Лес

  Фиолетовое здание с красной неоновой вывеской «Paradise» получило в подарок ещё одно граффити от мальчишек. 

 Лео, видя в окне, как хулиганы из-под курток достают баллончики с краской, выбегал с криками и палкой. Распугав сорванцов, он заходил обратно. Мальчишки снова и снова дразнили старика, заливаясь смехом, пока маленькие капли, летящие с набухшего бронзового неба, обрушивались на землю.

Всё привычное и родное, да? Это фиолетовое здание стало домом для многих людей. Оно стало единственным спасением и убежищем от реальности. Оно защищало всех от всего.

На втором этаже царила тишина; никого в коридоре не было. Потертые красные ковры, ведущие к каждой двери, валялись здесь с незапамятных времен, и куча пыли скопилась в углах, однако всем было все равно. Казалось, дома никого не было, но за одной из дубовых дверей прятались две души, нашедшие друг в друге поддержку.

Время бежит, не останавливается, а душевные раны всё еще не заживают.

Сколько ждать?

Сколько потребуется.

За окном стучал по подоконнику дождь, и ветка рядом стоящей ели скребла иголками по стеклу. В маленькой комнате был выключен свет. Редкие вспышки молний очерчивали своим сиянием предметы и лицо Пака, который сидел возле окна и наигрывал на гитаре несложную мелодию. Пальцы ловко прыгали по струнам, создавая успокаивающую атмосферу. На кровати лежал бледный Сехун со смоченный в холодной воде полотенцем на голове. Он вертелся в постели в приступе горячки, звал маму и надрывно плакал. Подушка была мокрой от слез и пота. Чан сидел возле друга и смотрел за ним, пока Чунмён не вернулся с работы и не принес лекарства.

В тот день на город обрушился непроглядный туман. Пак играл мелодию и неспешно погружался в воспоминания. Все его нынешние друзья сидели в баре и разговаривали о чём-то: Бэкхён шутил про проституток, а Чанёлю, как самому младшему на тот момент, приходилось выслушивать его бред. Минсок пил виски с Чунмёном, который только что вернулся. Никто и не заметили, что Кёнсу вышел из здания, все были увлечены разговором. 

До стоял на улице, вдыхая осенний холодный воздух всеми легкими. Он достал из карманов брюк самые дешевые сигареты, какие только могли придумать люди. Все его мысли вертелись вокруг лучшего друга. Чонин был тем ещё бабником — правда, наивным. Чаще всего он оказывался в качестве жертвы, чем его пассии. Ким нашел девушку, в которой, как он сам говорил, он растворялся, забывал о жестокой реальности.

По сути-то каждый, кто жил в этом баре, был отбросом.

Кёнсу выпустил через нос клубок дыма. Белое облако поплыло вверх. До неотрывно наблюдал за этим, затянувшись еще раз, он поправил старую поношенную куртку.

Подул прохладный ветер, напоминая бродягам, что пора было найти себе дом и вещички потеплее: близилась осень. Кёнсу хотел уже зайти в бар, но шум сзади остановил его. Выкинув бычок, он направился в сторону лесополосы, которая находилась позади здания; оттуда из кустов выбрался мальчик лет шестнадцати. Он посмотрел на До и замертво упал на землю. На нем была больничная одежда, измазанная в крови, а босые ноги усыпаны мелкими порезами. Кёнсу взял на руки ребенка и занес внутрь.

Пак откладывает гитару, когда Сехун поднимает на него свой затуманенный взгляд и хрипло говорит: «Хён». Губы Се полопались, и из маленьких ранок сочилась кровь. Он и так был слишком бледным, а теперь и вовсе стал белым как мертвеw. 

Чанёль гладит мальчика по спутанным рыжим волосам, ярко улыбаясь ему.

— Все будет хорошо, ты выздоровеешь, это всего лишь маленькая простуда. Вот такая! — Пак показывает маленькую щелку между пальцев, и О улыбается. Лоб мальчика покрывается испариной.

Под вечер на щеках Сехуна появляется ярко-розовый румянец. Теперь мальчик сидит на кровати и лопает оздоровляющий суп с курицей от Кёнсу. До пару раз заходил: утром он оставил кашу для Пака и О, а в обед принес им конфеты, которые взял на пробу: он работал кондитером. Вечером же он принес суп и таблетки от Чунмёна.

— Ты уже всё съел? — удивленно подымая брови, спросил Пак, держа еще порцию супа для себя. О замахал головой. Он с жадностью запихивал в рот кусок оставшегося хлеба.

 

Чанёль отдал свою порцию Сехуну, а сам сел возле кровати и смотрел, как мальчик яростно уминает все за обе щеки.

— Ничего не вспомнил? — Чан взял гитару и начал опять тихо наигрывать. О остановился, отложил порцию подальше от себя, на кровать.

— Нет. Я помню только, что меня зовут О Сехун. Мне семнадцать, и я родился двенадцатого апреля. Это всё, правда, — мальчик смотрел на друга, а тот глаза от струн не отрывал. — Я больше не хочу есть, — О поставил тарелку на пол.

Простая мелодия разливалась по комнате, словно река Хан, проникая в самые потайные уголки. Пак играл тихо, ненавязчиво и думал обо всем. Как мама? Не умерла ли ещё она? Она пьёт сейчас, или она ищет его? Мама Сехуна любила его? Чем болеет Сехун? Он скоро умрет?

«Ту-дум, ту-дум» в ушах, один «ту-дум», будь он проклят. О сдерживает позывы кашля. Голова опять разболелась. Он лежал, повернутый лицом к стене, и рисовал пальцами невидимые узоры. О чём думал Пак? Почему музыка была такой грустная? Скоро он умрет? На последний вопрос он уже знал ответ. Впервые за десять лет своей жизни Сехун не хотел умирать, хотя и чувствовал, как оставшееся легкое начинает гнить.

Внутри него такой смрад.

***

Серые обои, отходившие от стены из-за сырости, потертый паркет и большая кровать посредине комнаты. Чунмён пришел с работы и позвал к себе на обследование Сехуна. Мальчик стоял возле двери, переминаясь с пятки на носок, пока Ким доставал из шкафчиков приборы для осмотра О.

— Иди сядь на кровать, — приказал Чунмён. Мальчик так и сделал. Постельное белье было белым и пахло хлоркой.

«Как в больнице»,— подумал Сехун.

— Как в больнице, да? — спросил Мён, подходя с фонендоскопом. — Издержки профессии,— смеется Ким. О поднял на него испуганные детские глаза, сжимая руками колени.

— Боишься врачей?

— Очень.

После осмотра к Чунмёну зашел Минсок, им нужно было поговорить о чём-то важном. За дверями доктора Сехуна ждал Пак, он стоял, оперевшись о стену. Когда рыжая голова мелькнула близ него, Пак по привычке взъерошил волосы.

Бён с нижнего этажа позвал младших. 

— Сехун, тебе лучше? — спросил Бэкхён, подымаясь по лестнице и лучезарно улыбаясь.

— Да, спасибо за беспокойство, — младший поклонился, когда Бён уже стоял перед ним.

— Пойдемте тогда на охоту! — Бэкхён приобнял Пака и О за плечи.

За окном было уже темно, но никого это не остановило. В коридорах на втором этаже было тихо — казалось, дома никого нет. За каждой из девяти дверей таились свои истории. И все эти истории переплетались вместе в одну большую фенечку.