Нити Данталли

Вальсбургский лес, Гинтара

Девятнадцатый день Матира, год 1489 с.д.п.

Бенедикт махнул рукой и на скаку дал Киллиану знак следовать за ним. Юноша не сразу справился с лошадью: как он и предупреждал, наездником он был неопытным.

Они свернули с тракта и углубились в лес. Лошади пошли рысью, затем перешли на шаг и вскоре остановились. Бенедикт грациозно спешился и погладил недовольно фыркнувшую кобылу по морде.

— Привал? — спросил Киллиан. Он попытался спешиться так же легко, но едва не упал. На его удачу, ему удалось приземлиться на ноги, хотя правую лодыжку неприятно пронзила боль от прыжка.

— Твой стареющий попутчик уже не различает ничего вокруг, — ответил Бенедикт. На неловкость Киллиана он предпочел не обращать внимания. — Нужно останавливаться. Нам обоим не повредит отдохнуть.

Киллиан недовольно отвел глаза. Он понимал, что они проделали не очень большой путь за день, и винил в этом себя. Он считал себя обузой и не понимал, отчего такая величина, как Колер, решил с ним возиться. Бенедикт не гнал лошадей и даже призывал к неспешности в пути. При этом Киллиан ловил его нетерпение и желание как можно скорее добраться до Крона, чтобы лично поговорить со жрецом Бриггером. Бенедикт старался держаться непринужденно и не показывать своего напряжения, тем самым только сильнее беспокоя Киллиана.

— О чем вы думаете? — спросил он, не выдержав молчания.

Бенедикт, в этот момент занимавшийся лошадьми, посмотрел на него с недоумением.

— Напор в самый раз для допросной комнаты, — усмехнулся он. — Ты будто пытаешься уличить меня в чем-то. В чем именно? — Юноша насупился и не ответил. Бенедикт снисходительно улыбнулся и дождался, пока тот посмотрит ему в глаза. — Я думаю о Мальстене Ормонте. О том, много ли на Арреде таких, как он. Известно ли об этом в Кроне. И о том, отчего Ормонт не попытался отвоевать Хоттмар, обладая такими силами.

Киллиан поджал губы. Теперь он стыдился своих подозрений: и с чего он взял, что мысли Бенедикта крутятся вокруг него?

— Вы... не понимаете его? — тщательно подбирая слова, спросил Киллиан. — И это вас тревожит?

— Да, — ответил Бенедикт, позволив себе небольшую паузу. — Ты смышлен.

— Бросьте, — отмахнулся Киллиан. Собственная неопытность вновь взвилась внутри него бурей неуверенности, и он выпалил: — Вы говорите так, просто чтобы меня подбодрить. Я никудышный наездник, полуобморочный палач, не крепкий и ничем не выдающийся юнец. Мы оба с вами это понимаем.

— И тем не менее, ты смышлен, — повторил Бенедикт. — К слову, ты не стал это оспаривать. Ты привел примеры своих по-настоящему слабых сторон, но эта — у тебя сильная. Выдающаяся.

Киллиан фыркнул.

— Выводы, которые сделал я, способен сделать кто угодно. Достаточно понимать элементарные вещи.

— Их понимают не все.

— Но и в вашей команде сражаются не все, — ядовито парировал Киллиан.

— Иммар не понимает, — сказал Бенедикт. Он произнес это нехотя, не желая обидеть или очернить своего друга, но чувствуя необходимость привести такой пример. Создавалось впечатление, что Киллиан вынудил его это озвучить.

Воцарилось неуютное молчание.

Бенедикт вернулся к лошадям, а Киллиан, не зная, куда себя деть от смущения, принялся устраивать места для ночлега. Он сумел нарушить молчание лишь спустя полчаса, когда лесом овладели синие сумерки.

— Я покараулю первым, — сказал он.

Замерев в центре небольшой поляны посередине между подготовленными спальными местами, Киллиан неуверенно переступил с ноги на ногу, будто показывая: я все сделал и не знаю, куда себя деть дальше.

Бенедикт ничего не сказал, поэтому Киллиан добавил:

— Вы двое суток не спали, а меня в сон еще не клонит. Так что... я буду первым.

Бенедикт несколько мгновений изучал его, решая, стоит ли ему верить, но, в конце концов, кивнул.

— Что ж, как скажешь. Сейчас разожжем костер, и я с радостью посплю. Разбуди меня часа через четыре. Мы должны будем поменяться, чтобы завтра взять хороший темп. — Он замолчал, заметив отрешенный взгляд Киллиана. — Харт? Ты меня слышал?

Киллиан встрепенулся и усилием воли отогнал образы казни Ганса Меррокеля, которые набросились на него хищной стаей при слове «костер».

— Да. Конечно.

***

Бенедикт проснулся самостоятельно, проспав чуть больше трех часов. Чувствовал он себя скверно — даже хуже, чем перед отходом ко сну. Не мешало бы хоть одну ночь провести в удобной постели и восстановить силы, как того требовал организм, но такой роскоши Бенедикт себе позволить не мог.

Приподнявшись на настиле, он потянулся, поморщился от боли в пояснице и нашел глазами своего попутчика.

Киллиан сидел чуть поодаль от костра и зачарованно глядел на пламя. Вид у него был изможденный и затравленный, и Бенедикт прекрасно понимал, что дело не в сонливости. Для человека, не спавшего больше суток, глаза Киллиана были распахнуты слишком уж широко, и в них застыло чересчур много тихого ужаса.

— Смена караула, — проскрипел Бенедикт, поднимаясь. Киллиан вздрогнул, будто только что отметил его пробуждение. — Хороший же из тебя сторож! — едко сказал Бенедикт. — Даже моего шуршания на настиле не услышал. А если б к нам кто-то подкрался?

Киллиан виновато потупился.

— Я... просто задумался, — пробормотал он. Его вновь тянуло углубиться в свои мысли, но он не позволил себе этого. — А вам не рановато просыпаться? — нахмурился он.

— Рановато, — согласился Бенедикт. — Но уж если проснулся, больше не усну, такая у меня натура. Так что давай меняться.

Киллиан нехотя поднялся и, ссутулившись, прошагал к настилу. Вид у него был такой, словно готовится он не ко сну, а к наказанию. Однако, улегшись, он провалился в сон почти сразу: Бенедикт понял это по быстро расслабившимся чертам его лица.

Пусть отдохнет. Ему не помешает после того, что он пережил.

Потирая замерзшие руки, Бенедикт придвинулся ближе к костру. Ночная прохлада и тепло огня смешивались, принося с собой неожиданную бодрость. Бенедикт с наслаждением вдохнул ночной воздух, в котором витал запах прогорающих дров, и подивился собственному восприятию: казалось бы, еще после Ста Костров Анкорды один лишь намек на запах горящей древесины должен был вызывать ужас, а он вызывал трепет. Бенедикт невольно задумался, так ли мало правды в том, что о нем говорят по всей Арреде?

Фанатик, убийца, тиран.

Он вовсе не считал себя таковым, но понимал, что подобные характеристики редко даются просто так. Некоторое время Бенедикт провел в размышлениях и воспоминаниях. Он думал о Ста Кострах Анкорды, вспоминал крики приговоренных и проклятья, которые они ему посылали. Образы, вырисовывавшиеся в памяти, были для него болезненны, он сочувствовал казненным солдатам и считал их мучениками. Однако вопреки мнению, разлетевшемуся по миру, он не мог назвать себя виновником их смерти — для него этих людей привели на костер Мальстен Ормонт и Рерих Анкордский. 

Прервав размышления Бенедикта, Киллиан издал тихий стон, беспокойно заворочавшись на настиле. Бенедикт затаился, глядя на него, боясь потревожить его сон. Киллиан продолжал метаться, капли пота стекали по вискам, руки цеплялись за настил, на лице застыло мучение.

— Нет... — простонал он.

На Бенедикта вдруг нахлынула волна сочувствия к этому юноше. Он показался ему беззащитным мальчиком, нуждающимся в крепкой отеческой поддержке, которой был лишен. Бенедикт удивился собственной реакции. Ему часто доводилось сопереживать людям, но желания проявить родительскую заботу он за собой не замечал.

Киллиан вскрикнул, и звук собственного голоса вырвал его из лап кошмара. Он сел и огляделся по сторонам испуганным, затравленным взглядом. Левая рука безотчетно легла на правое плечо.

— Надо признать, отдыхающий из тебя столько же скверный, сколь и караульный, — тихо сказал Бенедикт, настороженно глядя на него.

Несколько мгновений Киллиан не отвечал. Взгляд его то и дело обращался в сторону горящего костра, и левая рука чуть сильнее сжимала обожженную правую. Бенедикт сочувственно поджал губы.

— А говорил, кошмары не мучают.

— Да, — севшим голосом произнес Киллиан. — Говорил.

При следующем вздохе он поморщился, не отпуская правое плечо, но, поняв, как выглядит со стороны, с усилием отнял руку от старого ожога. Лицо исказилось отвращением к себе: для него предстать перед великим палачом Арреды в таком виде было позорно и непростительно.

Бенедикт его взглядов не разделял.

— Я о таких болях только слышал, — задумчиво сказал он. — Слышал, что вернувшийся изувеченным с войны солдат может вскакивать среди ночи от боли в ноге, которую пришлось отрезать еще военному лекарю. Но воочию мне такое видеть не доводилось ни разу.

Киллиан нервно усмехнулся.

— И как зрелище? Вдохновляет? — ядовито спросил он.

— Пугает, — покачал головой Бенедикт. — Напоминает о моей беспомощности, а я страшно ее не люблю.

Киллиан удивился.

— Вашей беспомощности? Почему? — спросил он.

— Невозможно помочь кому-то справиться с опасностью, которой уже нет. А именно это и хочется сделать. Помочь.

— Мне не нужна помощь! — огрызнулся Киллиан, отведя взгляд.

Некоторое время они не произносили ни слова. Затем Киллиан посмотрел на Бенедикта взглядом провинившегося школяра, позволившего себе сорваться на наставнике. Тот проявил удивительную терпимость и даже не отчитал его.

— Умом я понимаю, что оно не может болеть... — выдавил Киллиан. — Не может гореть, как горело в тот день. Но что же это тогда?..

— Часто с тобой так? — участливо спросил Бенедикт.

— Нет, — сдавленно ответил Киллиан. Слова вырывались из него нехотя, словно с усилием пробивали себе путь наружу сквозь плотный каменный завал. Голос звучал приглушенно. — Можно сказать, такого со мной вообще не бывает. Точнее... было пару раз, когда только приехал в Олсад. Меня просили разжечь камин, и вблизи от огня плечо начинало болеть. Но тогда я думал, что после пожара прошло слишком мало времени.

Киллиан замолчал.

Бенедикт внимательно посмотрел на него.

— И ты утвердился в своей догадке? Или попросту стал избегать огня? — Ответа не последовало, и Бенедикт кивнул. — Ясно.

Киллиан вскинулся.

— Но ведь этого не может быть! Не должно! Оно давно зажило, я... — Лицо исказилось в гримасе отчаяния. — Я, что, схожу с ума?

Бенедикт поднялся со своего места, приблизился к Киллиану и присел на корточки подле него.

— Ты позволишь? — спросил он, протягивая руку к его плечу.

Киллиан сжался, будто дворовый пес, ожидающий наказания за провинность. Он не сумел ни согласиться, ни отказать. Бенедикт осторожно положил руку на обожженный участок плеча и тут же ощутил жар под своей ладонью.

— Не почудилось, — прошептал он, убрав руку.

— О чем вы? — безучастно спросил Киллиан. Собственные мысли слишком сильно терзали его, чтобы он мог сосредоточиться на текущем моменте.

— После казни, — Бенедикт помедлил, — я почувствовал, что твое плечо и вправду горит. Я допустил, что одежда попросту нагрелась, потому что ты стоял слишком близко к огню. Но оно горит и сейчас, значит, тогда мне все же не показалось. Похоже, эта боль, чем бы она ни была вызвана, реальна. Ты не сходишь с ума.

Бенедикт поднялся и принялся рыться в дорожной сумке. Он извлек оттуда тряпицу и смочил ее водой из бурдюка. Киллиан, не отрываясь, наблюдал за его действиями.

— Что вы делаете?

— Пытаюсь помочь по мере сил. Вот, возьми. — Бенедикт протянул ему смоченную тряпицу. — Остуди плечо. Я не уверен, что это поможет, но тебе нужно научиться справляться с этим. Поверь, казнь, что ты провел — она самая сложная, потому что первая. Но она не последняя, уверяю тебя. Человек, объятый пламенем — зрелище не для слабонервных. А у тебя и без того напряженные отношения с огнем. Каждая казнь будет возвращать ночные кошмары, а с ними может приходить и боль. Так будет, пока ты не научишься справляться. 

Киллиан неуверенно принял тряпицу из рук Бенедикта. Затем развязал узел на вороте рубахи походного костюма, расстегнул несколько заклепок кожаного жилета и потянул правый рукав вниз. Бенедикт поморщился, глядя на неровные покрасневшие провалы, пересекаемые грубыми толстыми кусками кожи, словно организм не знал, как залатать поврежденный участок, и сделал это как попало.

Киллиан приложил мокрую тряпицу к старому ожогу, прикрывая глаза.

— Все это глупо, да? — нервно усмехнулся он.

— Нисколько, — снисходительно покачал головой Бенедикт. — Это важно, и стыдиться тут нечего. Ты пытаешься с собой совладать, это уже немало. Хуже было бы, если б ты впал в ступор или забился в истерике.

Киллиан криво усмехнулся, всем своим видом говоря: «Ну уж нет!». Выждав немного, Бенедикт снова обратился к нему:

— Ну, как ты? Отпускает?

Киллиан недоверчиво нахмурился, отняв тряпицу от ожога.

— Кажется, прошло... Спасибо.

Бенедикт улыбнулся и поднялся, протянув ему руку.

— Ладно, вставай. Уснуть все равно уже не получится, давай извлекать из бессонницы пользу. Не медли, поднимайся.

Киллиан поднялся, поправив рукав рубахи. Он не успел задать вопрос, когда Бенедикт протянул ему короткий меч. В правой руке он держал второй клинок.

— Поединок? Сейчас? — не поверил своим глазам Киллиан. — Сомневаюсь, что от меня будет много проку.

— В том-то и дело, — сказал Бенедикт. — Сейчас самое время тренироваться. Представь, что на нас бы в этот самый момент напали. Разве кто-то из противников посмотрел бы на то, что у тебя кошмары? Что ты не сосредоточен или не выспался? По правде говоря, я уже и без того дал тебе слишком много времени.

Не говоря больше ни слова, Бенедикт замахнулся и нанес первый пробный удар. Киллиан едва успел правильно перехватить меч и отбить атаку предательски подрагивающей правой рукой.

— Неплохо, — улыбнулся Колер. — Я ожидал худшего.

Киллиан стал в более выгодную позицию и попытался ударить сбоку. Бенедикт легко ушел от этого приема, даже не потрудившись отражать его. Он был старше своего противника почти вдвое, однако при этом не уступал ему ни в скорости, ни в реакции. Отскочив в сторону, он вновь нанес удар — на этот раз метя в правый бок. Киллиан вскрикнул, отскакивая в сторону. Меч вывалился из его руки, и он едва успел поднять его.

— А вот это плохо, — констатировал Бенедикт. — Другой противник уже убил бы тебя.

Киллиан снова попытался напасть, однако Колер уклонился, резко опустившись и, перенеся вес на левую ногу, правой с силой ударил противнику под колени. Киллиан не удержался на ногах и рухнул на спину. Клинок снова вывалился у него из рук.

— Проклятье! — процедил он. Клинок Бенедикта отсек поток его слов, замерев в дюйме от его правого плеча. Киллиан невольно закрыл глаза, крепко стиснув зубы. 

— Глаза открой! — скомандовал Бенедикт. Он видел, что его ученик скрипит зубами от злости и досады, но не собирался давать ему поблажек. — Слишком лелеешь свои травмы. Забудь о них.

— Это...

— Непросто. Знаю. И сейчас я даже не жду, что у тебя получится. Но мне необходимо, чтобы ты попытался. Ты боишься, а со страхом нужно уметь справляться. Если сегодня ты не начнешь это делать, потом будет труднее. Поднимайся.

Киллиан прерывисто вздохнул и вскочил на ноги, крепче сжимая эфес меча.

— Нападай, — заговорщицки улыбнулся Бенедикт, показательно разведя руки в стороны и бросив клинок на землю.

— На безоружного? — возмутился Киллиан.

— Данталли чаще всего безоружны. От твоей быстроты зависит, успеют ли они взять тебя под контроль, или ты убьешь их раньше.

— Мы ведь сжигаем их...

— Не всех, — качнул головой Бенедикт. — Нападай, хотя фактически, ты уже марионетка. И как тебе только удалось одолеть двоих?

В глазах Киллиана полыхнула злость. Он агрессивно бросился на Бенедикта. Тот легко, не применяя оружия, ушел от серии ударов, интуитивно понимая, как они будут нанесены. В какой-то момент Киллиан начал замедляться, стараясь успеть перевести сбившееся дыхание. Бенедикт успел перехватить его руку и вывернуть ее так, что Киллиан невольно выронил клинок. Следующим ударом — коленом в живот — Бенедикт выбил из него дыхание и, сделав быструю подсечку, вновь опрокинул его на землю.

— Хорошо. Когда злишься, действуешь лучше, — сказал он, протягивая поверженному сопернику руку. — Но выдыхаешься быстро. Ты стараешься вложить в свои движения больше агрессии, но слишком много думаешь. У тебя есть глупый страх облажаться. Ты считаешь, что я тебя оцениваю.

— А это не так? — усмехнулся Киллиан, поднимаясь на ноги.

— Так, — кивнул Бенедикт. — Но тебе на это должно быть плевать. Много ли пользы в том, что противник оценит твои навыки по достоинству, если сам ты при этом все равно погибнешь?

— Никакой пользы, — кивнул Киллиан, поднимая клинок. — Попробуем еще раз?

Бенедикт тоже взял клинок и на этот раз начал атаковать первым. Отбивался Киллиан неплохо. Он довольно быстро применял полученные рекомендации на практике: о том, что противник его оценивает, он уже почти не думал. Однако перейти в атаку ему так и не удалось. Бенедикт вновь дождался, пока у Киллиана собьется дыхание, и повалил его пинком на землю.

— Уже лучше.

— Не издевайтесь, — закашлялся Киллиан. — Проклятье, вы ведь меня разгромили в два счета!

— У меня опыта куда больше.

— Так учат жрецов в Хоттмаре? — потерев ушибленный живот, спросил Киллиан.

— Лично меня долго муштровал «мой слепой помощник», — осклабился Бенедикт, сделав особенно едкий акцент на характеристике, которую не так давно дал Ренарду Киллиан. Это был критический удар по самолюбию вспыльчивого юноши. Он досадливо насупился и поджал губы.

— Зараза... — Киллиан поднял на Бенедикта взгляд, полный печальной иронии. — Вы меня добили. Ренард Цирон — ваш учитель?

— Сойдись ты с ним в поединке, у тебя бы скептицизма поубавилось, — заверил Бенедикт.

— Если попаду в вашу команду, он ведь будет меня ненавидеть, — невесело усмехнулся Киллиан.

— Первое время, возможно, — не стал спорить Бенедикт. — Но, может, у меня получится хотя бы научить тебя давать достойный отпор за время, пока мы с тобой путешествуем. Надежда, во всяком случае, есть. Отдохнул? Давай заново?

— Никак не возьму в толк, почему вы со мной возитесь. Я ведь ходячая проблема с того самого момента, как мы с вами пересеклись.

— Можешь считать, что тебе повезло, — отмахнулся Бенедикт. — А теперь стань наизготовку и атакуй. Будем учиться медленно, я покажу тебе, где ошибки.

Киллиан согласился и перехватил меч поудобнее.

Бенедикт улыбнулся. Он так и не нашел нужных слов, чтобы ответить на вопрос юноши. Но он знал, что, если бы у него был сын, он был бы с этим молодым человеком примерно одного возраста...