Лес

  Мама мне в детстве говорила, чтобы я не вливался в плохие компании. Говорила, что они научат меня дурному и ненужному, а я ведь у нее был хорошим мальчиком: умным, воспитанным — словом, золотом. Я всегда смеялся над ней, когда она это говорила мне серьёзным тоном. А ничего такого, что дети все берут у родителей?..

«Может, я не стал нобелевским лауреатом лишь потому, что родная мать вместо моего воспитания пила со своими дружками такими же пьяницами?» — вот как я отвечал ей на её бред, а вместо того, чтобы прислушаться ко мне и проанализировать слова, она била и выгоняла из дома, заставляя меня чувствовать себя все более и более ненужным. Но сейчас, когда я повзрослел, я хотел бы сказать ей спасибо, ибо из-за того, что она выгоняла меня из дома, я встретил Сехуна и других ребят. Я обзавелся настоящей семьей. Куда лучше, чем была.

Темно-фиолетовое здание, на которое падал тусклый, почти исчезающий свет уличного фонаря. Ослепительно сияющие звезды, сбивающие с мирских дум. Небо было очень красивое. Я вообще мог долго любоваться природой. Грязно-синие, будто грозовые, облака катались по небесному склону. Луна была полная, поэтому мы хорошо видели дорогу и здания без мобильных фонариков. Сейчас глубокая ночь, не один нормальный бар не работает, кроме одного. Мы с ребятами, закурив сигареты, пошли туда.

Вот и он. Кто-то считал это место мерзким — таким, где тусуется вся грязь Сеула типа пьяниц, шлюх и наркоманов, но для нас оно было домом с крепкими, нерушимыми стенами, за которыми можно спрятаться от невзгод. Именно там однажды мы все и встретились. Такой же летней ночью, как сегодня. Я до сих пор помню, как все было, до последней детали. Удивительно, я и сам от себя такого не ожидал: я помню, во что мы были одеты, о чем говорили и почему плакали.

В ту ночь я опять поругался с матерью, поэтому решил сбежать из дома раз и навсегда. Я знал, что мать не кинется меня искать: ей было всё равно. А я устал. Устал слушать, что во всем дерьме, которое произошло с ней, и в том, во что скатилась ее жизнь, виноват я. Я не мальчик для угнетения или избиения. Я — человек, который тоже хочет прожить долгую счастливую жизнь, поэтому я собрал все свои вещи и ушел, куда глаза глядят, а глядели они на бар на окраине улицы. Там, где очень яркие звезды и свежий воздух, там, где те, над кем вечно издевались, обретали крылья свободы, там, где легко было дышать — вот где находился этот бар. Прекрасное место.

Я долго шел по пустым ночным улицам, пару раз даже забредал не туда; спрашивал редких прохожих, где мой рай. Большинство гнали меня домой, другие с сочувствием смотрели и говорили, как пройти. Я был уверен на все сто процентов, что те, кто подсказывали мне дорогу, были такими же, как я: они знали, каково быть угнетенным, ненужным и слабым.

Когда я шёл до того здания, моросил дождь, и я промок почти до ниточки. Хлюпая своими старыми кедами, я шёл дольше, иногда ёжась от пронзительного холодного ветра. Хоть и было лето на дворе, но погода испортилась. Ночь выдалась холодная, а в чёртовом рюкзаке с вещами были только шорты и кофты. Ничего из осенней одежды я не взял. 

Вскоре я уперся носом в темно-фиолетовые здание, кирпичи которого кто-то из местных мальчишек изрисовал глупым граффити; барахлящая неоново-красная вывеска то затухала, то начинала бешено моргать: «Paradise». Открыв дверь трясущимися от холода руками, я тотчас же ощутил: на меня наплыла теплая волна воздуха с запахом корицы, как бы не было это странно. Так я стоял минут пять, не меньше. 

Почувствовав, что меня кто-то толкает внутрь со словами «эй, придурок, шевели своими молоденькими булочками, дай старику погреется внутри», я послушно впустил «старика» и сам зашел следом за ним, не отрывая от него взгляда. Он был не слишком молод, но и далеко не стар — около двадцати шести лет. Он снял шапку-ушанку и положил её возле себя, на барную стойку. 

«Лео, виски мне!» — скомандовал он. 

Я всё так и стоял возле входа, как испуганный козлёнок. Стоял и смотрел на всё. Комната была небольшая и мрачная: с красными обшарпанными обои, побитый посудой и испорченным временем темным паркетом, на котором, подобно перекати-полю, собранная в комок пыль катилась от одного угла к другому; два больших столика стояли ближе к стенам, а маленькие столики были беспорядочно разбросаны по всему помещению. Думаю, любой мог их без разрешения передвигать, лишь бы не мешало. Один из двух огромных тяжелых дубовых столов стоял возле двери выхода — где находился я, — напротив большого окна с треснутыми стеклами по бокам. Второй же стоял почти посреди комнаты. «Старик» увидел, что я стою на месте, не шевелясь и будто не дыша.

— Эй, малой! Потрепанная жизнью душа! — я вяло оторвал свой взгляд от стола в середине комнаты и перевел на него. — Ты один тут? Из дома сбежал? Не отвечай, сам по глазам вижу, что да, — он горько усмехнулся и залпом закинул в рот дешёвый светло-коричневый виски. — Ох, Лео, что за хрень ты мне подсунул! — закричал он и нюхнул свою руку так, словно это были дорогие духи, которые вот-вот немедленно выветрится.

 

В зале никого, кроме него, меня и бармена, не было. Стояла тишина, и только тихий вой рассвирепевшего ветра, доносившегося с улицы, пытался нарушить её. Я подошел к «старику» и сел рядом, ничего не сказав. Лео скрылся в одной из комнат, которые прятались за тяжелыми деревянными дверями.

— Я Ким Минсок, — он протянул свою большую руку мне. Я немного помедлил, но взял его за руку, и он продолжил знакомиться. — Ты один? Тут можно переночевать — да и жить, в принципе. Например, я и мои друзья тут живут. Цены на комнату самые низкие в городе. — Он посмотрел на меня с сочувствием. Чувствовалась невероятная человечность в одном его взгляде.

Минсок рассказал мне, как он тоже однажды забрел суда и больше не уходил:

— Дело было зимой. Дико холодной. Я сирота, поэтому до двадцати лет жил в приюте. На следующий день после моего совершеннолетия меня выкинули из приюта — сказали, что я теперь большой мальчик и должен сам разбираться со своими проблемами. Ну, я, не долго думая, как и ты, собрал свои смешные пожитки: белую рубашку, старые башмаки и одну книгу про какого-то мальчика со звезды... Он вроде как был влюблен в девушку по имени Роза. Да-а, — Минсок задумчиво почесал подбородок, подняв свой затуманенный алкоголем взгляд на потолок и будто любуясь самыми яркими звездами. Он продолжил: — Я ходил зимой. Бродил по разным закоулкам, спал на улице и пытался найти место под названием «Дом». Ну, и добродился я, слег за углом паршивого здания, пока кто-то из прохожих, будь он здоров, не вызвал скорую помощь. Так я меньше месяца пролежал в больнице, отдав за лечение последние деньги, — пришлось даже ту книгу продать, а я так не хотел. Она моя любимая была, — Ким опять остановился и — может быть, мне показалось — мимолетно стряхнул предательскую слезу со своего лица. 

Сказать то, о чем думал, я не захотел: думал, что мои слова обидят его.

Минсок наклонился над барной стойкой и достал откуда-то бутылку с виски. Налив себе, он продолжил:

— Там, в больнице, я встретил будущего своего друга, Ким Чунмёна. Он работал там врачом — ну, и до сих пор. Он-то меня и привел сюда с теми же словами, какие я тебе вначале сказал. Вот так вот. Моя история закончена, а твоя?

А я впал в ступор. Долго думал, подбирал слова и вскоре рассказал все, что со мной случилось. Ким слушал внимательно и иногда, не отрывая своего доброго взгляда, попивал виски. После моего рассказа он, немного опьянев от выпитого алкоголя, предложил переночевать у себя в комнате на тахте, пообещав утром накормить вкусным завтраком и познакомить со своими друзьями.

Вот так я и встретил своих будущих друзей, с которыми сейчас мы сворачиваем горы и роем океаны. А потом я встретил тебя, но об это я позже расскажу. Обещаю.