Нити Данталли

Солнце лениво выползало из-за горизонта, освещая выстроенный помост с политыми маслом дровами под позорным столбом. Приговоренного еще не привели, однако жрецы Красного Культа — все как один мрачные и сосредоточенные — уже дежурили на главной площади Олсада, указывая подтягивающимся зевакам, на каком расстоянии от помоста те могут находиться. Люди выполняли указания без вопросов. Медлительные и слегка растерянные, они будто не понимали, зачем явились на главную площадь на рассвете и на что собираются смотреть. 

Команды жрецов звучали нервно и отрывисто, на лице каждого читалось волнение. Они не знали, чем для Олсада обернется сегодняшний день. Удастся ли контролировать поведение толпы? Выйдет ли избежать бунта? Сожжение пособников данталли на Арреде слыло спорным мероприятием, и далеко не все считали его справедливым. Случалось, что возмущенную толпу приходилось удерживать силами городской стражи и дружины. Как грядущую казнь примут в Олсаде, никто не знал. Шансов на поддержку жителей было бы больше, выступай перед ними Бенедикт Колер. Но он передоверил речь молодому и неопытному юнцу, в чей дар убеждения мало кто верил. 

Толпа тем временем росла, гомон голосов становился громче. Люди, ежась от осенней утренней прохладцы, понемногу смелели и начинали обсуждать предстоящее событие. Пока никто не выражал громкого неприятия, но это не обнадеживало жрецов — они догадывались, что все может измениться, когда приговоренного возведут на помост.

Ганса Меррокеля привели через четверть часа. Его конвоирами были жрец Леон, будущий оратор Киллиан Харт и вся боевая группа Колера. Трактирщика вымыли и переодели, но это не умалило его мученического вида. Скованный цепями, он шагал медленно, не поднимая головы, и тихо хныкал. Лицо искажалось мучительной гримасой едва ли не от каждого шага. Изможденность не придала его телу хрупкости, а лишь добавила грузности. Следы побоев недвусмысленно рассказывали историю состоявшегося накануне допроса.

Жрецы, дежурившие у помоста, глядели на приговоренного с ужасом. Они решили, что толпа растерзает их всех, стоит Гансу Меррокелю предстать перед ними у позорного столба. 

Конвоиры держались совсем иначе, на их лицах застыла печать торжественности. Напряженным, как натянутая тетива лука, выглядел только Киллиан Харт.

В нескольких шагах от помоста Иммар Алистер и Ренард Цирон остановились. Они замерли одновременно и встали столбами с одинаково заведенными за спины руками. На их лицах не читалось ни единого следа неуверенности, для них подобное действо за годы службы у Колера стало обыденностью.

Ганса Меррокеля возвели на помост, и по толпе пролетел призрачный вздох ужаса. Отдельными выстрелами звучали чьи-то неразборчивые возмущения. Они наверняка усилились бы, взмолись приговоренный о пощаде, но он молчал.

Дежурные жрецы приготовились к худшему. Те, что стояли ближе всего к толпе, невольно сжали кулаки в ожидании драки.

Бенедикт снял один из браслетов с рук Ганса и, обвязав цепь вокруг столба, вновь закрепил кандалы. Затем то же самое сделал с ногами. Он двигался непростительно неспешно, множа напряжение, звеневшее над толпой. Ему оставалось лишь издевательски насвистеть незатейливый мотивчик, который раскалил бы воздух добела. Ганс Меррокель не шелохнулся и не выказал сопротивления, пока его приковывали к столбу. Он лишь тихо всхлипнул и поджал дрожащие губы.

Первые ряды зрителей зашептались, в них зародилось настораживающее волнение.

Бенедикт выждал пару мгновений, а затем подошел к краю помоста и приподнял руку. Стой на его месте кто угодно другой, толпа могла бы проигнорировать жест и возмутиться пуще прежнего. Но от Бенедикта Колера исходила поразительная тихая властность, доступная не каждому королю. Глядя на него, толпа тут же смолкла.

— Жители Олсада! Приветствую вас в этот знаменательный день! — торжественно обратился он, окруженный безропотной тишиной повиновения. — Многие из вас уже знают, кто я такой. И все же позвольте представиться: мое имя Бенедикт Колер. — Знаменитый палач подождал, пока по рядам жителей Олсада пройдутся восклицания о Ста Кострах Анкорды, и продолжил, соединив подушечки пальцев: — Пусть мое имя знакомо большинству жителей материка, в вашем городе я чужак. И, поверьте, я явился в Олсад не для того, чтобы устроить кровопролитие. Сюда меня привел священный долг жреца, и все, зависящее от меня, я выполнил. Приговор, во имя исполнения которого мы собрались здесь, не должен оглашать чужак. Его должен огласить тот, кто жил с вами бок о бок, чьему мнению вы доверитесь больше, чем моей мрачной славе. — Он повернулся к ожидавшему на дальнем краю помоста Киллиану. — Засим предоставляю слово жрецу Харту!

Не говоря больше ничего и оставляя толпу в напряженном молчании, Бенедикт сошел с помоста и отдалился от него, увлекая за собой Урбена Леона. 

Киллиан вышел вперед. Он был бледен, как известка, будто собирался зачитать собственный приговор. Ганс Меррокель проводил его мокрыми от слез глазами, но Киллиан не удостоил его вниманием. Он тихо прочистил горло, надеясь, что голос не подведет его.

— Жители Олсада! — невольно копируя манеру Бенедикта, заговорил он и указал на приговоренного, небрежно махнув рукой в его сторону. — Все вы знаете этого человека. Ганс Меррокель, хозяин трактира «Серое Ухо». Я не стану приписывать ему проступков, которые очернили бы его в ваших глазах. Скажу больше: Ганс Меррокель ничего не сделал, и именно в этом заключается его преступление.

Дежурные жрецы вжали головы в плечи, кто-то не удержался от тихого стона, посчитав речь Киллиана провальной. Из толпы прилетела пара неразборчивых возмущенных возгласов.

— Он сознательно укрыл в своем трактире данталли и не счел нужным сообщить об этом, в результате чего погибло пятнадцать жрецов Красного Культа! Этот данталли убил их, и многие из вас были тому свидетелями.

И снова: ропот, ворчание, недоверчивые возмущения. Киллиан продолжал:

— Это зрелище проняло бы кого угодно, но Ганс оказался крепче. Он и тогда не счел нужным явиться в Культ, а предпринял попытку к бегству из города, сознавая весь ужас своего бездействия. Из-за молчания этого человека мы упустили опаснейшего преступника, а семьи погибших жрецов лишились кормильцев. По окончании допроса Ганс Меррокель был приговорен к смертной казни через сожжение как пособник данталли, и приговор нынче будет приведен в исполнение.

В этот момент толпа должна была возмутиться, но погрузилась в растерянную задумчивость. Взгляды выискивали членов семей погибших, внимание переключилось на них, зазвучали неловкие слова соболезнований.

Киллиан мельком посмотрел на Бенедикта, пытаясь понять, хорошо ли выступил. Тот ободряюще кивнул, на лице появилась легкая улыбка. Разочарованным или испуганным он не выглядел, и это было хорошим знаком. Оставалось последнее и самое сложное — исполнить приговор. Как вдруг...

— Киллиан!

За спиной раздался надтреснутый голос приговоренного, и первые ряды зрителей тут же обратились к нему. За ними, напрягая слух, начали подтягиваться и остальные. Пока Ганс не решался на последнее слово, в глазах толпы он признавал вину, но теперь, когда он захотел высказаться, к нему вспыхнул живой интерес.

Киллиан не позволил себе полностью отвернуться от зрителей, но все же чуть повернул голову в сторону приговоренного.

— Ты ведь знаешь меня! — Ганс с трудом повышал голос, обращаясь не только к своему палачу, но и к зрителям. — Ты не раз захаживал в мой трактир! Ты не можешь верить в зверство, которое со мной хотят сотворить!

Толпа ахнула и зашепталась. В ее рядах началось нехорошее шевеление.

— Твоя вина доказана, Ганс, — строго сказал Киллиан и тут же понял, что совершил тактическую ошибку. Спор с приговоренным на глазах толпы будет расценен как признак неуверенности обвинителей. Киллиан с огромным трудом удержался и не посмотрел на Бенедикта в поисках поддержки. 

— Я знаю, что меня не пощадят, — обреченно простонал Ганс. Он поднял глаза к небу, чем вызвал сочувственный ропот толпы. — И знаю, что ты станешь моим палачом. Ты обязан подчиниться приказу. Но не лги обо мне, Киллиан! Я жил и умираю честным человеком! Ты знаешь меня, ты не можешь думать иначе!

Из толпы посыпались упреки.

— Вы убьете невиновного!

— Какой ужас!

— Отпустите его!

— Нельзя казнить честного человека!

— Произвол! Мясники! Изуверы!

Урбен Леон, державшийся рядом с Колером, разволновался и подался вперед. Бенедикт насильно удержал его, предупреждая: не надо, вы сделаете хуже.

Киллиан собрался с силами и сжал кулаки.

— Я что-то не помню, — его голос с каждым словом набирал силу, — чтобы тебе давали слово, Ганс!

Толпа вдруг притихла, увидев, как палач уверенной поступью направляется к приговоренному. Киллиан замер у столба, продолжая стоять в пол-оборота к зрителям. От него исходила презрительная снисходительность, какую ученый муж может испытывать к беспросветным глупцам.

— Честный человек, говоришь? — Киллиан специально заговорил чуть тише. Толпа смолкла, ловя каждое его слово. — Просто жертва изуверов и мясников, промолчавшая без умысла? Таким, ты думаешь, я тебя считаю? — Он с горькой усмешкой повернулся к зрителям. — Хотите знать, кем я его считал, когда смотрел на вспоротое горло Дарбера Ваймса?

Кто-то ахнул, послышался отчетливый женский всхлип, и Киллиан понял, что нащупал верный путь к душе толпы, которая в этот момент была единой на всех.

— Я считал тебя убийцей, Ганс. Вот тебе правда, которой ты так жаждал. А еще я думал, что могу оказаться на месте Дарбера. Стать трупом. Из-за таких, как ты! — Он сделал шаг прочь от столба, показав на приговоренного пальцем на вытянутой руке. Это произвело нужное впечатление, родив в толпе пораженный вздох. Киллиан с напором продолжил: — Мои братья погибли, а я смотрел на их мертвые тела с ужасными ранами и мучился вопросом, как ты мог промолчать! Укрыть монстра! — В голосе Киллиана зазвучали страдальческие нотки, запечатлевшие недавнее потрясение. — А ты знал (будь ты проклят), знал, что творишь, ведь ты сбежал! Разве честные люди, невиновные люди — бегут, Ганс?

— Киллиан... — покачал головой трактирщик. 

— Хочешь сказать об отсутствии у себя умысла? Вот им это скажи! — Киллиан указал в сторону светловолосой женщины с раскрасневшимся от слез лицом, держащей на руках маленького ребенка. — Скажи это семье Дарбера Ваймса, смелее! Скажи, что дочь не увидит своего отца, потому что ты промолчал без умысла!

— Чудовище! — отчаянно выкрикнула женщина, и ребенок на ее руках заплакал. — Это не данталли, а ты убил моего мужа! Ты должен был сказать!!! Его бы спасли!

— Без умысла ты укрыл в своем трактире монстра! — продолжил Харт почти нараспев, сочувственно кивая вдове Ваймса. — Раненого, между прочим! К нему можно было без труда подступиться! Ты без умысла позволил ему восстановить силы и устроить эту бойню!

— Я... я не знал, — пролепетал Ганс, но теперь его оправдательная речь уже не представляла прежнего интереса. Толпа разразилась возгласами, передававшими совсем другие настроения.

— Трус!

— Преступник!

— Ненавижу тебя!

Киллиан поднял руку, копируя манеру Бенедикта. Пусть не сразу, но толпа послушалась его. Киллиан вновь обратился к Гансу, на этот раз назидательным тоном учителя:

— Когда имеешь дело с данталли, нужно выбрать сторону. И ты, Ганс, ее выбрал. Ты решил помочь демону, а за это в нынешние времена казнят. Казнят так показательно, чтобы каждый, — он обвел рукой площадь, — десять раз подумал, впускать ли в свой дом данталли. И, если впустил, готов был расплатиться за это решение сполна. Несите факел!  

На этот раз никто не стал протестовать. Толпе было плевать на причитания Ганса, она поменяла свое настроение и требовала крови. На помост под ее крики и рокот поднялся Иммар с зажженным факелом в руках. Он протянул его Киллиану и замер. Замерла и толпа, ожидая финального действа.

Дыхание Киллиана стало частым и рваным, правая рука непроизвольно дернулась и отозвалась несуществующей, давно забытой горячей болью. Он знал, что если вытянет ее навстречу факелу, то не сможет его удержать.

— Харт, — шепнул Иммар.

Киллиан сглотнул и вытянул левую руку. Она дрогнула, но все же не подвела.

Иммар сошел с помоста, оставив палача наедине с приговоренным. Спустившись, он перемолвился парой слов с Бенедиктом, но Киллиан не мог слышать, о чем он говорит. На негнущихся ногах, обхватив древко факела обеими руками, он направился к позорному столбу.

— Киллиан, пожалуйста... — прошептал Ганс.

Его слова заглушили кровожадные крики толпы. Для Киллиана их призывы и собственный грохочущий в ушах пульс слились в единый марш, с каждым мгновением набирающий громкость. Киллиан и сам яростно вскрикнул, касаясь пламенем дров. Облитые маслом, те вспыхнули и занялись почти мгновенно. Пламя хищно перекинулось на одежду приговоренного, из горла которого вылетел жалобный беспомощный крик. 

Киллиан отшатнулся и остолбенел. Он понимал, что нужно уйти, но ноги не слушались его и будто приросли к помосту. Чужой костер приковал его и не собирался отпускать.

Ганс до крови впился зубами в нижнюю губу и жалобно замычал, стараясь отодвинуться или сбросить с себя пламя. Настоящей боли еще не было — это Киллиан знал не понаслышке. Боль придет, когда хищные языки огня коснутся кожи, а одежда перестанет служить преградой.

Правое плечо заболело сильнее, Киллиану захотелось коснуться его, чтоб успокоить давно забытую призрачную боль, но тело не слушалось. Все, что он мог делать, это стоять и смотреть на казнь под неразборчивый гомон толпы. Время превратилось в тягучую патоку. Прошло несколько мгновений, показавшихся Киллиану часами. Вонь сгорающих ниток ударила в нос, сопровождаемая страшным, нечеловеческим воплем. Поднявшийся ветер начал разносить повсюду запах горелой плоти. Создавалось впечатление, что поблизости жарят свинину, завернутую в грязную тряпку.

Кто-то из людей на площади упал в обморок.

Одежда Ганса превратилась в пылающий факел. Он выл и извивался, то широко раскрывая обезумевшие глаза, то закрывая их в попытке защитить от дыма и жара. Вновь подул ветер, и воздух наполнился отвратительной вонью: пламя хищно набросилось на брови, ресницы и редкие волосы Ганса. Тот забился сильнее и вновь завопил. При следующем вдохе крик сорвался на хриплый кашель, а затем и вовсе смолк: жар опалил голосовые связки. Рот Ганса Меррокеля раскрылся, исторгнув жуткий, едва слышный хрип. Глаза налились кровью, и вот-вот должны были сдаться огню, не выдержав жара. А ведь некоторое время Ганс еще будет жить — ослепший, дергающийся в муках кусок обожженного мяса, способный лишь едва слышно выть опаленными связками. Ветер будет продолжать разносить по городу вонь еще несколько часов...

— Жрец Харт! — послышалось откуда-то.

Киллиан растерянно поднял взгляд и снова наткнулся на Ганса. Желудок запротестовал зрелищу и пожелал вывернуться наизнанку. Киллиан сдавленно застонал, пытаясь заставить себя сдвинуться с места.

— Жрец Харт! — прозвучало снова. На этот раз Киллиан распознал голос Бенедикта Колера. Тот поднялся на помост и забрал факел. Киллиан и забыл, что с силой сжимает его обеими руками. — Тебе давно пора спуститься.

Бенедикт повлек Киллиана прочь с помоста, и замершее тело подчинилось его воле. Ноги преодолели ступени и оказались на камнях площади. Бенедикт передал факел подоспевшему Иммару и повел Киллиана дальше.

— Ренард, Иммар, проследите здесь за всем, — сказал он напоследок.

Несколько минут они шли молча. Киллиан не разбирал дороги и ничего не говорил. Левая рука легла на правое плечо, походка стала хромой на правую ногу.

— Киллиан, — мягко окликнул его Бенедикт.

Реакции не последовало. Невидящий взгляд Киллиана был устремлен вдаль, по щекам сбежало два ручейка слез.

— Киллиан! — позвал Бенедикт, обогнав его и став напротив. — Слушай меня внимательно. Это не твой костер. Не твое пламя, ты понимаешь? Вдохни глубоко, пожалуйста.  

Киллиан по-прежнему дышал коротко и редко, то ли не слушая слов Бенедикта, то ли не слыша их. Колер поморщился и положил ему руку на левое плечо: беспокоить правое он не решился.

— Посмотри на меня! — приказал он. Киллиан рассеянно посмотрел на него, несколько раз моргнул и задрожал. — Вот, так уже лучше. Теперь отпусти плечо, — кивнул Бенедикт.

Наткнувшись на непонимающий взгляд, он сам осторожно отнял левую руку от старого ожога, который действительно пылал жаром под одеждой.

— Вот так. Опусти руку. Продолжай смотреть на меня. Твое плечо в порядке, слышишь? Оно не болит, — продолжал он. — Сделай медленный глубокий вдох. Давай.

Киллиан кивнул и вздохнул. Лицо приняло предупреждающе зеленоватый оттенок. Он отвернулся, и его стошнило прямо на дорогу.

— Ничего, — одобряюще сказал Колер, дождавшись, пока Киллиан выпрямится и посмотрит на него. — Ты молодец. Все хорошо. Теперь... знаю, тебе не хочется, но ты должен поговорить со мной. Не о казни, не о воспоминаниях. Просто скажи что-нибудь. Что угодно. Хоть бы и о погоде.

Киллиан прерывисто вздохнул, покачнувшись.

— Я... — с трудом выдавил он, — я... кажется, на ногах не держусь.

Стоило ему произнести эти слова, как ноги и впрямь предательски подкосились. Бенедикт среагировал мгновенно и поддержал его под руки.

— Ничего, — улыбнулся он. — Это ничего. Я держу. Главное, ты вырвался. В какой-то момент мне показалось, что ты больше не заговоришь.

— Простите, — проскрипел Киллиан, восстанавливая равновесие. — Не думал, что придется со мной нянчиться. Я... не справился, верно?

— Ты идиот, — нервно рассмеялся Колер. — Идти сможешь?

— Думаю, смогу, — неуверенно ответил Киллиан.

— Вот и отлично. Пройдемся. Потом начнем собираться в Крон. Нужно найти тебе нормальное дорожное одеяние, в этой рясе ты далеко не уедешь.