорил, тебе понравится.
Марго уже убежала в лесную зону и собирала палки, перебирая их как будто по нотам — короткие, сухие, хрупкие.
— Это на растопку, а это — для основного жара. Ты что, не знаешь? — сказала она отцу, который нёс ветку, похожую скорее на дубинку.
— Я просто вспомнил, как ты в детстве жгла листву, а потом кричала, что на тебе сидит огонь, — хмыкнул он.
Мама Лиама раскладывала на брезенте пакеты с едой, аккуратно вытаскивая продукты. Она уже достала маринованные шампиньоны и зелень.
— Бог мой, я, кажется, забыла приправу… — всплеснула она руками.
— Я взял, — подал голос Лиам из-за моего плеча. — Внутренний голос подсказал.
— Вот видишь, какой умный у меня мальчик, — улыбнулась она.
Отец Лиама помогал мне ставить палатку. Он молчал, сосредоточенно вбивал колышки, время от времени окидывая нас взглядом, в котором читалась… доброта.
— Хорошо держится, — негромко сказал он, кивнув на Лиама.
— Да, он сильный. Просто слишком долго тащил это один.
— Теперь не один. Это главное.
Бабушка Лиама разложила плед у кострового круга и что-то напевала себе под нос, перебирая травы в маленькой холщовой сумке.
— Я тебе потом дам сбор — мяту, чабрец, мелиссу. Пусть на ночь пьёт.
— Спасибо, — я улыбнулся. — Он будет пить. Всё что угодно, лишь бы от тебя.
— Ты ему подходишь, — сказала она вдруг, глядя в сторону. — Ты не боишься его темноты. Это редкость.
Лиам в этот момент помогал Марго нести охапку хвороста. Потом он подошёл к костровой яме, разложил в ней аккуратно ветки и начал складывать "колодец", как его учили.
Я подошёл сзади, и незаметно для всех обнял его за талию.
— Ты прирожденный турист.
— Это моя вторая ночь в палатке, если что.
— Тогда всё ещё впереди.
Он повернулся и тихо поцеловал меня в щёку. Никто не видел.
— Спасибо, что был там. Тогда, на дороге. Я думал, ты испугаешься.
— Я испугался. За тебя. Но ни секунды — тебя.
Я присел рядом и начал раскладывать спички. Пламя вспыхнуло, и через пару секунд уже горел костёр — живой, трескучий, как будто он был ещё одним членом нашей команды.
Закат медленно опускался на лес, небо налилось малиновым и золотым. Озеро заискрилось, словно кто-то высыпал в него расплавленное стекло. Было тихо. Спокойно.
Кто-то достал гитару — кажется, отец Марго. Марго обмотала себя пледом и начала напевать вместе с ним.
Бабушка разлила по кружкам чай, а мама готовила овощи на решётке.
Лиам сидел на бревне рядом со мной, положив голову мне на плечо.
— Ты счастлив? — спросил я.
Он кивнул.
— С тобой — да.
И в этот момент я понял:
даже если завтра будет дождь, буря, землетрясение — мы справимся. Потому что теперь он не один.
Лиам:
Все уже сидели возле костра, укутанные в пледы и усталость. Кто-то молчал, кто-то лениво переговаривался. Марго устроилась на большом бревне, поджав ноги под себя, бабушка рядом с ней допивала травяной чай. Папа подкладывал угли под решётку с овощами, а мама раскладывала тарелки. В воздухе витал аромат поджаренной кукурузы, перца, розмарина и дыма.
Я сидел рядом с Джулианом, почти прислонившись к нему плечом. В груди было ровно и спокойно.
— Завтра с утра — на водопад, да? — спросила мама, глядя на карту, разложенную у неё на коленях.
— Если встанем рано, то да. Там около часа ходу. Но оно того стоит, — подал голос папа. — Там по пути ещё поляна с видами. Можно завтрак с собой взять.
— Я сварю яйца и сделаю бутерброды, — сказала бабушка, и Марго тут же добавила:
— А я хочу взять фотоаппарат! Сделаю кадры, как в походных журналах.
Кто-то уже дожёвывал, кто-то просто грел руки у огня.
И тут, абсолютно неожиданно, Джулиан наклонился ко мне, поправил плед и почти машинально, тихо, но достаточно громко для окружающих, сказал:
— Осторожно, зайчик, не обожгись.
…тишина.
На несколько секунд — полная, оглушающая.
Я замер с ложкой в руке.
Он — тоже.
А потом началось.
Джулиан:
Я застыл. Только что назвал его зайчиком… вслух.
Перед всеми.
Перед всеми.
Чёрт.
В голове промелькнула паника: ты же хотел всё аккуратно… аккуратно, Джулиан. Ага. Очень аккуратно. Молодец. Гений. Аплодисменты. Может, ещё скажи “люблю” и повесь табличку “мой парень”?
Я машинально потер висок, как будто мог стереть всё случившееся.
– …блядь.
И тут раздался заливистый смех. Первая — конечно же, Марго.
— Ты думал, тут все лохи?! — выдохнула она сквозь смех. — Мы не слепые, Джул. ХАХАХА. Серьёзно?! "Зайчик"?!
Я закрыл лицо рукой. Лиам сидел рядом, как будто его только что облили кипятком. Щёки алые, глаза расширены, рот приоткрыт.
— Мда… Я идиот, — пробормотал я себе под нос.
Но смеяться начали все. Мама захихикала, бабушка спрятала улыбку за кружкой, папа весело цокнул языком.
И тут отец сказал, откинувшись на бревне и указав на Лиама вилкой:
— Лиам, я как-то говорил, что если бы у меня была дочка, я бы выдал её за тебя. Ну… — он посмотрел на нас, качнул головой и усмехнулся, — я смотрю, ты не привередлив. Забирай Джула.
Марго захлопала:
— СВАДЬБА!
— Лето только началось! — добавила бабушка, смеясь.
Я повернулся к Лиаму. Он сиял — красный, смущённый, но улыбался, глядя на всех.
И я не удержался:
— Зато теперь официально.
Лиам фыркнул от смеха, уткнувшись в плечо.
Лиам:
Я не знал, куда девать глаза. Щёки пылали — не просто от стыда, а от какой-то тёплой волны, которая поднималась изнутри. Оттого, что все смеялись… и никто не осуждал.
Марго, как всегда, самая громкая:
— СВАДЬБА! — завопила она, и хлопнула в ладоши, подбадривая остальных.
Папа Джулиана кивнул одобрительно и добавил, прищурившись:
— Ну а чего, мы не против. Счастье видно сразу.
И тут уже подключился мой отец, подняв брови и направив ложку в сторону Джула:
— Слушай, Джулиан, ты моего сына давай там не обижай! Он у нас один. С руками. И характером.
— И истериками, — вставила моя мама, улыбаясь.
— Мам! — я всплеснул руками, но все только засмеялись громче.
Было как-то невероятно... тепло. Как будто мы не в лесу у костра, а за большим общим столом в доме.
Огонь потрескивал, на ветках играли отблески.
Мы сидели на сложенных брёвнах и ковриках, кто в пледе, кто просто в толстовке, ели горячую гречку с тушёнкой и пили чай с мятой из термоса.
У Марго уже были грязные руки от зефира — она держала палочку над огнём и кричала:
— Он у меня горит!! Снимите!
— Это называется “с корочкой”, — спокойно прокомментировала бабушка, подкидывая в костёр ветку.
Джулиан, сидя рядом, всё ещё бросал на меня быстрые взгляды, будто проверял, в порядке ли я. Я поймал его руку под пледом и сжал.
— Всё хорошо, — шепнул я, почти не слышно.
Он улыбнулся.
Папа тем временем уже рассуждал:
— Завтра идём к водопаду. Надо встать рано. И Лиама не будить громко. А то он опять подскочит, как на пожар.
— Папа! — простонал я.
Все снова засмеялись.
И почему-то мне казалось, что лучше, чем этот вечер, уже не будет.
Джулиан:
Когда зефир доели, чай был выпит, а последние искры костра слабо тлели под темнеющим небом, мы начали расходиться. Уставшие, довольные, смеющиеся. Кто-то зевал, кто-то потягивался, и всё это казалось невероятно домашним, как будто мы жили так всю жизнь.
Папа пожелал всем спокойной ночи, бабушка уже ушла в палатку и говорила сквозь ткань, что «если кто встанет ночью в туалет, пусть не пугает енотов». Марго фыркала, ворочаясь в спальном мешке. А я, прихватив Лиама за руку, повёл его к нашей палатке.
Мы сняли кофты, разложили спальник пошире. Внутри было тесно, но уютно. Я лёг первым, раскинув руку, и он тут же устроился на моей груди, тёплый, немного сонный. Я обнял его, провёл ладонью по его спине и в волосах.
— Устал? — прошептал я.
Он не ответил, только кивнул, уткнувшись носом мне в шею.
Я прижался к нему губами, мягко, долго. Поцеловал в висок, потом чуть ниже — на щеку, в уголок губ, и, наконец, почувствовал, как он ответил мне. Его дыхание стало чуть глубже, тело расслабилось под моими руками.
Я целовал его нежно, почти неслышно, как будто каждое прикосновение должно было сказать: «Ты в безопасности. Я здесь. Я твой».
Я чувствовал, как он доверчиво тает в моих руках. Его дыхание касалось моей кожи, тёплое, ровное. Я медленно провёл пальцами по линии его шеи, затем опустился ниже — к ключице, касаясь губами каждого сантиметра. Он чуть выгнулся навстречу, будто просил ещё.
— Красивый ты у меня, — прошептал я, скользнув ладонью под его футболку.
Ткань поддалась, и я ощутил его тепло. Провёл пальцами вдоль позвоночника, туда, где его спина становилась особенно чувствительной, и замер на секунду, чувствуя, как он тихо вздохнул, прижимаясь плотнее.
— Лиам... — я позвал его мягко, как зовут любимого человека во сне. Он поднял глаза. Зелёные, глубокие, сияющие даже в темноте палатки, даже в этом почти полном молчании.
Я снял с него футболку, медленно, будто разворачивал подарок, к которому ждал доступа целую вечность. Погладил грудь, плечи, провёл пальцами по ребрам. Он дрожал чуть-чуть, но не от холода. Я почувствовал, как его пальцы сжались в моих волосах, и поцеловал его снова, на этот раз глубже, жаднее, с затаённым стоном.
Тела тёрлись друг о друга сквозь тонкие шорты, и мне казалось, будто даже ткань — преграда. Я отстранился чуть-чуть, посмотрел на него в полумраке, и прошептал:
— Я хочу тебя. Сейчас. Нежно. Целиком. Можно?..
Лиам:
Я кивнул, не отводя взгляда, и прижался к его губам, почти испуганно — но не потому что боялся его, а потому что чувствовал, насколько это важно. Насколько он важен. Всё внутри вибрировало от нежности и желания.
— Да, — выдохнул я. — Только ты.
Мои пальцы дрожали, когда я коснулся его спины, провёл по ней вниз, ощущая каждую линию, каждое движение мышц. Я чувствовал, как его тело отзывается на каждое моё прикосновение. Он был такой тёплый, сильный, и при этом — осторожный, как будто боялся задеть меня грубо, как будто я был чем-то бесконечно хрупким.
Я провёл ладонью по его груди, по животу, чуть ниже, и он тихо выдохнул моё имя. Мой голос задрожал, когда я прошептал:
— Я хочу чувствовать тебя.
Я лег на спину, подтянув его ближе. Его тело накрыло меня, тёплое, тяжёлое, родное. Я обвил его ногами, пуская внутрь доверие, пуская любовь. Его пальцы были у меня на бедре, на шее, на сердце. Я чувствовал, как он входит в меня медленно, сдержанно, замирая, давая мне время — давая мне воздух. Я зажмурился, прижавшись лбом к его плечу, вдыхая его запах, вцепившись в него, как будто это был мой единственный якорь во вселенной.
— Не отпускай, — прошептал я. — Никогда.
И он не отпускал. Его движения были ровными, ласковыми, будто он учился наизусть каждую мою реакцию. Я открывался ему, как распускающийся бутон под мягким солнцем. И в этой палатке, под звёздами, среди тишины леса и далёких енотов, я чувствовал: он любит меня. Не просто телом — каждым касанием, каждым выдохом, каждой нотой голоса. И я отвечал. Всем, что у меня было.
Джулиан:
Он был подо мной — весь тёплый, трепещущий, открытый — и я смотрел на него, будто впервые. Его глаза блестели от нежности и огня. Его губы были приоткрыты, шёпот, дыхание — всё в нём звало меня глубже, ближе, полнее.
Я двигался в нём медленно, чувствуя, как он с каждым толчком распускается, как будто становился ещё красивее от моей любви. Ладонями я сжимал его бёдра, проводил по талии, гладил грудь, оставляя мягкие поцелуи — на ключицах, на шее, на губах. Его кожа была такой гладкой и горячей, что казалось, я могу сгореть от одного прикосновения.
— Лиам... ты такой красивый... такой мой... — прошептал я, замирая в нём, чтобы просто почувствовать, как он сжимается вокруг меня, как пульсирует, как ловит мой ритм.
Он выгнулся, задыхаясь, прижимаясь ко мне ещё крепче, будто пытался раствориться во мне. Я вплёл пальцы в его волосы, целовал лоб, щеки, подбородок — не пропуская ни сантиметра. Его тело принимало меня, отзывалось на каждый медленный, глубокий толчок, и в этом было что-то священное. Я почти не мог сдерживать себя, но не торопился — я хотел, чтобы он запомнил этот момент кожей, сердцем, костями.
— Я люблю тебя, — выдохнул я, уткнувшись носом в его шею. — До невозможности.
И в ответ я почувствовал, как его ногти вцепились в мои плечи, как дрожь пробежала по всему телу, как он прошептал сквозь стоны: "Я тоже..."
*Мы двигались вместе, медленно, ритмично, как дыхание, как молитва. Пока мир не растворился, пока не остались только мы: его сердце под моей грудью, его тело под моими ладонями, и безусловная, тёплая, до слёз настоящая любовь между нами.
Лиам:
Я почти не дышал. Казалось, если вдохну слишком резко — всё исчезнет. Эта близость, это единение, это ощущение, будто нас больше никто и никогда не разделит. Он был во мне — не только телом, но и кожей, голосом, всем, что у него было.
Каждое его движение отзывалось во мне вспышкой — не только желания, но чего-то большего. Чистого. Пронзительного. Как будто я распахивал грудную клетку, а он аккуратно касался моего сердца. Я смотрел на него снизу вверх, теряясь в его золотисто-карих глазах. Он был моим небом. Моим светом.
Я прижался к нему крепче, закинув руки за его спину, ногами обвив его талию. Он вошёл глубже, и я застонал — не от боли, от полноты. От любви. Мягкий, рваный стон, полный доверия, блаженства, чистого счастья.
— Джулиан... я не выдержу... — прошептал я, уткнувшись ему в шею. — Я...
Он задвигался чуть быстрее, чувствуя, как я тянусь к краю, захлёбываясь. Его ладони держали моё лицо, его лоб прижался к моему, и всё стало ослепительно ярким. Волна тепла, как солнечный взрыв, пронеслась по мне — я кончил, вздрогнув всем телом, тихо, беззащитно, держась за него до боли в пальцах.
И в тот же миг он застонал — низко, с хрипом, с дрожью в голосе. Его тело напряглось, я почувствовал, как он заполнил меня, глубоко, сильно, с последним толчком и долгим выдохом, будто тоже сгорал изнутри.
Мы оба замерли. Долго. Просто дышали. Его лоб — у моего, его сердце — у моего. Всё вокруг стихло. Остались только два тела, переплетённые в темноте, и тёплое послевкусие, как после долгожданного дождя в жару.
Я погладил его затылок, провёл пальцами по спине, тихо прошептал:
— Никогда не чувствовал себя таким... настоящим.
Он ничего не ответил. Только прижал меня к себе и поцеловал в лоб — долго, с дрожью. А потом мы легли бок о бок, укрывшись одним спальником, и уснули, переплетённые ногами, кожей, дыханием.
Под еле слышное пение сверчков и далёкий, довольный смех лисов.