Зов неприятностей «3»
Задумываемся ли мы хотя бы иногда обо всех тех телах, что скрывает земля?
Настал праздник поминовения усопших.
Серый, дымчатый вечер вступал в рамки своей заурядности.
На кладбище, в конце переулка, было восхитительно светло. Огромная траурная толпа скопилась там; в воздухе витал тягучий, горький запах незавершенной скорби.
Ноябрь всегда приносил нечто неожиданное, пускай и готовившееся заблаговременно.
Но даже будучи такое знаменательное событие, Эдвард не соблаговолил присоединиться к своей семье, дабы отслужить панихиду по старшему их лакею Лукасу (немногим ранее вынуждено покинувшим их дом и чью жизнь унесла злополучная война).
У нашего юного друга были дела поважнее.
В шесть утра того же дня раздался телефонный звонок.
Дом спал, и, чтобы не позволить никому пробудиться столь преждевременно, Эдвард вскочил с кровати первым, нырнув в открытый проём, проскользил по кафелю, подхватив телефонную трубку и вскинул к уголку ока — всё одним плавным движением (на минуту даже возгордившись — как здорово, что ежедневные тренировки координации не проходят даром!), и, стараясь чтобы голос не звучал спросонья, тихо произнёс: «Алло?»…
Его, к немалому удивлению, опознали сразу. На той стороне знакомый женский голос (принадлежащий нянюшке прекапризного принца, звавшаяся, кажется, Исиль или Писи? Имя запамятовал, простите это ему — включая и данные скобки) сообщил: «Мой воспитанник, месье Унлоу, желает сегодня свидеться с вами», и, как тому приличествует, последовали уточнения относительно места встречи, несколько якобы стесняющих вопросов:
«А точно ли не составит труда?»; «Придётся ли отменить несколько прельщающих его вечерних планов?», и вот, — с гулким стуком опустилась трубка, и вместе с ней сердце, на дне поразившись иглой замешательства.
/Злой ли рок судьбы?.. Bon sang, bien sûr!/
* * *
Эдвард Федерико Стэнхоуп был младше, но крепче и крупнее Хайда Унлоу.
Впрочем, весьма вероятно, что за эти пять, нет, позвольте, более шести месяцев, – он подрос, кто знает, – будет известно уже через пятьдесят минут и десять секунд, пятьдесят минут и девять секунд, пятьдесят минут и-…
/Мне не помешало бы поторопиться./
Эдвард покинул их предприимчивое поприще, Хайд остался, возглавив его, – и оба их решения были приняты во взбалмошной спешке.
Доблестный наш заступник, уже давно воспринявший своё отношение к Дарнеллу Ли в ином ключе, ни о чём, кроме как о нём, жантильном своём дружочке, помышлять не мог, и боялся сквозняков подозрения; поведав он правду, это не могло привести ни к чему иному, кроме курьеза, абсурда и глупости.
/Начать объясняться, может, обняться?.. Пожалуй, в этом нет насущной надобности. Ограничимся ли рукопожатием? О, сколь стремителен поток времени, унёсший нас столь далеко друг от друга! Нет, всё не то. Надлежит взять себя в руки. Прочь, прочь эти сентиментальные излишества — удел слабого пола./
У Хайда был знакомый, у которого водился знакомый, у которого, в свою очередь, имелся несказанно близкий знакомый, который, как оказалось, вёл весьма амурный образ жизни и, в какой-то момент, совершенно случайно оказался любовником его матери.
/Le monde est un coffre à chapeaux, comme on dit.../
Весь этот полугодовой интервал они не сносились друг с другом; Эдвард ничего не знал о Хайде, равно как и тот о нём.
Лишь единожды имя Квадрата просквозило в серой, как дымовая завеса, газете «Рациональные Мысли», привычно просмотренной Ромбом в муниципальной библиотеке:
«И поскольку, — писал Хайд, — главной предпосылкой индустриализации является укрепление социалистических элементов в нашей экономической системе в целом, фундаментальный сдвиг на Востоке выдвигается в качестве одной из наиболее важных и неотложных текущих задач и...»
Указательный палец взрывал страницы, глаз мчался по строкам, Эдвард читал и только отмигивался, - так был изумлен наглости этого субъекта, ведь прекрасно помнил, как сам рассуждал об этом с ним.
Теперь же его мысли, некогда, как полагалось, невзначай воспроизведённые вслух в компании "надёжного соратника" (и даже не до конца понятые, так что потребовалось долгое и нудное объяснение), были напечатаны под чужим именем, опубликованы журналистом проспонсированным с помощью чужих секущих, и не имело смысла доказывать, что Хайд присвоил, пускай и небольшую, но чужую славу, так как неспособному вызвать почтение четырёхугольнику (из-за значительного наклона и вытянутости, как вам уже известно о недуге его) никто бы не поверил и Эдвард был бы вынужден рано или поздно замолчать, потому даже не счёл нужным начинать.
Младший Унлоу, закончивший лицей Святого Евклида с простительным опозданием (никак не давался сердяге реферат о криволинейных течениях в их обнажённой литературе), теперь мечтал попытать счастья в других частях плоского света.
Дела же Эдварда обстояли по-прежнему по-детски, но до всего подобного его отделяло лишь пару лет, и в отличие от Хайда, он никак не мог решить, от чего будет получать радость, где познает это счастье: «работающего на благо обществу», — став юристом, согласно завету плаката на стене с изображением его кумира, или занявшись типографией, как предлагал господин Фукс.
К слову, этот давний знакомый его отца, Декагон, — Маджманет Фукс, — с женой и двумя дочерьми (и сколько докучливого внимания доставалось четырёхугольному юнцу от младших особ этой респектабельнейшей семьи!) собирались навестить их как раз этим вечером.
Гости к тому же обещали позаботиться о напитках, и Эдвард знал, скорее всего, это будет нечто из разряда «градус значительно превышает норму», и предвкушал с нетерпением невинную, подростковую шалость: наглый указательный пальчик на мгновение окунутый в бокал сидящего поблизости взрослого, успешно отвлекаемого разговорами, и после жадно обсосанный под столом.
Но, как только нашему герою было сделано конспиративное и невероятное сообщение о желании Хайда повидаться с ним, то он поспешил отложить свои пьяные удовольствия.
Передал через нового дворецкого: «Непредвиденное дело». Потребовал сообщить родителям к их возвращению.
Пускай и знал: разговор с месье Унлоу (и когда, черт возьми, он успел статься месье?) тет-а-тет будет крайне мучительным, но ещё хуже, если он откажется прийти.
/Но что, если тревоги мои напрасны?/
Теперь, около семи вечера, он похаживал по своей богато отделанной, чудесной комнатке, сталкиваясь то со столом, то с белыми баррикадами кровати — растревоженный, но аккуратный и элегантный, ранний джентльмен пятнадцати лет, в чёрном костюме с лоском, в отложном воротнике (впрочем, слишком для него широком).
Даже надел гетры, чтобы скрыть едва заметные дырочки на носках.
И вот, уже кончал прихорашиваться перед зеркалом, в последний раз поправил галстук и одёрнул плащ.
/О чём мне стоит поговорить с ним? Должен ли я как бы вскользь поведать о своих делах? Может, в шутку пожаловаться на невыносимую, удушающую бедность сегодняшнего дня?.. Снова начать притворяться человеком широких взглядов, стоящим вне общей злобы, понимающим... Что именно? Что я мог бы предпочесть богатству своей семьи, чистоте — деятельную нищету? С чего бы, собственно?.. Или, напротив, нападать, спорить?.. Oh, quelle bêtise, вряд ли когда-либо позволю себе подобную дерзость по отношению к нему.../
Он вообразил Хайда Унлоу, его небольшие физические габариты, громоздкие сапоги, дождевик, лужи в саду, начало революции…
Никогда они особенно не были дружны, — ещё в школе-интернате у каждого были свои товарищи и учителя.
Позапрошлым летом случился у Хайда довольно неказистый роман с дочерью губернатора.
Сердитые крики ненадёжной охраны, прелестный, растрёпанный Отрезок Прямой с по-кошачьи вытянутым глазиком, бегущий по аллее, и вот, «surprise!», — вблизи всевластной, скандальный звон разбитого стекла.
«Не стоило того…» — говорил позже Чарльз, вынимая из обратной стороны Хайда керамические осколки. — «Красавица уже суждена другому, из числа друзей её отца. К тому же, она тебя намного старше…»
«Тебе ли докучать мне с наставлениями, планирующий упокоиться нераспустившимся цветком? Лучше помалкивай и смотри внимательнее, чтобы не пропустить ни единого. Сраного. Кусочка!» — шипел пострадавший.
/Oui, sans équivoque… Jusqu'à présent, je n'ai jamais vu une créature plus sans scrupules que lui…/
Однажды, пронаблюдав за ребятами постарше, восторженно зрительно воспринял, как те заплывают за буйки, решил последовать их примеру, но плавал плохо и чуть не утонул.
/Ah, comme les navires en papier sont parfois présomptueux.../
Вот наиболее яркие воспоминания о нём, — не Круги весть какие.
Эдварду Стэнхоупу казалось, что он помнил его живо, подробно, но подумав... получилось так скудно, – обманчивый фасад, дутые предприятия памяти.
И всё-таки – когда-то преданный сторонник.
/Хм-м… Может, найдётся что-нибудь ещё?../
Унлоу всегда много ел. Был аккуратен.
/Нет-нет, нечто значительнее…/
Как-то раз вечерком, будучи у них в гостях, попивал чай, но забыл преобразить око в пасть, сильно обжёг сетчатку, долго плакал, боялся ослепнуть.
Случилось это давно, когда были они ещё совсем детьми.
/Да уж.../
Пробило шесть часов.
Гости удовлетворяюще запаздывали.
Эдвард, отодвинув шторы, заглянул в арку.
Рама была отворена, и в бархатной бездне улицы виднелся угол заброшенной оперы, белое предплечье каменного Ориуса — величественной Окружности, предыдущего их властителя, выделяющееся на фоне общей черноты данного времени суток, и ряд огоньков по туманному фасаду, наискось уходившему в сумрак. Там, далеко, на полукруглых слоях освещенных улочек виднелись, вытекая из яркой проймы ворот, мелкие, тёмные силуэты, и скользили, блестя гладкими дверцами карет. И только когда кончился разъезд, и отдалился мерный стук копыт, Ромбик решил двинуться в путь.
Выйдя из дома, неожиданно почувствовал, как тягостно на душе, а когда оказался в переулке, в вершине загудело, а в углах затянуло, как от предчувствия скорого досадного события.
Свернув на бульвар, замедлил шаг.
Прекрасно знал, что просто тянет время, так же как тянул с выходом из дома...
Площадь. Каменный всадник. Серый туман городского сада, но ступать туда в одиночку – равносильно самоубитию: теперь там ошивались банды, сравнимые с той, что имелась и у нашего отступника; потому решил срезать через нутро нескольких разломанных зданий, что далось ему без особого труда, поскольку в этом своём возрасте он был небольшого размера и тонок как осиновый лист.
В результате очутился на пересечении трёх чрезвычайно длинных улиц...
Из сада пожилой пары Пентагон, – Хейза и Беллы Тексидор, – переливался аромат дрока, роз и только что подстриженных кустов бирючины.
Внезапно вспомнилось Эдварду как накануне Дарнелл Ли упросил заглянуть к тем в гости.
И как долго эти старики не желали впускать его: «наглого малолетнего негодяя, частенько — со своими не менее наглыми приятелями — срезавшего дорогу через их сад и при этом затаптывавшего молодые побеги!».
Наш герой был вынужден извиниться (уж слишком угрожающе поблёскивала блинница в руках престарелой Линии, с которой она встретила их у порога), пообещал не поступать так впредь, и к счастью был прощен; миссис Тексидор, как оказалось, добрейшая душа, даже предложила ему угоститься прозрачными гранулами орехового сиропа, обвитыми дымкой тимьянового эфира (вонь резкая, вкус странный, но это, признайте, нисколь не отменяет очарования её поступка!)…
Тем временем Стэнхоуп ступал дальше, минуя дом за домом.
Как хорош был земляной, влажный, слегка фиалковый запах вялых листьев, покрывавших панель, по которой он прогуливался с Дарнеллом на предыдущей неделе.
Был пасмурный, прелестный, тускловато-белый денёк, и, посреди зольной мостовой, в небольшой лужице, как на плохо промытой фотографии, отражались ветви деревьев.
Меж серых пятиугольных особняков неподвижно и мягко прекращали регенерацию деревья, а перед домом его пассии увядал тополь, и шестиугольные листья приобрели цвет прозрачного винограда.
Вероятно, туман сбил его с толку, ибо он обнаружил, что забрёл гораздо дальше, чем предполагал.
Решил возвратиться, но по иному пути.
За решеткой парка мелькали стволы секвой — иная в плотном чехле плюща — и Эдвард однажды сказал Дарнеллу, что в их городе не водится этой «удушающей дряни», а тот описал в своём старом блокнотике, что бронзовый оттенок их мелкой листвы напоминает ему пятна нежной ржавчины на выглаженном белье...
То и дело срывались листья, летя по диагонали через улицу, как лоскутки оберточной бумаги.
Ли тогда старался поймать их на лету сачком для насекомых, который так полюбился им, что вскоре заслужил прозвище: «сентиментальный маньяк», поскольку нередко насекомые нечаянно придавливались им и, следовательно, погибали под тяжестью металлического кольца. Они отыскали его близ груды кирпичей там, где располагались взорванные вереницы зданий.
Поодаль, из-под колёс рабочей повозки поднимался куцый дымок пепла, опадал, таял на влажной земле, а отдыхавший каменщик, Равнобедренный Треугольник солидных лет, уперев руки в свои равные при основании углы, наблюдал за парой не знающих забот поздних подростков, кружащихся вместе с сачком в поднятых лапках.
Дельтоид и Ромб скакали, верещали, и, совершенно определенно, оба были в удивительном восторге!
Второй, вскоре заметивший на себе чужой заинтересованный взгляд, сгорбился, отстал от первого, зашагав следом, — но момент не был окончательно испорчен, Эдварду по-прежнему казалось, что вот так, как пахнут вялые листья, пахнет само счастье…
/О, сколь же страстно желаю я перенестись в те безвозвратные дни, чтобы пережить их вновь, словно в первый раз, с той же незамутнённой ясностью восприятия и глубиной первозданных ощущений!../
Но совершенно внезапно… мысли его померкли, осели где-то на дне сознания; холодок таинственной анестезии пронзил четырехугольное тельце.
Двое патрульных, устрашающей остроты Равнобедренные, уверенно рассекали воздух, направляясь в его сторону.
Они не спешили, покамест не видя нарушителя, забрёдшего ни туда и не в подходящее время, но с неумолимостью отрезали ему единственный достойный путь к отступлению.
До Стэнхоупа теперь отчетливо доносилось чудовищное жужжание издаваемое ими при движении.
Смертельная опасность ещё никогда не подступала так близко.
Он было ринулся прочь, но вдруг почувствовал оголённость угла над бровью. Ощупал пустоту.
Обернулся – с надеждой взглянул на него упавший на дорогу отцовский цилиндр.
Юноша тут же подскочил к нему, схватил с земли, крепко прижав к себе дорогой сердцу стильный аксессуар.
Тогда-то раздались возгласы: «Эй! Э-ге-гей!» — «Сюда! Сюда! Я кого-то вижу, там, вдали!».
/Заметили…/
И гнали, как гончие лисёнка, и петляя подобно ему, юноша убегал по ночным улицам.
Иногда крики опасно приближались, а затем, казалось, что они теряли след, и тогда Эдвард слышал их перекликивания, переругивания, обмены советами.
Стены с ободранными плакатами, слепые фасады разрушенных зданий, заброшенные фабрики мелькали мимо в ритме сновидения.
Не разбирая дороги, он мчался сломя вершину в лабиринте враждебных улиц, больше всего боясь забежать в тупик.
И вдруг — о нежданное спасение! — темное пространство под крышей — в которое вжался мигом, по возможности приглушив сияние корпуса, выражающего животный страх.
Шаги приблизились неимоверно, луч фонаря пронёсся по низу — по туфелькам загнанного в ловушку зверька.
Перед ним представали: злоба, лицемерие, грубость, общество — где правят иллюзии и предрассудки, юность господствует над мудрой старостью, а судьбы определяют те, кто давно уже утратил право называться людьми.
Позади него: доколе верная тьма, рискующая самим своим существом, так что в любой момент её горазды пронзить кинжалом света и изничтожить.
Ему казалось, что это мгновение не кончится, когда один из армейцев, уже удаляясь, гаркнул:
— Упустили... Вот чёрт! — взмахнул рукой, словно собираясь разрубить воздух, но вместо этого с размаху швырнул фуражку на пыльный булыжник мостовой. Его глаз, перекошенный гневом, на миг стал почти комичным, будто вырезанным из глянцевого журнала с гротескной иллюстрацией. — Клянусь, пусть только попадётся – порублю на порционные куски и скормлю майору!
Второй, стоящий рядом и наблюдающий за этим импровизированным спектаклем с лукавой снисходительностью, приподнял густую, кустистую бровь и склонился за фуражкой напарника.
— Не стоит так досадовать, Даги, — произносит он с ленивым, почти мурлыкающим акцентом, возвращая вершинный убор тому. — Ночь завершится не скоро, так что у нас ещё уйма времени найти кого-нибудь, кто мечтает провести остаток её в уютных застенках.
Дуглас, успокаиваясь так же стремительно, как и вспыхнул, схватил фуражку, дохнул на её блестящую эмблему, протёр манжетой мундира и, водрузив обратно на свой острейший угол, заявил, всё ещё слегка хмурясь:
— Верно, Селли. Но подумай сам: странный выбор маршрута для такого
крошечного образчика отменного мясца. В наших краях имеются места, коих, будь разум здрав, надлежало бы остерегаться пуще самого́ синего огня.
Селигман согласно моргает, напуская на себя вид умудрённого существа (что, признаться, даётся ему с трудом):
— Например, тех мест, зловещая атмосфера которых способна сподвигнуть на злодеяния даже самых благоразумных существ…
— Скажем, таких, как мы с тобой! — шутливо добавляет Дуглас, резко и коротко хохотнув.
Его смех напомнил маленькому Ромбу звук, который издает крыса, прогрызая лаз в стене.
Голоса замолкли на мгновение, словно их хозяева задумались о неслучайной правоте сказанного, но вскоре шаги, шурша по грязным лужам, продолжили путь прочь.
— Как думаешь, что подадут сегодня на обед? — нарушил тишину Дуглас, вскинув взгляд к мутной дали.
— Да могут что — небось та же дрянь, как и всегда, — отозвался Селигман.
— Дрянь дряни рознь. Вчера было просто невозможно взять в рот, но иной раз кормят сносно...
— Ох, ты ни за что не сказал бы так, если хоть единожды продегустировал яство моей матушки!
Дуглас едва заметно пожал плечами и, засунув руки в карманы, вымолвил:
— Я никогда не пробовал домашней стряпни. У меня и матери-то не было. Так что я всю жизнь ничем, кроме отходов, не питался. На здешней работке такого добра вдоволь, а иной раз и недурно по вкусу.
Его голос звучал ровно, но в этой безмятежности скрывалась тень старой, вымученной насмешки — той, что рождается только в душе, давно примирившейся с неизбежностью собственной судьбы.
Селигман, поколебавшись, протянул что-то несуразное, чтобы снова разогреть разговор, но шаги их уже звучали тише — будто не они шли дальше, а ночь, отступая, закрывала за ними дорогу.
Эдварду почудилось, что прошла вечность, прежде чем он превозмог страх, парализовавший его, точно в кошмарном сне, отыскав в себе силы двинуться дальше, к месту, до которого оставались считанные минуты…
* * *
Новоявленный фрагмент приобретает черты начала глупейшего анекдота, хотя жанр его представляется совершенно иным.
Передняя бара «Ракурс» завалена пальто обоего пола; из недр здания доносится одинокий, нежный вой скрипки.
Отражение Эдварда Федерико Стэнхоупа поправило узел галстука, вытянувшись, повесило свой макинтош, но тот, сорвавшись, увлёк за собой два пальто, и пришлось начать сызнова.
/Bon sang…/
Ступая на цыпочках, отворил тяжёлую мужскую дверь, — музыка стала громче.
Играла Линия (как правило, редкие исполнители на подобно затейливом музыкальном инструменте).
Остальные, — фигур тридцать, — по-разному слушали, кто подперев кулаком уголок глаза, кто пуская в крышу дым папиросы, и неравный жёлтый свет в помещении придавал их оцепенению смутную живописность.
Эдвард прошмыгнул мимо, вглубь тёмного закутка, повстречав там очередной створ для закрытия проёма, но на этот раз с табличкой, гласящей: «Boire pour tout le monde», а чуть ниже - небольшая изогнутая приписка, вырезанная, должно быть, ножом: «Приемлются посетителей с исключительно закаленными корпусами!» (и, как вам позже станет ясно, дорогие читатели, эта маленькая шуточная надпись послужит предзнаменованием).
В следующем помещении, казалось, никто также не обратил на подростка внимание — предположительно, потому, что половина была занята смешиванием выпивок, а другая — уже значительно пьяна.
В этой части заведения царило ещё более бурное оживление. Фигуры толпились повсюду: одни стояли у стен, другие распологались на грубо сколоченных бочонках, и перед каждым неизменно стояли бутылки и кружки с горячительными напитками.
Подавляющее большинство присутствующих составляли Равнобедренные Треугольники всех возрастов и размеров — от грубоватых, будто высеченных неумелой рукой, до почти утончённых, близких к совершенству. Однако среди этого хаотичного скопления мелькали и иные представители двумерного общества: трудолюбивые Треугольники рабочего класса с их грубыми линиями и нескрываемой силой в конечностях, элегантные Равносторонние Треугольники, чья симметрия придавала им вид естественной изысканности, и пара-тройка Квадратов, словно древние обелиски, равнодушные к течению времени и бурям людских страстей.
А так же, за отдельным столиком в гордом одиночестве восседал Пентагон. Его стороны, отполированные до блеска, отражали мягкий свет ламп, придавая ему вид фигуры, возвышающейся над окружающими. Он неспешно потягивал свой напиток, словно наслаждаясь не только его вкусом, но и собственной самодостаточностью.
Естественно, не обошлось и без представительниц прекрасного пола!
И тут мы сразу допускаем небольшую осечку…
Кое-кто всё же обратил внимание на свежеприбывшего маленького гостя, а именно, самая младшая из падших женщин, послав ему воздушный поцелуй, который её новая жертва приняла с благочестивой уклончивостью.
Она ступила к нему, он отступил, передумав, шагнул обратно, не желая выказывать страха перед этим опасно-прекрасным созданием.
Линия придвинулась к Ромбику вплотную, склонившись, одарила комплиментом: «Славный костюмчик. Он вам очень идёт, махонький господин!» — и око её исказила обольстительная улыбочка.
/Donc, l'heure passée devant le miroir ne s'est pas passée en vain.../
— Благодарю, мадам. Я чрезвычайно тронут.
Юноша ощерился в ответ, подстигнутый правилами приличия, и ненароком взглянув на неё, заметил, куда направлен её жгучий взор; ощупал, толчком кулачка расправил складной цилиндр. — Ах, пустяки…
Бросил взгляд на неё ещё раз, равнодушно обнаружил, что она недурна собой, хотя и обезображена требованиями и последствиями саморазрушительной профессии: откормлена то безопасной ширины; ресницы выцвечены у концов и сострижены колючие их концы безобразным полукругом; удалены когти; жало подпилено, будучи теперь неспособно причинить вреда и представая готовым к всеобразной эксплуатации.
— Как насчёт того, чтобы я вложила в твою прелестную вершинку основы самого разнузданного разврата и зажгла благоговейным огоньком твои сладостные чресла? И всё это за пару секущих~
— О нет, я здесь не за этим.
Это был алармистский, но в то же время сладкий искус, который было необходимо мастерски подвести к концу. — А теперь, извольте простить, я вас покину, потому как спешу на встречу со своим давним приятелем, на которую, кстати, заметно припаздниваю. Souhaite-moi bonne chance!
Ступая из зала в отдельный кабинет, —
/По счёту тринадцатый... Тринадцатый.../ — Эдвард поднимал правую ножку выше, чем следовало бы, искал руками дверные косяки, и в это время во всей его форме чувствовалось какое-то недоумение, точно он попал в незнакомое место или же первый раз напился пьян и с недоумением отдавался своему новому ощущению...
/Eh bien, je suis déjà là. Je ne voudrais pas te voir plus tôt que mille ans plus tard, mais malheureusement.../
* * *
Хайду Унлоу в тусклом кабинете кафетерия было душно, он расстегнул ворот рубашки и продолжил хмуро ужинать в одиночестве.
На улице уже стемнело, и по стёклам шуршал дождь, когда в дверях появился Эдвард Стэнхоуп.
Минуя порог, тот досадно пробормотал что-то, увидя знакомого, уже, должно быть, давно его ожидающего, так как заказанное тем блюдо было почти почато.
Хайд долго молчал, буравя его взглядом, в котором перемешались досада и привычная холодность. Затем, с демонстративной неторопливостью, извлёк из кармана часы — позолоченные, блестящие, с тонкой цепочкой, и, что важно, позаимствованные уязвимым способом у отца. Щёлкнув крышкой, поднял их к глазу, и взгляд его стал ещё более суровым.
— Tu es en retard. — Голос звучал, как удар плети: хлёсткий, отточенный. — На полчаса, пять минут и тридцать секунд.
Захлопнул с тем же щелчком, словно ставя точку в обвинении, и с непринуждённым высокомерием отправил их обратно в нагрудный карман. Затем, не удержавшись от язвительности, добавил, с лёгким изгибом уголков ока:
— Ты не дама, Эдвард. И это, смею заметить, отнюдь не галантное приглашение на романтическую встречу, которое подразумевало бы, пусть и с натяжкой, право на столь вопиющее нарушение временных договорённостей.
Чуть поёрзав на месте, Ромб принялся оправдываться, неумело лавируя между словами, словно неопытный оратор, внезапно оказавшийся перед враждебной аудиторией. Его сбивчивый рассказ о патруле Равнобедренных прозвучал неубедительно и вызвал у Квадрата лишь ленивую, почти снисходительную усмешку.
— Ах, Равнобедренные, — протянул последний, откинувшись на спинку стула. Его рука с ленивой грацией скользнула по столу, отодвигая пустую тарелку, а другой он сыто похлопал себя по выпуклившейся серединке.
— Знаешь, Братец Кролик, — продолжил он с лукавым прищуром, — секрет прост до безобразия. От них не стоит удирать, они ведь, как дворовые шавки: лают громко, кусают редко. Чем быстрее ты мчишься, тем сильнее у них свербит показать, что они тут главные.
Лишь только он успел окончить свою тираду, как в зале раздались первые аккорды лиры. Игра велась совсем юным Равносторонним Треугольником, а вскоре к нему присоединился второй, чуть меньший, очевидно, его брат. Вместе они запели старинный гимн о совершенной рациональности Окружностей, воспевая мудрость их решений, ведущих мир к совершенству и гармонии.
Эдвард, до сего погружённый в свои мысли, неожиданно для самого себя начал напевать в такт.
Постепенно шум зала утих, один за другим все присутствующие — от низших Равнобренных до блестящего Пятиугольника — обратили свои взгляды к выступающим.
Дети, раззадоренные стольким уделённым им вниманием, играли и пели всё увереннее и громче. Их голоса эхом отзывались под сводчатой крышей, словно к ним присоединились неведомые хоры, поющие откуда-то из глубины самого пространства.
Когда те заканчили, то взглянули на усталые, пустые глаза окружающие их.
Женщины захлопали.
Молодой однорукий Равнобедренный, вся поверхность которого была испещрена трещинами — словно карта непрекращающихся сражений и поражений, — поднялся, и, гулко ударив кружкой пива о массивный деревянный стол. Его голос, полный неподдельной мольбы, прозвучал резко, но не лишённо теплоты:
— Ещё, ребятки. Спойте что-нибудь ещё!
И те поменялись ролями: тот, кто играл, отдал ангельский инструментик второму, и они запели новую песенку.
Очередной Равнобедренный (но чуть более приближенный по "благородности" к формам маленьких исполнителей) ужасающей тонкости и тем настораживающий, стремительно подошёл к детям.
— А НУ ЗАТКНИТЕСЬ, МАЛОЛЕТНИЕ УБЛЮДКИ! — разразился он громким, режущим стороны криком, который прозвучал, как удар раскалённого железа по льду.
Его толчок отбросил бедняжек в разные стороны; один отлетел на запад, другой - на восток.
Лира, выскользнув из слабой хватки, с глухим стуком ударилась об пол, и трещина тут же пробежала по её изящному корпусу, словно след от молнии на темнеющем горизонте.
Дети лежали молча, словно оглушённые не столько болью, сколько внезапной несправедливостью. А в зале воцарилась гнетущая тишина, словно сама мелодия, оскорблённая столь грубым вмешательством, покинула это место, оставив за собой лишь звонкую пустоту.
Тощий и мерзкий, держась за стену, выбежал из бара, и все посетители данного местечка слышали, как он, уже на улице, орал: «ТИШИНА! ВСЕМ МОЛЧАТЬ!»
Гладенькие малолетки подобрали свой смертельно раненый музыкальный инструмент и принялись бережно обтирать.
Кто-то сказал:
— Этот парень глух...
Другой голос добавил:
— Он не только глухой, но и ненормальный. Полный псих!
Старик бармен ободряюще гладил крошек-музыкантов.
Слёзы наворачиваются на его глубоко запавшее, обведенное темным кругом око.
Он изо всех сил старался, чтобы не дрожал голос, и зашептал:
— Эх, бедненькие вы детки. Ладно, не берите в вершины, давайте попробуем склеить. Вот увидите, она будет как новенькая.
Одна из Линий трещит:
— Глухой, ненормальный — а всё-таки вернулся. Что ж, и ты вернулся...
Она опустилась на колени к однорукому офицеру и тот ответил ей:
— Это точно, красотка. Вернулся. Но только какая с меня польза? Пилить, скажем, — и то, чем стану держать доску? Пустым рукавом?
Другой его вида, сидящий на скамье, невесело засмеялся:
— Я вот тоже вернулся. Живой до середины, а ниже — труп. Ноги отказали, и всё прочее. И уж говорят, что не оправлюсь вовсе. Так лучше бы меня убило разом.
Тут Пентагон, демонстративно закатив око, вклинился в разговор:
— Ах, вы, островершинные, апогеи жалоб и корифеи изысканного самооправдания! Как неизменно убог ваш взгляд на мир, где всякий сбой — вина внешних сил. Я, наблюдая за вами долгие годы в госпитале, насквозь изучил вашу опостылевшую риторику: «Лишь бы уцелеть, хоть каким есть, но вернуться, узреть родителей, обвить объятиями супругу, испытать прикосновение мягких ладошек отпрысков...» Какая трогательная патетика, какое почти трагическое смирение!
Он выдержал долгую паузу, медленно обводя тех взглядом, в котором читалось как презрение, так и ледяное равнодушие. Добавил:
— Продолжайте же свои жалкие упражнения в стенаниях. Быть может, именно в этом искусстве, столь жалком и непритязательном, вы однажды сумеете достичь хоть слабого отблеска совершенства. Хотя, признаюсь, даже здесь ваша прирождённая неуклюжесть и бездарность рисуют весьма туманные перспективы.
На защиту паралитика, словно выстрел, прозвучал голос однорукого:
— А ты держи пасть за глазом, оранжерейное изящество, ни разу не нюхавшее войны!
Пентагон отозвался моментально:
— Не знавал, говоришь? А кто, по-твоему, держит вас на плаву, вытягивает из-под обломков, лечит ваши бесконечные трещины? Вся тяжесть вашего инфернального рода лежит на наших сторонах! Но едва пушки смолкнут, как каждый из вас станет воплощением славы: погибший — мученик, уцелевший — победитель, калека — живая легенда. Так и хочется спросить: сколько раз нужно выкопать яму, чтобы вы принесли пользу? Ведь это же вы утверждали, что готовы к войне. Ну так теперь не жалуйтесь! — Усмешка Пентагона стала ещё шире, острее. — Герои... Ты герой, разве что, управляться со своей вечно алчущей дырой!
Теперь они стояли друг против друга на чёрном, блестевшем от проникшего на подошвах обуви полу и оба кричали — Эдвард не мог разобрать всё в этом восходящем, рокочущем рыке, но одно слово, пускай и в разных сочетательных вариациях, отчетливо повторялось в них: «Ты пожалеешь! Ты, чёрт возьми, пожалеешь! Ты пожалеешь за все эти слова!..»
Несколько фигур уже наблюдали за ссорой — наш любопытный друг сам любовался ею, отблеском свечей на искаженных злобой очах, напряженной собранностью взрослых, — и при этом ему вспомнилось, как на днях, в игорном притоне, он великолепно подрался с чёрным, как мазут, наглым ранним подростком Параллелограммом задевшим тогда Дарнелла Ли у которого, видите ли, «ресницы как у девчонки»; рука Эдварда оказалась у того во рту, когда наглец отважился улыбнуться, и яростно выжимала, стараясь разорвать внутреннюю мокрую кожу щеки.
Тем временем Пентагон и Равнобедренный Треугольник вопили всё громче.
Мимо скользнула та милая леди, обхаживавшая нашего малолетнего героя, стала, не смела подойти, и только отчаянно вскрикивала:
— Господа! О, господа! Ну что же вы, образумьтесь! — и при каждом её отрывистом крике сдержанным, выжидательным гоготом колыхалась многочисленная толпа.
Они с жадностью пустились в рукопашную, глухо забухали кулаки; Равнобедренный бил молча, а пятиугольник, ударяя, коротко гакал.
Опустивший очередное оскорбление в адрес бывшего военнослужащего (казарменная грубость которого поразила даже нас), получил кулаком в глаз и согнулся от безумной артралгии, но стоило обидчику подступить снова, как врач вцепился в фестон его рубашки, опрокинул на пол, молниеносным движением разбив об остриё самого смертоносного угла того стеклянную бутылку.
Полное ужаса молчание накрыло толпу ватным одеялом.
Густо потекла из надломленного пика гемолимфа, а растерянный зрачок зашарил по сторонам, отчаянно стараясь обнаружить в обступившей унылой темноте хоть какую-то ясность, возможно, значение…
— И кто же из нас пожалел? — произнёс Пентагон, отдаваясь. — Определенно, знай ты своё место, остался бы в блаженном неведении относительно вкуса той самой жидкости, что питало твоё убогое существо.
И перешагнул через жертву.
Виновника попытались задержать, но он ловко высвободился из множества рук и поспешил на запад.
Громко хлопнула дверь.
Изувеченный же Равнобедренный пытался говорить.
И что такое он тужился сказать?..
Помогите. Полиция. Больница.
Или, может: Помогите, пожалуйста, больница?
В общем-то это неважно – сия маленькая деталь не имеет ровным счётом никакого значения, потому как жизнь покидает его.
— Ва-а-ау! Существование этого демонстративно затупившегося клинка свелось к униженным мольбам о срочной помощи. Spectacle pitoyable, — фиксируются слухом Эдварда слова Хайда, и он кидает на него взгляд полный потрясения и недоумения, но ничего не говорит.
Гемолимфа выплескивается, заливая всё вокруг подобно маслянисто-ртутному водопаду, адъютант уже сам не свой, его настигают предсмертные судороги; все отворачиваются, старик закрывает детям глаза, никто не желает созерцать как тот переходит от ужаса в неприглядное состояние существа, сознающего что всё кончено, — ему больше не подняться.
Теперь в кабаке показалось удивительно тихо и темно.
В углу сидел тот молодой Отрезок Прямой, что пытался утихомирить сцепившихся, уронив веки на вытянутую через стол руку.
Пожилой Равносторонний Треугольник по прежнему сопровождаемый двумя перепуганными детьми, подошёл, похлопал девушку по плечу, та подняла на него заплаканный взгляд и снова опустила, теперь уже горько зарыдав.
Тогда старик оставил её, попытался выйти на улицу.
У входа в кабак уже толпился народ.
Пентагон, тяжело дыша, — точно как при драке, — шёлковым голоском объяснял что-то вмиг окружившим его жандармам.
В кабинет, где располагались Квадрат и Ромб, резко захлопнулась дверь кем-то из обслуживающего персонала.
Настала беспримерно громкая пауза.
— Жуть, правда? — спустя некоторое время прорезал тишину голос Хайда, который теперь поспособствовал возвращению Эдварда к реальности. — Самым невменяемым оказался врачуга, а я ставил на того рахитичного придурка, что пихнул малявок!
— Угум, — единственное что сумел выдавить из себя ваш восприимчивый бедолажка.
— Здесь в последнее время всё чаще происходит такое неистовство. Все озлобленны и давно посходили с ума. Сейчас главное не попадаться под горячую руку, — Хайд смеётся, снова подмигивая компаньону. — А скорее, не под бутылку с остатками убийственного напитка в этой самой руке, м? Хе-хе!
— Ыгм-мх..
— Ты перенял немоту от своего новенького дружка? Говори, imbécile, а не хрюкай!
— Я не... Хайд, мн-... — Слова давались с трудом. Волна тошноты подкатывала к глотке от увиденного в зале; ужасающая картина всё ещё стояла перед глазом, мысли о которой усилием воли он старался подавить. Нахмурив бровь и неожиданно посерьезнев, произнёс:
— Разве не тебе до́лжно начинать основной разговор? Ведь именно тобой была назначена данная встреча.
Он мысленно выругался, от осознания что его трясёт. Расслабил узел галстука, будто это было способно помочь. — В свою очередь, я готов выслушать тебя с превеликим вниманием.
— На удивление, ты прав, — соглашается Квадрат, пожимая плечами. — Лад-нень-ко. И с чего бы начать… с чего бы... хм-м…
Близоруко сощуривается на покручиваемый в собственной руке стакан. — Эй, exactement!
Тут же переводит взгляд от малоинтересной вспомогательный стекляшки, обращая его на Стэнхоупа, — Чуток прокатимся по юмору: знаешь как я сильно соскучился по твоему глупому окуляру?..
— О да, я бы знал, если бы умел считать до бесконечности, — без промедления звучит сухой ответ Эдварда (le comédien pleure, – энтузиазму настала смерть).
— Ха-хах, совсем неплохо. Хотя, о чём это я? Ты ведь учился у мастера! — подначивает его Хайд, тенясь вперёд, чтобы потрепать друга по предплечью, но видя что тот прибывает не в подходящем настроении, отстраняется, заговаривает снова, теперь выкладывая суть:
— Период твоего отсутствия был настораживающе долог, знаешь ли. Так что, учитывая обстоятельства, я счёл необходимым… заменить тебя.
Ободок его бокала устремляется в сторону Ромба, и тот мигом отшатнулся, опасаясь, что плохо отстирывающийся напиток прольётся на его новенький дорогой костюм.
Хайд делает вид, будто не замечает этого.
— Ты ведь не возражаешь, правда, Эдди?
/Ох, ну конечно, Круги, кто бы сомневался.../
Стэнхоуп щурится с плохо скрываемым раздражением.
Сложно даже выразить как он ненавидел именно это бесконечно вульгарное сокращение собственного имени — «Эдди».
И в сей момент уверился на сто один процент из ста, что Хайд сделал это нарочно. Может, потому, что продолжал злиться на его опоздание, но скорее всего это было сделано из обыкновенного желания проверить неизменность слабого пункта, а возможно даже унизить.
Но он держался стойко, так как был ознакомлен с этим приемом, однажды вычетав его из случайной книги по психологии: «Чтобы подсознательно снизить статус собеседника, некоторые прибегают к уменьшительным формам имени».
— О, разумеется нет, — и вот, ход конём, — попытка срубить агрессивную пешку соперника, — Это было совершенно верным решением с твоей стороны. Честно говоря, я давно подумывал предложить тебе занять моё место. — Рассеянно пожимает плечами. — Не то чтобы я не справлялся, ты это знаешь… но-…
— ЗАМЕЧАТЕЛЬНО! — перебивает его Хайд, на удивление радостно. — Весьма впечатляющая уступчивость с твоей стороны. Признаюсь, я уже начал опасаться, что мы не сумеем прийти к согласию, и мне пришлось бы… — он слегка прокашливается, прежде чем добавить с легкомысленной небрежностью: — Впрочем, опустим. Теперь это не имеет никакого значения, верно?
Он чуть откидывается назад, неторопливо вращая теперь пустой бокал в руке.
— Но раз уж так вышло… не заинтересует ли тебя какая-нибудь иная роль в нашем разбойном поприще?
Эдварду почудилось в его голосе непривычное беспокойство — суетливые нотки, которых он прежде не замечал. Однако решил не зацикливаться.
— Я не раз подумывал об этом, друг мой, но Нелли… должно быть, он не поймёт.
И тут слова нашего героя обрушиваются на него же с неожиданной силой, заставляя замолкнуть.
/Сказать бы что-нибудь язвительное, отпустить колкость, наговорить лишнего… Как бы хотелось мне, чтобы эти слова содрали приторный ухмылку, приклеившуюся к глазу этого месье, прошили насквозь эту упорядоченную, просчитанную тишину, сдавили воздух так, чтобы задохнулись мы оба!…/
— В общем, моё решение непоколебимо. Я не намерен начинать всё сызнова.
Тогда-то Хайд пристально всматривается в него, и в этом взгляде скользит тень подозрения. Но уже в следующую секунду она рассеивается без следа, как будто её и не было. Даже приглушает свечение боков — жест едва уловимый, но явно продуманный, словно попытка внушить дружелюбие.
— Эй, твоим нервишкам нечего шалить. Расслабься, — негромко бросает он. — Дарнелл, Дарнелл… пусть будет твой Дарнельчик, раз так.
— Он не мой, и это во-первых...
— Ах, не твой? Тогда чей же? И, к слову, что там у нас во-вторых? Неужели станешь отрицать, что играешь с ним в «папочку-мамочку»?
— Разумеется, стану. Потому что это ложь.
— Ну да, ну да, чего ещё было ожидать, — фыркнул Квадрат, поудобнее перехватывая стакан. — Значит, его желания теперь для тебя закон. Милашка крутит тобой, как вздумается, а ты даже не против. «Господин Стэнхоуп сдаёт позиции ради сохранения своей маленькой дружбы». Как трогательно! Прямо хоть записывай в роман…
— Дело вовсе не в нём, — резко, но всё же сдержанно, отвечает Ромб.
— Ох, да? — Хайд прищурился, медленно делая крошечный, явно нарочитый глоток. — Ну хорошо-с… Тогда будь любезен прояснить: если твой друг тут ни при чём, то кто?
Эдвардом в момент овладела бурная нервозность; даже скрытно отёр промокшую вершину.
Бедняге не терпелось сменить тему, и он предпринял одинокую попытку:
— Ты ведь недавно должен был окончить среднюю школу. Ну, как оно, во взрослой жизни?
— Давай не будем увиливать, ладно? — лениво отмахнулся Хайд. — Расскажу позже, когда закончу допрос… прости, беседу, конечно же, ха-ха.
— Здесь просто невыносимо душно…
— Тебе кажется.
— Л-ладно. Ладно. Но, если не возражаешь, я всё же приоткрою арку, потому как по ощущениям, мои внутренности сейчас закипят, и я просто-напросто тресну от давления! А трупы, как тебе известно, скверные собеседники.
С этими словами Ромб почти подскочил к застеклённой стенной поверхности и надавил кулаком на кнопку «Ouvrir».
Порыв сырого ветра приятно охладил его вспыхнувший корпус.
В этот момент, Унлоу тихо подошёл сзади, мягко положив руки ему на плечи.
Маленькие его ладони оказались на удивление тяжелы, а жар их был слишком ощутимым.
Пиджак, мнится, промок насквозь.
Пальцы сжались чуть крепче, и Стэнхоуп почти физически ощутил, как Хайд безмолвно, но настойчиво напоминает ему: «Ты не отделаешься от меня так просто. Я могу подождать, но не люблю и не умею, и ты это прекрасно знаешь.»
Резко развернувшись, Ромб скинул с себя чужие руки.
С трудом приводя мысли в порядок, всё же нечал воссоздавать первое пришедшее в вершину, довод позволяющий обелить собственную черноту (разумеется, не в буквальном смысле, les racistes peuvent diverger):
— Видишь ли, я решил, что мне не помешает… так называемый перерыв. Дам-с, вот такие делам-с,— он беспечно пожал плечами, намеренно придавая голосу оттенок легкомысленной непринуждённости. — Бывает, знаешь ли, устаёшь от обыденности. А уж от тех… э-э… мероприятий, коими мы столь безнадёжно пытались себя развлечь, выматываешься и того быстрее. Согласен?
Он выждал мгновение, словно ожидая ответа, но продолжил, не давая собеседнику вставить и слова:
— День ото дня, пускай, не всегда успешно: воровство, грабежи, шантаж, поджоги… Постоянная необходимость изворачиваться, прятаться от закона. И ведь нас бы за всё это осудили не только наши предки, но и само общество!
Он усмехнулся, чуть склонившись набок.
— Может быть, тебя это и не страшит, но меня — да.
Следующую фразу он произнес с каким-то застенчивым воодушевлением, из-за чего особая тщательность, с которой выбирались его слова, казалась столь же неестественной, как интонации преподавателя дикции:
— Именно по этой причине я пришёл к решению внести в свою жизнь, если позволишь, незначительную, но весьма примечательную дозу добродетели. И, откровенно говоря, этот выбор дался мне гораздо легче, чем можно было бы предположить, особенно если принять во внимание моё твёрдое убеждение, что ты, — всесторонне лучшая альтернатива среди всех возможных кандидатов, — он позволил себе тонкое, едва уловимое приближение к Квадрату, — без всяких сомнений, с блеском и без труда возьмёшь на себя все те функции, от которых я, к слову, теперь с удовольствием откажусь!
— Быть может, — веки Хайда медленно сузились. — Но знаешь... что-то подсказывает мне, что дело не только в этом.
— Что? — отрывисто произнёс Ромб, беспокойно теребя галстук, мнущийся меж его пальцами, как навязчивая мысль, что не даёт покоя. — Я сказал тебе всё. Совершенно всё! Клянусь своими углами, я не имею ни малейшего представления, что ещё мог упустить, но если ты всё же скажешь мне, буду крайне признателен, и-…
— Если тебе действительно так важно услышать это, может, ты наконец заткнёшься и позволишь мне сказать? — прорычал Хайд и голос его звучал с нотками откровенного возмущения. — Ты считаешь меня глупым и не замечающим очевидного? Полагаешь, что ты умнее меня, да?
— Н-нет! Что ты, конечно нет! — принялся Стэнхоуп убеждать его в обратном, хотя в мыслях его мелькнуло: /Был бы предоставлен тобой хоть единый повод считать мне иначе.../, и не теряя времени задал встречный вопрос. — Чего именно, ты полагаешь, Хайди?
— То, что ты никогда не разделял моих пристрастий в забавах! То, что ты всегда был склонен прерывать все на самом интересном моменте, не позволяя нашим играм завершаться надлежащим тому образом, потому что избитие, — это не всё!
Наконец Хайд отступил, оседая обратно за стол и продолжил, словно решив, что сейчас можно высказаться окончательно:
— Ах, будь моя воля-... о, погоди-ка, ведь теперь она у меня есть, поскольку с этих самых пор лидер я, и значит все нападки что стану производиться моей командой, будут подытоженны расправой над живыми инструментами наших развлечений!
— Ах, да. Да-а, как я мог позабыть, — Ромб нервно сглотнул. — Ведь ты теперь главный, так точно! Будешь делать всё, что тебя заблагорасудиться и даже больше, если вдруг тебе не хватит всего.
Внутренне наш герой растёкся от облегчения.
Подозревающий самостоятельно предоставил ему отменный ход к отступлению (и, вполне вероятно, даже не до конца это осознавая)!
/Однако его проницательность не на шутку обеспокаивает. Не стоит расслабляться, это может быть лишь началом… или, что хуже, проверкой.../
— Но данный выбор действий, это моя личная проблема, а не твоя или кого-либо из ребят, не так ли? — продолжал Эдвард, исполняя отличную роль того, кто будучи не совсем правильным четырехугольником, готов пресмыкаться перед «идеальным» из их числа, прекрасно осознавая: лишь только ведя себя подобным образом, он сумеет сохранить эти, своего рода, «дружеские» отношения (не слишком ли большая жертва в ином случае?).
— Это всё потому, что у тебя гиперповышенная сензитивность, едва ли не как у женщин, — фыркает Квадрат.
— И я не могу сказать, что не рад этому. Ну, во всяком случае, отчасти.
Стэнхоуп всё не решался сесть: что значило полностью расположиться к беседе, – он предпочитал стоять или слоняться меж столом и стульями.
На бесцветном ковре было рассыпано несколько засохших хвойных игл. Надавил на них носком туфли, раскрошив в мерзкую беловатую пыль.
Поднял взгляд, начал разглядывать картины на стенах.
Унлоу, тем временем, стал обстоятельно рассказывать ему о нынешнем своём жизненном положении.
Стэнхоуп моргал своему визави с притворной заинтересованностью, время от времени посматривая на того солидный серый костюм, на совершенную, во всех отношениях (опрометью: ничуть не изменившуюся с их последней встречи) форму, и думал: /Неужели имело необходимость спустя столько времени встречаться снова только для того, чтобы устроить мне допрос с пристрастием и обсуждать это?.. Ему вовсе не интересно говорить, а мне не интересно слушать. Ох, какое мучительное времяпрепровождение!../
—…И вот, моя матушка замужем. Призываю обратить внимание, уже в десятый раз! — с заметным огорчением завершает своё повествование Квадрат и тут же добавляет шутливо:
— Интересно, что она предпочтёт предпринять, закончившись у неё в паспорте место для поставления штампов о браке? Бедняжка, должно быть, очень огорчиться!
Воцарилось резкое молчание.
Оба взглянули на стоящую посередине стола бутылку Бренди, точно ожидая от неё чуда.
Наконец, с преувеличенным вздохом, Эдвард удосуживается сесть.
— И так, — была прервана им пауза, и впервые за весь вечер он непритворно улыбнулся.
— Всё ли в порядке в банде? Обошлось без угрожающих изменений, все довольны, нет жалоб?
— Э-э... да. Ну, почти, — немного растерявшись, ответил Хайд. — Я вытурил Винсента. Паскудник, он полностью отрешил Чарльза от моей гениальности! Ты ведь знаешь, что излюбленное занятие этих Равнобедренных - сеять смуту среди своих...
— Ха-ха-ха, так ли это? Хотя, должно быть, тебе виднее, ты ведь гораздо более склонен к тому, чтобы распознавать такого рода поведенческие дисперсии, нежели я, — замечает темный юноша елейным тоном.
/Грёбаная подстилка, вот кто ты, Стэнхоуп!.. Но как известно, лести много не бывает. Насколько тебя хватит? Скоро узнаем…/ — в наш текст проскальзывают мысли Квадрата.
— Угу, — буркает он, насупив бровь. — Но всё ничего, но мне не по душе, что они стали препровождать такую уйму времени вместе, ведь, ах, чудесное обходительное алиби: «оба любят работать в саду, ходить по магазинчикам, обожают готовить печенюшки и бла-бла-бла», а во-вторых, у нас Четырёхугольная мафия, Эдвард, этот острый малый попросту не вписывался!
— Право же, в обычное время я сказал бы тебе «полно жаловаться» и постарался усмирить твой пыл, но учитывая как близок ты был с Чарльзом… Тебе, вероятно, очень обидно?
— ДА МНЕ ПЛЕВАТЬ! — огрызается Унлоу. Слишком громко — собеседник его хмурится.
/Посдержаннее. Ещё не время для разговора на повышенных тонах…/ И он ходит слоном, ретируясь. Голос его смягчается, — когда я понял что они посмели сделать из меня третье колесо… Вот это. Я готов был надломить им все углы, — произносит шипя и рука его сжимает стакан с такой силой, что на его поверхности образуется паутинка трещин. — Как они только посмели?! Недоделки... Кто они такие? Пара неудачников, вот кто! Ни хрена! У них обоих место мозгов еблядская фланель проткнутая букетиками фиалок!
— Учитывая всё, что ты только что донёс до уголков моего ока, я могу лишь сделать выводы, что в действительности тебе трудно оставаться равнодушным к этой ситуации, et je te comprends parfaitement.. На твоём месте я разгневался бы тоже, однако… — Ромб медлит, немного усомнившись в том, стоит ли задавать очередной вопрос на раздражающую своего собеседника тему. Пораздумав с минуту, он всё же осведомляется:
— Не думаешь ли ты, что было бы гораздо вернее понять и простить? Как-никак, но у нас уже подоспел возраст понимать такие вещи...
Хайд вмиг напрягается.
/Не стоило рассказывать этому хмырю, что его не касается…/
Лучшая форма защиты – контратака.
— Послушай-ка ты-… Что мне стоит простить и понять? Предательство? Ты вообще в своём уме?! — он блеснул на Эдварда своим огромным голубым глазом, словно ополив струёй из пулемета. — Хренов ангелок… Такого возраста не существует! Если ты счастлив — всё вокруг тебя кажется счастьем! И да, я совершенно уверен, что гораздо правильнее было бы в том случае, если эта нежноугольная мразь Чип осталась при мне и продолжила нести всякий сентиментальный бред вперекор тому, что я обычно говорю сам. Ты знаешь это так же хорошо, как и я, но по какой-то идиотской причине не хочешь признавать, — речь его теперь звучала так, будто он находился на грани истерики. Поэтому намеренно сделал паузу, налив себе ещё немного спиртного, отхлебнув, по-детски забавно поморщившись. — Да и ты, честно говоря, не лучше него. Свалил от меня и ни слом ни духом, — выдыхает он. — До сих пор не могу понять, зачем ты ввязался в ту заварушку с Ли… Ты мог бы просто посмотреть и позабавиться, как делал всегда! Как поступили мы с Чарльзом, потому что ни он, ни я, уверяю тебя, не психи, чтобы вздумать возмущаться поведением разъяренного Равнобедренного. На самом деле, это почти то же, что пойти в рукопашную с голодным диким зверем!
Он нагинается вперёд, облокачиваясь локтём о стол, придвинув стакан своего отдельно невозмутимого собеседника, плеснув и ему немного выпивки.
Эдвард хмыкает в протянутый ему стеклянный цилиндрический сосуд:
— Я такой какой есть…
С минуты наблюдает янтарную жидкость. Делает глаток. — Меня не исправить.
/Потому что ты просто жалкий червь!../ — думает Квадрат.
Теперь, отставляя полуопустошённый залпом бокал, Ромб продолжает:
— Не обессудь, я весь в своего отца, так частенько говорит мать: «моя душа слабее, даже чем у многих женщин», — нервно трёт веки указательным и большим пальцами. — И мне никоим образом не хотелось бы верить, что это плохо, но, к сожалению, это так...
Звучит тяжёлый вздох.
— Я растерян, Хайд. Ты знаешь, я умел абстрагироваться, не поддаваясь нелепым чувствам, но смотри…это происходит снова! Занятно, неправда ли? Эмоции — ложка дегтя, пустяк, который портит совершенно всё. — Эдвард осушает содержимое своего бокала полностью, и в этот раз зажмуривается от терпкости вкуса (оказывается, алкоголь приятен для него только в виде капелек на пальцах).
/Этот придурок с чего-то решил, что мне есть до его психологических несовершенств какое-то дело... ХА!Ошибочка!../ — вновь в наше письмо проливаются грубые умозаключения Хайда.
Он решительно кивает, и Эдвард продолжает:
— Около двух лет назад я нашёл кота за этим бистро. Маленького, по существу котёнка. Избитого до полусмерти, а может, и ещё хуже. Мы с тётушкой выходили его, дали имя Пруденс, и теперь он совершенно здоров и настолько силен, что расправляется сразу с тремя крысами!
— Ага, и ты, «истинное воплощение гуманизма», подобрал этого соплячка Ли, чтобы теперь сделать его здоровым и сильным? — с издевкой произнёс Хайд. — Как некогда своего пушистика?
— Не совсем так, — возражает Эдвард, краснея от внезапного вре́завшегося в щеки смущения, ведь разум в момент обволокли мысли о воспламеняющем сердце существе. — Я лишь вознамериваюсь объяснить ему, что к чему, дабы его было не так просто пришибить.
— О-о-о… Понимаю. Как мило! Проняло аж до слёз, — Хайд стирает фальшивую слезинку восхищения с уголка ока, но по истечению некоторого времени его взгляд снова приобретает суровость. — Но это не меняет того, как быстро ты абстрагировался от меня. Нет, от нас. Всех нас! Всё твоё свободное время теперь принадлежит этому мелкому засранецу. Ты потакаешь ему буквально во всем и бережёшь как зеницу ока, но при этом забываешь о своих истинных друзьях, — почти рычит он, тарабаня пальцами по столу. — Как бы донести до непробиваемого тебя, что Дарнелл не подходит такому как ты в друзья, он слабак и ведёт себя соответствующе! — внезапно Квадрат усмехается и совершенно меняется в глазу. — Скажи мне, но только честно, он уже просил тебя одолжить ему твой галстук, чтобы он мог нюхать его по ночам и-..? Нет? О, так подожди ещё немного, и это непременно случится! — делает последний глоток напитка, резко отставляя стакан. — Я хочу понять причинно-следственную связь. Может быть, ты так сблизился с ним из-за того, что вас объединяет страннота ваших форм?
— Моя форма разнится от твоей, разве что отсутствием прямых углов. И если это являлось попыткой залезть под неё, то в следующий раз тебе следует стараться лучше.
В свою очередь, Эдвард фактически впервые за разговор сумел сохранить обсолютно спокойное выражение, лишённое каких-либо эмоций, в том числе ярости (которую, впрочем, ему вполне справедливо было бы испытывать в настоящий момент). — И да, презираю быть вестником плохих новостей, но ты не прав. Дарнелл импонирует мне не потому что, быть может, мы чем-то схожи, а по той простейшей причине, что он замечательный индивидуум, очаровавший меня своим благодушием и проницательностью...
— О-хо-хо! Не обольщайся. В вас обоих на пару имеется лишь мизер перечисленного тобою, — и Хайд разражается мерзким скрипучим смехом. — Здравое рассмотрение себя со стороны, явно не твой конёк, ага?
Эдвард, сохраняя прежнее удивительное спокойствие, замечает:
— Как и у тебя.
— Ох, ну это уже откровенное придирательство, особенно со стороны такого, как ты!.. — говорит нападающий, принюхиваясь. — Чуешь это? — направляет свои обонятельные ресницы по направлению Ромба. — Фу, что за-.?!
— Что? О чём речь? Что ты имеешь в виду? — теряется Ромб, тоже принюхиваясь, но к собственной одежде, и вспомнив что перед выходом разок опрыскал себя духами тётушки (спутав их с отцовскими и не имея времени переодеться, понадеялся что те выветряться пока он дойдёт до паба), что явило для него очередной громадный повод для смущения, но уже едва ли не до слёз.
Эдвард было понапридумывал тысячу оправданий, но Хайд быстро обрубил все его мысли:
— Хэй-хэй, спокойно, с твоим запахом всё в порядке, чудила. Я бы даже сказал, ты пахнешь вкусо. Как моя нянька Ипси! — и Хайд ловко возвращает внимание собеседника. — Дело только в том, что этот приятный аромат твоего парфюма смешивается с жуткой волью шовинизма, также исходящего от тебя.
— Ох, провидение, ты-…
Эдвард не в силах ответить что-то вразумительнее.
Сердце заколотилось так, что стук отдавался в углах.
Месье Унлоу, в свою очередь, упивался растерянным видом своего собеседника.
/Что ж, пришло время повысить ставки!../
— Честно говоря, я удивлён твоей дерзости, Эдвард. — Глаз его сощуривается. — Неужели тебе никто никогда не говорил о твоей форме? Верно, я оказался первым?..
— Не имеет значения.
— Честна́я Закономерность... — присвистывает Хайд, — ты серьёзно?!
— Я сказал, что это pas d'importance.
— Ну всё, всё. Не дуйся. Я ведь так, просто… Но было бы ещё проще, если бы ты объяснил мне как? Ты ведь наверняка не раз на дню смотришься в зеркало. Хотя, зная тебя, уверен, что ты проводишь перед ним по полдня и уже оставлял ему свой номер, а по ночам лижешь его раму! — опускает дурацкую шутку Хайд, и теперь его будто вовсе не заботит встречная реакция Эдварда. Он продолжает допытываться, — И всё же, никогда не замечал в себе нечто... подозрительного? Может, странного? Нет? Ни разу? Хах, это же каким нужно быть чокнутым, чтобы настолько себя любить!
— У меня обыкновенное здоровое самомнение...
— Поверь мне, это не так, — издевается Хайд. — И не думаю, что тебе стоит игнорировать своё уродство дальше. В тебе есть нечто от, я бы даже сказал, неправильного. — Квадрат безрассудно расслабляется, полагая, что у него нет ни единого повода для беспокойств в обществе четырехугольника рангом ниже себя, к тому же мастерски нашинкованного остротой его языка.
Сложив руки на середине формы, издевательски продолжает. — И что, Эдди, всё ещё будешь продолжать считать себя таким же, как все, м-м?~
— Bien sûr que si.
— Вот и славно, — хихикает Квадрат, но тут слышит:
— Потому что для того, чтобы стать безупречным членом овечьего стада, нужно сперва быть овцой.
Единственным, что теперь читалось во взгляде, которым Хайд Унлоу одарил Эдварда Стэнхоупа, был гнев, только сильнее разжигаемый нынешним спокойствием последнего.
(Любезный читатель, что же ещё мог ожидать наш безмерно тактичный «дефективный» главный герой, пожелав водить дружбу с Квадратом, при этом будучи ему не ровней? Почитание? Ха, какая нелепость! Признание? На край, благосклонность?
Это воплощение бескультурья наверняка даже не было способно на такие чувства!)
В глазу Квадрата, Ромб являлся единственным виновником того, каким появился на свет.
Сущий абсурд!
Будто бы в этом была его воля…
— Но это, безусловно, так! — глумиться Унлоу. — И на самом деле, я понятия не имею, как позволил такому, как ты, распоряжаться мной и, что ещё хуже, позволить сделать себя частью этого сборища неудачников. Глупо было полагать что я не взбунтуюсь, ясно? Ты не должен был находиться у штурвала с самого начала! Хах, да и на деле, вы даже не смеете возражать мне, Стэнхоуп. Vous voulez savoir pourquo? — он вдруг поднялся, оперевшись ладонями о стол, — Всё совершенно просто! Независимо от того, сколь беспристрастными, решительными и влиятельными вы хотите казаться, любой четырёхугольник, что не представляет собой идеальный по своей природе, как я, «Квадрат», — презренная тварь, должная лишь ползать у наших ног. И это общеизвестный факт!
— По-моему, ты излишне зазнаёшься. — Эти слова должны были стать Хайду предупреждением, однако тот в очередной раз отмахнулся от чужих слов.
— А Ли?.. Ну, в сущности, кого он представляет из себя? — продолжал он, вдруг осклабившись совершенно безумно. — Будь тебе известно, я видел вас несколько раз, прогуливающихся в парке. Пха-ха, просто не ступайте так близко друг с другом и, тем более, перестаньте держаться за ручки, окружающие могут заподозрить неладное, — злорадству его не было предела. — И так, находясь в непосредственной близости с тобой, это крем-брюле совершенно растекается и смотрит на тебя так, словно ты сама Верховная Окружность! Он как оголтелый фанатик. Совершенно глупый, некомпетентный сучон-…
Фраза его оборвалась пронзительным воплем, когда, поднявшись так резко, что стулу позади было суждено с грохотом упасть, Эдвард Стэнхоуп внезапно хватает его за отвороты рубашки, протащив по столу и швырнув на пол с такой грубой силой и гневом, на которые, ему казалось, он никогда не должен был быть способен.
Ромба неистово трясло от бешеной вспышки эмоций, затуманивших способность здравого мышления.
/Это и следовало ожидать — издёвки и насмешки были и будут его полем действий, но это… Он зашёл слишком далеко и даже я не способен стерпеть…/
— Я отнюдь не испытываю ни малейшего желания внимать твоим бестолковым излияниям, — процедил он сквозь зубы, низведя Квадрата к полу с такою неотвратимостью, что тот, несомненно, мог ощущать, как его обратная сторона жалобно скребёт по половицам. — Я готов стерпеть дерзость, направленную на мою особу; могу проявить великодушие, осознавая твою досаду на то, что стоило мне покинуть банду, как она тут же рассыпалась в прах; я даже склонен с хладнокровием принять тот прискорбный для тебя факт, что в своё время предпочтение было отдано мне, а не тебе. Однако одно я не намерен допустить — подобного низкого и недостойного обращения в адрес Дарнелла Ли!
Он наклонился ниже, нависая подобно самой судьбе, и его голос, обманчиво тихий, прозвучал с холодной неотвратимостью, подобной высеченному на надгробии предостережению:
— Он выше твоих малодушных представлений. Он лучше, чем ты можешь себе представить. Au moins, beaucoup mieux que l'un d'entre vous.
Они смотрели друг на друга, казалось, невыносимо долго. Оба тяжело дыша, не двигаясь ни на дюйм.
Затем Квадрат полупрошептал, полупрорычал что-то, чего Ромб никак не мог ожидать.
«Влюбился, бедняжка, грязной любовью, Как быть, он не знает, истерзается болью...»
В этих словах было нечто из того, что заставило Эдварда вздрогнуть и отступить без дальнейших церемоний.
Болезненный всхлип, изданный Квадратом, когда он, наконец, снова смог дышать и двигаться, только усилил шок бирюзовоглазого мальчишки. — Поганый урнинг... ПУСКАЙ БУДЕТ ПРОКЛЯТ ТОТ ДЕНЬ, КОГДА ТЫ ПОЯВИЛСЯ НА СВЕТ! — его голос сорвался, он закашлялся, едва сдерживая бурю эмоций. — Как же это... омерзительно... —Хайд не мигал, смотря прямо на Эдварда. — И что теперь? Что дальше, а? Пожелаешь оттянуть его, как жёнушка муженька? Ох, Святые Меридианы…
Ромб по-прежнему оставался недвижим, словно мраморная статуя, лишь едва заметное дрожание очертаний выдавали в нём безмолвный ужас.
— Я… я искренне недоумеваю, откуда в тебе родилось это нелепое и оскорбительное предположение, на основании которого ты возводишь на меня столь отвратительную клевету-…
— Без основания?! — взревел Хайд, и голос его, точно грянувший гром, разнёсся по помещению. — Ну да, разумеется, совершенно без основания… ДА ПОШЁЛ ТЫ ЗНАЕШЬ КУДА!
Он рассмеялся — смехом истерзанного человека, смехом, в котором и ненависть, и страх сплелись в один удушающий клубок. — Всего мгновение назад ты едва не выбил из меня дух, потому что я, по твоему разумению, допустил неуважительное замечание в адрес этого жеманного паршивца Ли! Так что же мешает тебе признать правду, инверсивный придурок? Ведь я всего лишь озвучил то, что и без того очевидно!
Его уголки ока по-прежнему кривились в улыбке, но в глубине полыхал ужас перед той мерзостью, которую он, быть может, только теперь сумел по-настоящему осознать. Всё его существо содрогалось от отвращения, подобного тому, какое мог бы испытать человек, внезапно обнаруживший, что пребывал в одной комнате с существом, мерзость коего даже не поддаётся описанию.
Промокнул капельки испарины с ресниц, и немедля, точно опасаясь, что воздух, напитанный столькой нечестивостью, причинит ему непоправимый вред, он поднялся, порывисто направился к выходу, но, взявшись за ручку двери, замер и, не оборачиваясь, бросил последнее, крутившееся на языке:
— Учти, что это, probablement, последний раз, когда я имею несчастье взирать на тебя, осквернённого своим пороком до самого последнего угла.