Лес

   Наша планета верится независимо от нас: если кто-то умрет, то ничего страшного не произойдет. Мир будет жить дальше, несмотря ни на что; пропал всего лишь маленький человек из семи или восьми миллиардов. Ну и что? А вот и ничего.

Когда я закрываю глаза, передо мной встает океан. Шум прибоя ласкает уши, соленая влага оседает на коже и дышится легко — не так, как в больнице. Но стоит мне открыть глаза, как я вижу монитор, где включено видео с океаном, а соленая влага на коже — мои слезы. Жизнь так жестока со слабыми.

Двенадцатое сентября я ненавижу всей душой. Впервые в жизни я приехал в больницу не на папиной машине, а на карете «скорой помощи». Мне было лет семь-восемь. Вокруг как зомби ходили люди в белых халатах, пахло хлоркой, спиртом и смертью.

Перед тем как оказаться в больнице, я начал непрерывно кашлять, а когда решил вытереть мокроту на губах и возле рта рукой, ужаснулся. Ладонь была вся в крови, а с пальцев свисали сгустки крови. Меня чуть не вырвало. Дома никого не было: родители ещё не вернулись с работы; я оказался совершенно один. Мир стал плясать. Голова закружилась. Ноги стали такими легкими, будто у меня выросли крылья и я сейчас не стоял на полу, а летал.

Я открыл глаза. Первым, что я увидел, стало лицо молодой медсестры. Она была очень красива: с густыми белыми волосами и пронзительными голубыми глазами. Её мягкая рука нежно провела по мои волосам. По телу прошлась волна мурашек, я как кот захотел замурчать от её прикосновений. Идиллию нарушила мама. Она вошла в палату вся в слезах; черный карандаш для глаз и тушь размазались, обрисовав контур непрекращающихся слез, а губная помада давно вышла за контур. Она села возле меня и взяла меня за руку, нежно поглаживая. Дышать было больно — казалось, я вдохнул в себя огромное количество иголок, которые застряли у меня в легких, и нынче, когда я выдыхал, они пронизывали мою грудь. Ужасное чувство.

Мой ангел-медсестра вышла из палаты, оставив нас с матерью наедине. Мама как безумная что-то говорила, то ли это было: «с тобой все будет хорошо, слышишь?» Или: «Прости меня, милый». Я так и не понял. А может, она говорила всё одновременно. Неважно уже. Я чувствовал себя отвратно.

Планета крутится. Мир живет. День сменяется ночью и наоборот, а я потихоньку умираю. С каждым днём мне становилось хуже в стационаре: постепенно нарастает общая слабость, одышка, тахикардия. Я буквально слышу, как сердце стучит мне по барабанной перепонке или как оно забирается в горло и не дает мне ничего сказать, я слышу только скорое ту-дум, ту-дум. Тянущая боль в грудной клетке, кровохарканье, повышенная температура — мои лучшие друзья. Врачи заходят ко мне только в костюме и в маске, поэтому, прожив в больнице десять с половиной месяцев, я так и не узнал, как они выглядят.

Родители перестали приходить ко мне сразу же после того, как я лег в больницу. Мне не обидно, нет. Я просто им не нужен, как и всем этим псевдодобрым врачам, которые прибегают ко мне. Один как-то раз слушал меня со своими дружками. В кабинет впорхнула легкой походкой в синем медицинском костюме и белой маске медсестра-ангел, в которую я влюбился сразу же после первой нашей встрече. Её голубые глаза прожигали меня насквозь, а сердце еще сильнее начинало биться — да так, что я не слышал мир вокруг. Один только «ту-дум» стоял в ушах.

— Дыхание ослаблено в зоне цирроза. Над остальными отделами легких — стало жестче. Слышатся сухие и влажные хрипы, — сказал доктор, который всё это время держал фонендоскоп у меня на груди.

— Господин, а когда меня выпустят? — спросил глухо я и начал непрерывно кашлять. Трясущими руками я сильно зажимал платок возле рта и смотрел, как он краснеет. Доктор отпрыгнул от меня к своим коллегам, словно я болел чумой.

Из угла комнаты он сказал:

— Не скоро, мальчик, не скоро. У тебя еще впереди трудные испытания.

Он крикнул мне: «Прощай!»

И дверь закрылась. В комнате остался только мой ангел. Она с болью смотрела на меня, и из самых красивых, что я видел в своей жизни, голубых глаз, полились слезы. Она стояла в углу и не подходила ко мне.

Может, я действительно заразный?

Когда я попал в больницу мне было семь или восемь. Сейчас мне семнадцать; почти десять лет я пробыл в белых стенах, наблюдая из окна, как жизнь течет дальше. Мне сделали операцию на легких, обещая, что после неё я буду совершенно здоров, но это так и не произошло. Мне проводили серию лечебных пункций: наложения искусственного пневмоторакса и пневмоперитонеума. Но ничего из этого не помогло.

Я тихо, но уверено умираю. Мои легкие гниют внутри меня. Я ходячий труп, который никому не нужен, даже себе. Хочу поскорее умереть. Я устал от боли в груди при каждом выдохе и вдохе, я устал от кровавого кашля. Устал, поэтому, проходя возле белых стен своей палаты, которая стала мне домом на целых десять лет, я прощаюсь с ней. Сегодня я сбегу из больницы, сбегу от боли и тянущейся по пятам смерти, я сбегу на свободу и умру на свободе.

***

Лес шелестит своими огромными листьями. Кроны деревьев танцуют с ветром вальс, а могучие корни вырываются, как черти из ада, из земли.

Я быстро бежал, подавляя кашель внутри и животный страх. Бежал туда, куда глаза глядят, потому что все равно я скоро умру. Передо мной, словно гора, из тумана появилось фиолетовое здание с граффити и неоновой вывеской «Paradise». Я вошел туда и больше не хотел выходить.

P.S: В сентябре того же года Минсок принес газету, где на первой страничке было огромное фото какой-то семьи. Он был очень удивленным и спросил меня, не маленький ли я это. Я хмыкнул. Пригляделся и обомлел.

Да, это был я. А статья заставила кровь застыть в жилах.

«Семья О, у которых единственный сын, Сехун, умер от тяжелой болезни лёгких, совершила двойное самоубийство. Вечером после работы господин О и его жена, госпожа О, облили весь дом и себя бензином. Пожарная машина не успела потушить пожар. Погибли все, никого не удалось спасти».

Я сидел с газетой в руках в своей с Чанёлем комнате и плакал.

Почему в больнице я не смог додуматься, что они не приходят ко мне лишь из-за того, что каждый день трудились, чтобы обеспечить смертельно больного сына нужными медикаментами, чтобы оплатить различные операции, которые бы ему в дальнейшем спасли жизнь (возможно). А Сехун, как последний эгоист, решил, что о нем никто не заботиться, что он никому не нужен.

Интересно, а как он сможет жить с виной за смерть родителей?