«КРУЭЛЛЬ» - (ФЛАТЛАНДИЯ)

В моросливом и тёплом, сквозисто мшисто-сером Фоуртриде, напротив одной из самых широких центральных дорог, сплошь изрезанной многочисленными черными колеями, «Sa gracieuse Majesté» Эдвард Стэнхоуп и его «loyaux sujets» примостились на террасе, ведущей к единственному во всём городишке оружейному магазину (в ожидании подходящей будущей жертвы — les petits prédateurs vont à la chasse), глядя в след другим парнишкам, толпами спешившим мимо них к лагерю, на месте которого теперь стояли руины. Всполохи молний и голубое зарево пожара уже сошлись в битве. Спасительный ливень хлынул стеной. Потоки дождя погасили сапфировые отблески пожара и обрушились на пылающий город.

На улицах было тихо, если не брать в счёт отдаленного грохота орудий.

В конце переулка, ведущей к военной базе, по неясной причине исчез часовой.

В воздух поднялся густой дым; смрадный запах щипал сетчатки изнеженных глаз.

Наши юные разбойники сгорали от нетерпения, желая разузнать подробности, что произошло там, в покуда не досягаемой дали (старший, не выдержав по итогу, притиснул мальца Равностороннего Треугольника; тот сообщил неожиданной скороговоркой: «А как вы считаете, господа, свои своим вредить не станут, так что нас наверняка посетили неприятели — один мой друг говорит, что можно их не бояться, то есть нужно сперва только научиться не бояться — а это берет немного времени…»), вскоре же решили проявить осторожность, дабы в полной мере воспользоваться возможностями, предоставленными им тревожным военным периодом.

— Бесполезно дожидаться их дольше, чем мы уже прождали! — заныл Квадрат — Хайд Унлоу, потягиваясь и массируя свой правый бок. — Эти межеумки ни за что не сумеют справиться без нас, даже несмотря на то, сколь простым было данное им поручение. Равнобедренные — есть то, что они есть, закономерность их дери…

— Прекрати так дурно отзываться о них, Хайд! — потребовала находящаяся справа от него Трапеция — Чарльз Неткинс. — Да, их форма обуславливает неприязнь со стороны многих окружающих, но разве они этого заслуживают?

— Сомневаюсь… что нет, – скептически произнес Квадрат, не решившись в полной мере прервать болтовню наивного дружка.

Он осознавал (в совершенстве пятнадцатилетнего юноши), несмотря на то, сколь плотно на глазу большинства окружавших его закреплена линза счастливого неведения, всем им не представляется возможным игнорировать факт того, что изо дня в день на стенах зданий и заборов появляется всё большее количество плакатов следующего иллюстративного содержания: «старик, лежащий на земле, хрупкий периметр которого пронзен штыком солдата»; «неприятельский солдат бьёт ребёнка, другим, совсем маленьким, надтреснутым, умерщвлённым накануне, которого держит за нижнии конечности»; «вражеский солдат тащит за руку юную девушку, при этом разрывая ей платье. Глаз Линии вытянут, словно в паническом крике, и полон слёз».

Оттого Хайд считал, что жителям их оккупированного городка следует сделать себе одолжение, и держаться от кого бы то ни было из класса Равнобедренных – как можно дальше (peu importe, является ли он дальним родственником, бывшим соседом или слугой, до момента призыва на военную службу).

Трапеция решила предпринять ещё одну, более существенную попытку убеждения:

— Всё, чем нас пугают, — сущее враньё! Бояться их решительно нечего. Винсент — прекрасный тому пример. Он совершеннейший душка! Из него такой же солдат, как из меня — советник президента, — он прерывается, недоверчиво смотря на ворчливого приятеля. — Qu'est ce qui ne va pas chez toi? Ты что, действительно решил усомниться в плане Эдо? — спрашивает с неподдельным удивлением и добавляет, — должно быть, ты перегрелся на свету, раз в твоём уме завелись столь дурные мысли. Вот увидишь, они уже вскоре будут здесь, и мы-…

— Я не намерен больше ждать! Мои углы немеют и ужасно болят от безделья. Да и в ожидании нет никакого смысла. Моя  maman говорит: «Действие, — превыше всего!», а она всегда права, — неистовствует Хайд, разъяренно пиная валяющуюся поблизости бутылку из-под неясного вида спиртного. — Всё! С меня достаточно. В следующий раз, я непременно отправлюсь на это дело вместе с бойцами-близнецами.

Трапецию явно смутило заявление Квадрата, и она нерешительно заметила:

— Но это может быть опасно. Ты не обладаешь тем же острым углом при вершине, что и они...

— Ха-ха! Что ж, маленький робкий mon ami, даю верхнюю сторону на отсечениеАдаптация фразы: «Я готов поспорить на свою голову» на Флат.манер. Эта фраза меняется в зависимости от того, кем именно она произнесена, поскольку устойчивые геометрические фигуры предпочтут сказать: «отсечь сторону», неустойчивые скажут: «отсечь угол»; женщина же скажет всегда: «отсечь острый конец»., ты никогда не изменишь своим принципам, — Хайд смеётся, позабавленный беспокойством в голосе Чарльза, на этот раз подойдя к нему и несколько раз хлопнув по его тщедушному плечу. — И так… — он, проявляя себя полным коварства существом, поправил лацканы пиджака и посмотрел на Трапецию, при этом выгнув бровь, — полагаю, в этот раз ты решил посодействовать моей нянюшке Ипси? Смотри сюда! — замахнулся на своего приятеля и снова рассмеялся, когда тот испуганно взвизгнул. — То-то же. На кой градус мне острые углы, если у меня имеются крепкие кулаки, и я всегда смотрю опасности прямо в её единственный, чуждый сострадания глаз!

— Предположим, что это действительно так… Но почему ты вообще хочешь? — Чарльз окинул его быстрым взглядом, затравленно изогнувшись.

— Не задавай таких дурацких вопросов, это же очевидно! Ну ладно, ладно, так и быть, тебе я поясню. Во-первых… — Квадрат начал загибать пальцы, перечисляя, —втроём мы управимся быстрее. А во-вторых, если мы совершенно не уступаем этим ребяткам, и наоборот, зачем каждый раз на решение подобного рода интереснейших дел, «великий и ужасный» господин Стэнхоуп отправляет именно Пудджов, м? Это, уж заметь, несправедливо к обоим сторонам! — он топнул ногой, точно маленький капризный ребёнок (в общем, коим и являлся), после недовольно взглянул на безмятежно сидящего Ромба, с вдумчивым видом решающего крестословицу, и, кажется, не обращающего ни малейшего внимания на его мари ричоИ не то чтобы у Флатландцев существовала подобная концепция, однако она подходит сюда как никогда кстати, так что вы, дорогие читатели, будете вынуждены иногда прощать нас..

/К кому была обращена большая половина мною сказанного?.. Снова в пустоту? Но я обязан высказаться!../. — Львиная доля всего что мы реализовываем, заключается именно в гонении, но мы её нецелесообразно пропускаем, добровольно предоставляя в руки дураковатым Равнобедренным, грёбаным пушечным кускам мяса, которые недостойны ровно никаких жизненных благ!

— Чёрт, ведь я просил тебя-..!

Трапеция хотела было вновь возмутиться, но её ненавязчиво прервали:

— Ну что ж, теперь просить настала очередь моя: будьте спокойнее, джентльмены, s'il te plaît. — Ромб, наконец отложивший кроссворд в сторонку, поднялся, и отряхнув свою одежду, окинул товарищей бесстрастным взглядом. — Как раз в тот же период времени, Хайд, как твой почтенный отец изрёк тебе наставление о «продуктивности действия», мой собственный, внушил мне иную истину, а именно: «Терпение — это последний ключ, открывающий двери к успеху в любом затеваемом деле», — криво усмехнулся, — И наше, спешу заметить, не является исключением.

— РЕБЯТА!.. М-мы т-там… Уил, он…Идёмте же, быстрее, давайте поспешим!

Наконец их окликнули.

Примчался один из близнецов, Равнобедренный Треугольник — Винсент Пуддж, тот, что был потрусливее своего братца, и лишь заманивал жертв в своеобразную ловушку, образованную пространством двух особенно плотно стоящих друг к другу пятиугольных зданий, позади которых находился бетонный забор, с несколькими рядами ржавой колючей проволоки.

Его брат-близнец Уилмарт набросился на невезучего мальчишку, Дарнелла Ли, — что был новоприезжим и потому, какие робкие попытки совершались им по исследованию окрестности, заслужил себе прозвище — «призрак».

На этот раз Дарнелл решил переменить часы своего выгула, и вместо того, чтобы выбрать время приближенное к утру (как бывало обычно), отправился на прогулку поздним вечером.

Хилый, тонкий, плаксивый Прямоугольный Дельтоид, показался Пудджам легкой добычей.

Но вот, главные члены «Четырёхугольной Мафии» уже были на месте.

Стэнхоуп стоял, расставившись на четверть шире остальных, заложив руки за спину, гордо выпрямившись и со спокойствием наблюдая, пока новопринятый им, один из двух, наглейший Треугольник из класса солдат, протягивал правую руку раскрытой ладонью вперёд, а левую с крепко стиснутым кулаком отведя назад, при этом не прекращая глумиться:

— Ну-ка, miette, покажи нам, что у тебя в карманчиках, достойного нашего внимания, — потребовал он у беспомощного и растерянного Ли.

Последний, легчайшими движениями (вероятно, из тех, которые только мог вспомнить), попытался объяснить: «Что именно ему приказывается представить на рассмотрение?», — и глазик уже был на мокром месте; малютка-призрак весь трясся от ужаса, но ни на секунду не разрывал зрительного контакта со своим обидчиком. — Это действительно требует пояснений? Твои секущие, тупица! — рявкнул Равнобедренный.

Бедняжка Дельтоид скрестил крохотные лапки и вывернул кармашки рубашки, давая понять: «у меня с собою совершенно ничего нет».

Его хотелось пощадить, но тот, кто агрессивно ликвидировал все пути к отступлению, был неспособен на милосердие.

— В таком случае, если угодно наличие безмятежной жизни, тебе следует разуметь законы наших мест, — отчеканил Уилмарт. — И первый из них, самый простой из всех: «едва завидев издали нас, доставай кошелёк в тот же час!» Ха-ха! Круто я придумал, верно?.. О, не притворяйся, я знаю, ты впечатлён! В конце концов, смотри, я придумал рифму, хотя и принадлежу к части безмозглого сброда. Ага, не смотри на меня так, будто твои родичи не убеждали тебя держаться подальше от таких опасных «придурков», как я и мой братец, — он высокомерно оглядел жертву. — ХА! Честное слово, когда я сейчас стою перед тобой, чувствую себя представителем правящего класса!

— теперь он придвинулся к Дарнеллу ближе и угрожающе зашептал в краешек его глаза. — На этот раз, так и быть, я поверю, что у овечки Лили с собой нет ни гроша, но в следующий… Если я снова поймаю тебя, ты вытрясишь из себя всё, чем только сумеешь умилостивить, ясно? А если посмеешь оказать сопротивление, то я без колебаний разрублю тебя пополам и напитаю свой периметр твоими высококачественными внутренностями. Тебе не составит труда запомнить это, потому что ты такой же трус, как и все вы, профессионалыВ первой части романа «Флатландия», там, где автор ведёт перечень геометрических фигур и их различия, от которых напрямую зависит их положение в обществе, он именует четырёхугольников — «профессионалами», на чём и делает акцент наш малолетний островершенный негодяй., разве что, вафлеглотства…

Ли попытался ответить, возможно, возразить по поводу последнего: «я не таков!», но единственное что у него вышло воспроизвести вслух, это… совершенное ничего (полное разочарование в собственных голосовых возможностях). — Как же ты жалок! — Уилмарт разжал кулак и ударил того наотмашь.

От столь сильной пощечины у Дарнелла выступила одинокая слезинка, лишь на стороне задетого уголка ока, и он, содрогнувшись всей формой, усилил сияние своих краёв, но то распалось мгновенно, стоило ему осесть прямо в лужу; не колеблясь ни секунды, попытался дотянуться до ближайшей газовой трубы, чтобы ухватиться за неё и подняться, но, к сожалению, не удалось: в то же мгновение его ручонки были грубо схвачены и заломлены за спину.

Левой рукой нападающий держал его за запястья, а правой изо всех сил оттягивал вершину назад.

Жертва не могла издать ни единого звука, но было очевидно, насколько ей больно: бесполезный рот широко раскрылся в беззвучном крике, из покрасневшего глаза хлынули потоки слёз.

Банда уже образовала вокруг них плотное кольцо, наблюдая за странной потехой.

Хайд:
/Почему этот сопляк всё ещё не кричит и не зовет на помощь? Лишь портит всё удовольствие./

Чарльз:
/Это не соответствует правилам игры./

Эдвард:
/Здесь кроется нечто подозрительное... Не настал ли момент мне ввести себя в уравнение?/

Трапеция, единственная из них, теперь шёпотом возмущалась таким неравенством сил, но не предпринимала попыток приостановить издёвку.

И вот, Уилмарт Пуддж наконец отпустил Дарнелла Ли.

Последний, вытирая уголки глаза длинными грязными рукавами, попытался заскулить от боли, но лишь молча рухнул на асфальт, свернувшись калачиком и поджав колени к середине формы.

Уилмарт наклонился и содрал с него ботинок.

— Твои дорогущие тряпки грязны и все в пыли. Я бы раздел тебя догола и оставил дохнуть тут, но, к счастью pour toi, в таком виде они мне ни к чему, – в его голосе слышались нотки зловещего восторга. — А вот корочки у тебя, что надо! Полагаю, Добросердечный Господин, Вы не изволите возражать, если я присвою их себе? Вообще, я видел такие только на обложках журналов, тех, что обычно валяются на свалке, а моя обширная семейка о-о-очень бедна, так что никому из моих одиннадцати братьев и семерых сестёр даже мечтать о таком не приходи-..!

— А теперь сейчас же верни ему то, что ты осмелился изъять, если не желаешь навеки остаться в тени своего позора. Поверь, мне ничего не стоит устроить тебе сладкую жизнь.

Голос Ромба донёсся из-за обратной стороны Равнобедренного Треугольника. Уверенный, проникновенный, но с непривычными, едва заметными нотками раздражения.

— Гляди, le spectacle a commencé, —

усмехнувшись, тихо шепнул Хайд, не на шутку встревожившимуся Чарльзу.

Уилмарт медленно обернулся и взглянул на стоящих позади себя.

Заметив, что око Эдварда Стэнхоупа, сиявшее интересом, сменилось недовольством; уверенности у него поубавилось в разы.

— Честно говоря, прямо сейчас мне всё равно, куда бы я мог врезать тебе, — в глаз или по твоей коротенькой третьей стороне! — наконец позволил себе подать голос Чарльз, угрожая явно собравшемуся пуститься наутёк верзиле. — Даже не вздумай удирать!

— Я и не собирался. — Солгал тот, опустив взгляд и полностью развернувшись. — Если запрет будет высказан боссом, то я этого делать не стану. А слушать тебя, недомерок, будет последним в списке дел, запланированных на мою жизнь!..

Трапеция скорчила недовольную гримасу и прошипела сквозь зубы в ответ на его грубость резкое: «всюду свои недоделки», отступая обратно к теперь откровенно хохочущему над этой ситуацией Квадрату.

— Помоги бедолаге привести себя в порядок, — приказал Эдвард Уилмарту, указывая на Дарнелла. — И после, не оставайся здесь, не будь глупцом. Боюсь, иначе ты будешь избит до трещин. — Он уверенно прошагал вперёд, — Отправляйся в Ракурс, рюмочную, расположенную в конце этой улицы. И не смотри на меня так, будто ты незнаком с этим местом. Там, неподалёку от кухни, имеется подсобное помещеньице с длинным столом. Ступай туда. И подожди меня, пока я не вернусь. Мне необходимо поговорить с тобой наедине.

— И куда же намереваетесь отправиться вы сами, о Тёмный Рыцарь? — язвительно вопросил Уилмарт, без особого энтузиазма отряхивая рубашку малыша Ли, при этом даже не удосужившись поднять его.

Ромб шагнул к нему ещё ближе, и зеленый глаз Равнобедренного сделался вдвое шире.

— Не твоего ума дело. А применять насильственные меры по отношению к колекам просто унизительно для таких как вы, — он пронзил взглядом обоих близнецов, поочерёдно. — Вам подобает искать противников, равных нам по силе; в противном же случае, боюсь, наша маленькая конгрегация рискует быть уподобленной шайке заурядных преступников. Прошу тебя, Уил, прояви благоразумие и не искажай благородства своей — ныне весьма респектабельной — конфигурации.

— Вряд ли моя конфигурация понесёт от сего хоть малейший урон, — процедил Пудж, и голос его, утративший всякое подобие учтивости, теперь скорее напоминал глухое рычание. — Да и в целом, к чему столь шумное негодование, если я намереваюсь всего лишь немного поиграть с ним? Этот убогий, очевидно, будет подвержен утилизации Комиссией в самые ближайшие сроки.

Он скривился в усмешке, лишённой всякого тепла. — Скажу более: в нём — идеальное воплощение жертвы, какой только может пожелать себе истинный охотник. Любой из нас, окажись он на моём месте, поступил бы в точности так же!

— Хм-м, — протянул главарь, всматриваясь в собеседника с почти академической сосредоточенностью, и, выдержав паузу, сухо произнёс:

— Должен признать, в твоих доводах есть определённая логика. Допустим. Можешь приступить.

В тот же миг глаза Трапеции и Квадрата одновременно расширились в изумлении.

Услышать нечто столь безжалостное от милосердного и никогда не упускающего возможности помочь Стэнхоупа, было просто немыслимо…

/Да он, наконец, понял, каково это — веселиться по-взрослому!/- подумал Хайд, едва удержавшись от того, чтобы с гордостью не похлопать Эдварда по одному из его четырех боков.

/Ты ли это, Эдо?../

Промелькнуло в мыслях Чарльза, немедленно спрятавшегося за широким корпусом Квадрата, больше не зная, что думать и чего ожидать, но уж точно не желая наблюдать обломки умерщвлённого собрата, вытекающего из его останков гемалимфу«Гемалимфа» заменяет Флатландцам кровь (немного затронем интересные особенности её цвета: серебристо-белого, словно с добавлением в неё небольшого количества бензинового топлива, так что на её поверхности переменно возникает цветовая интерференция). И не то чтобы по этой причине они были схожи с беспозвоночными животными нашего трёхмерного измерения, за исключением того факта, что и у тех, и у других — незамкнутая система кровообращения. и смесь внутренних органов. /О ужас… МЕНЯ СЕЙЧАС СТОШНИТ!../

— Вы говорите... серьёзно, босс? — удивлению Равнобедренного не было предела, но он успел обрадоваться прежде, чем услышал:

— Tout à fait sérieux, — глухо ответствовал Стэнхоуп, выступая вперёд и вставая меж нападающим и жертвой. — Ты волен сделать это… исключительно в том случае, если начнёшь с моего трупа. Согласен?

Трапеция выдохнула с облегчением.

Квадрат, похоже, разочаровался. Мясо, судя по всему, отменили; в меню снова значились принципы — отварные, постные и, что хуже всего, поданные с выражением. (Он, впрочем, не терял последней надежды на кулинарное чудо: вдруг Равнобедренный соберётся с духом, рассудком и опасной своей геометрией, и всё же проткнёт добродетельную преграду — пусть не из зла, но из стремления к честной развязке!)

И да, стало ясно: Уилмарт Пуддж едва сдерживает бурю внутри себя. Самый пугающий остроты угол его выдался вперёд, словно остриё копья, а глаз почернел, будто в нём зажглась бездна гнева. Казалось, он воспринял слова Ромба как личный вызов.

— О, да что вы! — взревел он, — Нет ни малейшей причины жалеть этот просчёт Жрецов! Они будут только благодарны, если мы немного поможем избавить наш мир от их невольных ошибок! — яростно указал на Дельтоида, — Этот молчаливый недотёпа — всего лишь отменная боксерская груша! Он не способен издать ни единого звука и никому не сумеет рассказать ни о чём, что мы сделаем с ним. Аб-со-лют-но ничего!

В оке Эдварда мелькнуло откровенное разочарование. Он тихо, с последними крохами надежды, спросил:

— Неужели ты не осознаёшь, насколько негуманно звучит то, что ты говоришь?

— Да мне паралельно! — с вызовом рявкнул Уилмарт, будто бы этим словом стремясь отсечь все сомнения.

— А между тем, — спокойно отозвался Ромб, — ты должен знать, что подобные действия не только безнравственны, но и прямо противоречат закону. Странно, если ты не наслышан о столь банальных вещах.

— Я просто развлекаю себя, как могу! В меру собственных... творческих возможностей!

— Понимаю. Однако вынужден напомнить: тебе никто не делегировал право превращать всякого в средство собственного досуга.

С этими словами Ромб отскочил в сторону, прижимаясь к безопасной части Равнобедренного Треугольника и отталкивая его от Дельтоида. Тот едва удержался на ногах — быть может, лишь благодаря стремительному вмешательству своего брата-близнеца, от которого, впрочем… отмахнулся?..

(Не иначе, внутренне стыдясь поддержки, оказанной столь вовремя.)

— Уил… п-прости… я только хотел—

— Не сейчас, выкидыш арифметики! — вскипел Уилмарт, обернувшись столь стремительно, что его силуэт едва не прорезал воздух. — Разве ты слеп, или идиотия твоя достигла новых геометрических вершин? Я прекрасно удерживал равновесие. Не вмешивайся, когда тебя не просят — сколько раз мне повторять?! Сотню?

— Н-ну… если быть точным, ты говорил это всего трижды… на этой неделе… — робко возразил Винсент.

— Ты… ты, чёрт возьми, ещё и ведёшь подсчёт?! — рявкнул Уилмарт, захлёбываясь от ярости. — Ты в своём ли уме, жалкая катета реплика?! Да плевать, забудь! Если ты ещё раз сунешься со своими статистическими сантименты — я торжественно присягну, что достану отцовский карабин и вышибу из тебя всё дробное до последнего знака после запятой, ты меня понял?!

Лидера не особо волновали проблемы взаимоотношений этих двоих.

Как око, не имеющее отношения к психиатрии, он полагал, что семейные сцены — сколь бы патетичны они ни были — следовало бы оставить за пределами поля боя. Наконец, сочтя этот момент одностороннего унижения достаточно продолжительным, он гулко прочистил горло, вложив в этот акт всё раздражение вселенной:

— ЭКХМ-ММ!

И кашля оказался достаточным, чтобы вырвать братьев из вербального клинча и направить их взоры обратно к Стэнхоупа, чья речь, как оказалось, вовсе не завершилась:

— Очевидно, что этот паренёк, лишенный лишь способности речи, если бы сумел, то непременно сказал бы вам чистую правду. Не потому, конечно, что честен он по натуре, но по причине, что в его положении ложь лишена смысла. Он так же пуст, как лагерь после рейда ваших пресловутых "героев", — он наклонился к Ли и подставился под тем ракурсом, чтобы тот мог подержаться за него и урегулировать своё положение в пространстве. — Это только твоя вина, что я вынужден теперь обусловить ему медицинскую помощь. Твоя бравада, твоя театральная жестокость — всё это обязывает меня вмешаться. — Ещё раз поглядел на более упрямого из близнецов жестким взглядом бирюзового, переливающегося от темного к светлому, ока. — Подойдёт конец дня. И, судя по всему, кстати, вашей жизни. Потому что я более чем уверен, что его предки так просто не простят подобную дерзость. Пожалуй, найти врача — ценная мысль, как вы считаете? Хорошо, что она своевременно навестила меня, — он стиснул лапку спасёныша в своей ладони чуть сильнее, чем было необходимо.

Дарнелл заметно напрягся, но не предпринял ни единой попытки сопротивления (быть может, по вине иссякших сил). — У тебя ещё остались ко мне претензии, Уил?

— Ха! Да уж, пожалуй, остались, — усмехнулся тот с такой горькой язвительностью, что даже воздух вокруг них, казалось, потяжелел. — Из-за вашей чрезмерной благосклонности к нерегулярам   мы снова останемся ни с чем. Ни единого вменяемого улова за целый, мать его, месяц! — он с раздражением провёл ладонью по сомкнувшимся веком. — Это, смею заверить, не просто неудача — это катастрофа общенародного масштаба! Семьи вроде моей выживают из последних сил, особенно в этой безостановочной мясорубке, которую вы предпочитаете называть «политической необходимостью». А вы, босс, шествуете по её обломкам так, словно вонь оттуда вам не досаждает — вероятно, благодаря толщине собственных привилегий.

Дельтоид боязливо вжался в бок Ромба и тихо всхлипнул, напуганный яростным криком Равнобедренного.

Эдвард, скорее от сработавшего рефлекса, нежели от сознательного импульса, аккуратно приобнял его, защищающе притянув ближе. Быстрый, почти профессиональный взгляд скользнул по пострадавшему: красная, горящая от пощечины щека, тонкие струйки слёз скатывающиеся по этим самым ещё по-детски одутловатым, покрытым рыжеватой россыпью веснушек – щёчкам; испуганный взгляд; мокрые ресницы; маленький аккуратный ротик, с трогательно оттопыренной нижней трясущейся губой. 

Вершина его вспыхнула чистой, обжигающей мыслью:

/Он не заслуживает этого. Ни при каких условиях./

— Ты… — Ромб сверкнул, намереваясь выкрикнуть что-то резкое — может быть, даже непозволительное, но...

Дельтоид сжался сильнее, прижался теснее, ищущими опоры ладошками уцепился за лацкан его жилета — и Ромб замолчал. Гневный порыв сгорел где-то в середине, оставив после себя лишь стылый осадок.

Он тихо выдохнул и вместо крика просто смерил Уилмарта взглядом, в котором — к едва уловимому замешательству последнего — не оказалось ни гнева, ни негодования, ни привычной праведной ярости. Только молчаливая, иссушающая усталость. Такая, что по спине проходил еле различимый озноб.

Сочетание всего увиденного пробудило в Эдварде странное, почти неприличное по своей силе желание — защитить. Любой ценой. Не отпускать, не покидать, держать при себе до тех пор, пока опасность не будет устранена подчистую.

— Поразительно, — начал спокойно, почти равнодушно, не повышая тембра, — вы, словно истинные беззаконники, поддались примитивной тяге к легкой наживе и обрушились с кулаками на искалеченное самой природой существо, которое в силу врождённого дефекта не в состоянии даже позвать на помощь.

Он отвёл взгляд, чтобы не позволить себе лишнего. Когда вновь посмотрел на Уилмарта, его голос стал еще тише, но тяжелее:

— Ради Святой Регулярности… Если твой брат, пусть и с натяжкой, всё же производит впечатление сожалеющего, то ты… — он сделал паузу, не для эффекта, а чтобы точно подобрать нужные слова, — Ты ведёшь себя так, будто отравлен собственным превосходством. Словно полагаешь, что твоё право вредить — врождённое.

Он пронзил взглядом старшего из близнецов, кивнул в сторону выхода из тупика:

— Уходи. Сейчас же. Я не желаю больше иметь с тобой дело. Ты лишён моего доверия, и это не вопрос времён года или суток. Это приговор. Постоянный. Ты пал в моих глазу без возможности обжалования.

И, снова глядя прямо перед собой:

— Убирайся.

Это слово прозвучало особенно тихо, почти приглушённо — но в этой тишине было больше угрозы, чем в самом громком крике.

Следовало отметить: случаи, в которых Эдвард Стэнхоуп поднимал голос, можно было пересчитать по пальцам одной руки. Его сдержанность — особенно в моменты гнева — давно уже стала объектом недосягаемого подражания для некоторых молодых Треугольников различных видов, романтизирующих его образ: одни видели в нём «великого праведника», другие — «безжалостного судью».

По взгляду Уилмарта Пуджа было ясно: он хотел был сказал что-то напоследок — нечто особенно злое и ядреноеон. Но, к своей чести (а, возможно, и к спасению), ограничился злобным взглядом, бросил ботинок к ногам ни в чём неповинной жертве и зазвал брата.

Винсент метнулся было следом — привычка. Однако, остановился, колеблясь, почти комично уцепившись за край собственного довода.

Формально, изгнание Уилмарта касалось только его. Не их обоих.

Так должен ли он следовать за ним?

Ответ — очевидный, но неприятный: нет. Не обязан.

— Что застыл? — рявкнул уже удаляющийся тот. — Двигай, allons…

— Извини, — и покорный Равнобедренный прильнул к стороне Трапеции, предоставленной ему ясно для поддержки. — но покамест я останусь здесь. Думаю… тебе стоит остыть. Желательно в одиночестве, чтобы не дать тёмным порывам овладеть тобой и снова причинить кого-нибудь вред.

— ДА РАССЕЙСЯ ТЫ В ПУСТОТЕ, ПРЕДАТЕЛЬ!

— Я просто не хочу новый синяк на одном из своих… углов.- ответил с едва заметной горечью, поглаживая нижнюю правую часть своего тельца. — Это для нашего же общего блага, братец.

— Вот только вернись домой, и я устрою тебе, подлая мерзость! Ты узнаешь, что делают с предателями…  Расскажу отцу, какая ты тряпка, как вылизываешь туфельки этим надменным четырёхугольным выродкам, предпочев чужаков - родне! — сплюнул. — Какого чёрта, Винс?! Да ты не брат мне больше. Ты ПОЗОРИШЕ!

Он ещё мгновение злобно сверлил их всех оком, прежде чем, бурля от злобы, резко развернулся и зашагал прочь, хрипло выдыхая проклятия и тяжёлые угрозы на каждом шагу.

Проводив его взглядом и убедившись, что тот отдалился достаточно, растворившись в туманной далиИ это не шуточное приписание. Весь Двумерный Мир сплошь окутан туманом, и по тому, как из непрозрачного воздуха проявляется прохожий, обитатель плоскости способен определить его точное расстояние «от» (и, разумеется, «до») себя., Эдвард Стэнхоуп потупился перед Дарнеллом, едва сумев скрыть чувство острой вины, за то, что не сразу сумел понять в чём именно обстоит дело и предоставил слишком много власти существам не предназначенным для обладания ею, коим с незапамятных времен понятия «жалость» или «сострадание» были чужды (смогли бы они избежать этой отвратительной ситуации, прислушавшись он к словам Хайда? Что ж, теперь это не имело значения).

— Я не стану молить у тебя о прощении… — Ромб выждал минутную паузу, собираясь с мыслями и даже боясь просто поднять взгляд на несчастного мальчика, — так как моей вине прощения нет. — Он, взяв Дельтоида за лодыжку, сунул его крохотную ступню в ботинок и завязал шнурок крепким бантом.

Едва он закончил, как Ли отступил к стене, прижавшись к ней, тихо всхлипнул.

(Он по-прежнему страшился. Да и был ли у него повод доверять кому-либо из них? Очевидно, что нет.)

Ему было не суждено почувствовать заботу даже от собственных родителей, не говоря уже о жестоких подростках, что не видели в нем ничего, кроме до крайности запуганного немтыря.

— Меня ты можешь не бояться. Я не причиню тебе вреда, потому что верю, что в глубине души мы все равны, пусть и наши формы различны. Je suis comme toi, — Эдвард медленно подошёл и приложил ладонь к его середине, а другой – к собственной, обезоруживающе улыбнувшись. — Однако, ты должен знать, не все придерживаются того же мнения, что и я. Здесь довольно опасно перемещаться в одиночку, особенно такому… гхм… /Как бы выразиться правильнее, чтобы не обидеть?.. О, точно!../ Такому особенному ребёнку как ты и в данное время суток. — Он убрал свою ладонь с корпуса Дельтоида и снова взял за руку. — Ты держишься почти нормально. Можешь идти? Нам стоит поторопиться, полагаю, твои родители уже подняли на углыАдаптация фразеологизма: «поднять на уши» на Флатландский лад. всю округу, заметив твоё отсутствие. Или ты сообщил им? В таком случае, почему они отпустили тебя без сопровождения кого-либо из взрослых?

Дарнелл Ли озадаченно посмотрел на него, хлопая ресницами.

/Он так добр ко мне... Почему?../

Никогда прежде этот мальчик не видел столь педантичного ребёнка своего возраста.

Ведь этот Ромб не обозвал его чудаком или уродом, не пытался унизить, не стал говорить, что он ошибка природы и мир не приемлет таких как он. Этот доблестный малолетний защитник всего лишь назвал его «не таким как все». Особенным…

/Да… ДА! Я попросту необычный, ты совершенно прав!../

(Мы не берёмся передать уровень восторга и облегчения от слов Эдварда, которые маленький Ли испытал в тот момент.)

В первые несколько секунд Дарнелл, верно, не осознавал ему сказанного (огромный поток вопросов, на которые понятия не имел, как ответить), но внезапно его осенило, и он медленно утвердительно моргнул, проинтерпретировав «шаги вперед» двумя пальцами, застенчиво улыбаясь вопрошающему, единственному, кто отнёсся к нему любезно в столь подобающей мере…

* * *

Если что-то и оказывает влияние на формирование истинной натуры, то в юношеские годы это, несомненно, — сверстники.

Дарнелл Ли познакомился с Эдвардом Стэнхоупом, мальчиком, чьё попечение и мудрые наставления смогли направить Прямоугольного Дельтоида по более благоприятному пути, чем в его жизни когда-либо мог бы существовать.

«Отец и мать малютки Ли, жёстче тюремных надзирателей колонии строгого режима! Они даже суровее генерала Вардиса, которого, казалось, никто не мог превзойти в жестокости прежде…» (господин Вардис, – старик, искореженный Равнобедренный Треугольник, – живущий с ними по соседству и прошедший едва ли не всю первую двенадцатилетнюю войну Запада и Юга) – неоднократно убеждался Ромбик, и потому стремился создать новому другу фальшивую семью, впрочем, не менее любящую, а даже более.

Дарнелл прислушивался к Эдварду, доверял всем его словам, и, что более важно, благодаря ему он познал истинные прелести жизни.

Маленький Дельтоид жадно учился, стремясь выжить на равнодушных улицах этого пугающего городка.

Он был из тех, кто мечтал о подлинной привязанности и отыскал её там, где ожидал меньше всего.

Сложись всё иначе, живи он среди чопорных и озлобленных взрослых, которым чужды нарушения правил, развлечения и приключения, Дарнелл Ли, скорее всего, вырос бы таким же, как они, и прожил бы свою простую и ничем не примечательную жизнь.

Но теперь его путь оказался вымощен поистине взрывчатым веществом!

Ребята смели игнорировать судьбу, может, даже противиться ей, но в конечном счёте им пришлось бы уступить, как это случалось всегда с такими, как они, из поколения в поколение.

Так всё обернулось для «Четырёхугольной Мафии».

Это произошло и с Дарнеллом…

Эдвард Федерико Стэнхоуп внезапно проникся глубокой симпатией к немощному равнолетке и окружил его трогательной заботой.

Он попросил знакомого врача своего отца залатать незадачливого мальчишку и предупредил последнего: «Ни при каких обстоятельствах не переодеваться в присутствии гувернантки и родителей, пока следы побоев не станут менее заметны».

Тот утвердительно моргнул.

— Нет-нет, так не пойдёт. Поклянись мне.

Теперь вынужденно приложив руку к серединке, а затем, сделав рывок вперед, Дельтоид неожиданно крепко обнял Ромба, однако вовремя сумел подавить порыв, побоявшись спугнуть единственное действительно полюбившее его существо (сердце не смело лгать), своей неординарной реакцией…

* * *

В целом, независимо от особого чувства, этому крошке Дельтоиду было бы хорошо со всеми детьми, если те не шарахались от него из-за такого пустяка — «отсутствие дара речи».

По-простому – он знал, что являлся бы хорошим другом для любого в ходячем образе слова – и вот, долго не мог решить, естественное ли это чувство к предполагаемым товарищам – дополнение или проклятие?..

Чудовищное противоречие самой природе, испытывать чувство влечения к тому, кто полностью идентичен тебе в половом плане, ведь так?..

Он не знал ответов на многие вопросы, но был достаточно умен, чтобы догадаться и сделать относительно верные выводы.

В некоторых книгах им было прочитано, что его диковинная любовь карается (нелепым воссозданием обратной аббревиатуры смерти) конфискацией жизни, но что он не воспринял всерьёз, счев это в большей мере оскорбительным: часто малыш пытался поймать себя на переходе от одного вида нежности к другому, от простого к особенному — ему очень хотелось бы знать, вытесняют ли они друг друга, надо ли всё же разводить их по разным родам, или то — редкая цветистая шаль его первозданной души, — медленное внутреннее разложение; потому как, если их два, значит, существует две красоты, и тогда приглашённая им эстетика шумно садится между двух стульев (судьба всякого дуализма!).

Зато обратный путь, от обыкновенного к необычному, Дарнеллу представлялся немного яснее: первое «как бы было обязано вытесняться в минуту утоления, и это указывало бы на действительность однородной суммы чувств» (если бы тут вообще была применимость арифметических правил).

Чудно́… абсурдно… глупо… – и страннее всего, что, быть может, под видом голубиной кроткости, он только пытался оправдать ту ужасающую врожденную вину, которая была навешена на него громадным ярлыком?..