Начало «1»
Век тот, по сути своей, был трагичен, но что ни в чём не повинный народ тщился не замечать. Пришла беда, разрушила их жизни, а они прямо на руинах наново торили тропки к надежде! Это, без преувеличений, был очень тяжкий труд… Впереди — рытвины, преграды, и не более. «Мы обойдём их, либо отберём приступом!..» — твердили они. Но какие бы невзгоды ни обрушивались на их стороны, жизнь восточников Двухмерии шла своим чередом.
* * *
«Фоуртрид».
Городок, где зимой тонкие арочные стекла лопались под тяжестью ледяной корки, намерзавшей и на подоконниках; дети спали приткнувшись к сегментам матерей, для которых единственной защитой от жестоких утренних холодов служили засаленные лоскутные комкиЭто описание будет понятно тем, кто смотрел фильм, основанный на этой замечательной вселенной. Там, в окружении внутренних границ кровати главных героев, имелись небольшие «пушистые комочки», что служили им в качестве «одеяла»..
Восток (будучи ещё отделённым от Южной стороны и позже навсегда утративший свою независимость) был местом, совершенно не подходящим для маленьких детей из низших, а порой даже средних социальных классов.
* * *
Наш первостепенный герой — Эдвард Федерико Стэнхоуп — родился в 2095-м году.
Отец его — Федель Стэнхоуп, будучи по природе своей фактически идеальным Регулярным Треугольником (ибо правый его угол отклонялся от совершенства не более чем на десятую градуса, составляя 60,1°, а левый, симметрично тому, достигал лишь 59,9°), тем не менее не мог быть назван таковым без сей оговорки, дабы не подвергнуться обвинению в вольном обращении с точностью; отличался мягкостью сердца, лёгкостью нрава и целой мешаниной из всевозможных генов: был гражданином Востока, полузападником-полуюжником, с Северной прожилкой, которая, не будучи доминирующей, всё же проявлялась в склонности к задумчивости, временами переходящей в мрачные и опасные раздумья, и в известной резкости выражений, иной раз нарушавшей его природную мягкость. Однако куда более примечательной была другая черта, связанная с этим холодным наследием: странная, неприличная склонность к всевозможным увеселениям, чрезмерной вольности и беспечности в делах сердечных, что, будь он фигурою более высокой степени, навлекло бы на него немалые неприятности.
(Итак, если, разумеется, досточтимая аудитория не сочтёт за труд уделить мгновение своего внимания, мы осмелимся развернуть перед её взором несколько изысканных, глянцем отливающих открыточек!)
Главе семьи Стэнхоупов принадлежал роскошный бутик ювелирных изделий.
Оба деда, принадлежа к различным традициям, но пребывая в столь гармоничном согласии, что их можно было бы уподобить двум асимптотам, устремлённым к одной и той же идеальной точке, носили имена Люциус и Мигель.
Исполнив свою номинативную роль (Trianguli Regulares), преуспели в сфере высших утончённостей и мирских удовольствий, доведя искусство коммерции до уровня структурной изощрённости. В их ведении находилось не одно торговое предприятие, а целая сеть заведений, где они осуществляли оборот предметов, каждый из которых был проявлением не просто материальной ценности, но и квинтэссенции структурной безупречности.
В винных погребах первого созревали жидкости непревзойденного качества; бриллианты же второго являли собой кристаллические модели совершенства, где каждое ребро подчинялось строгим законам симметрии; а шелка, столь изысканно гладкие, что их можно было бы принять за физическое воплощение дифференциальной непрерывности, отбирались столь тщательно, что сам процесс производства казался сродни сложнейшему доказательству, в котором ни одна переменная не могла быть случайной.
Сам же господин Федель, достигнув возраста, который в обществе фигур его порядка считался наиболее уместным для заключения союза (тридцать лет), взял в жёны Линию с Юга — Агнессу Саввулиди, дочку математика, — Гептагона, внучку двух пасторов, экспертов по замысловатым предметам: палеопедологии и Эоловым арфам (распределяйте-ка сами, друзья).
Старшая сестра матери Эдварда, — Сибилла Лютфи бывшая замужем за двоюродным братом его отца (вскоре, впрочем, бросившим её), жила у них в доме в качестве не то бесплатной гувернантки, не то экономки. Впоследствии крошка Ромбик слышал, что она была влюблена в его отца и что однажды, в дождливый денёк, тот воспользовался её чувством, лежомысленно занявшись апостериорным соитием, да всё позабыл, как только погода прояснилась.
Эдвард был чрезвычайно привязан к ней, несмотря на роковую суровость некоторых её правил. Возможно, этой женщине хотелось вырастить из него более респектабельную персону, чем его отец.
У тётушки Сибиллы, особы, несомненно, примечательной как в смысле природы своей, так и в отношении внутренних склонностей, обладала цветовым сочетанием, достойным отдельного упоминания: лазоревый, окаймлённый розовым зрачок и темно-серый цвет отрезка. Она любила рисовать и была невероятно суеверна. Говорила, что знает, когда умрёт — а именно когда её воспитаннику исполнится шестнадцать — и так оно и случилось. Её очередной супруг, Квадрат, испытанный вояжёр, проводил большую часть времени на Севере, где в конечном итоге основал собственное дело и приобрёл кое-какое достойное имущество.
Эдвард Стэнхоуп рос счастливым, здоровым ребёнком в мире книжек с картинками, чистого песка, бескрайних пустынь, дружелюбных животных, морских дней и улыбающихся глаз. Вокруг него великолепные владения отца вращались частной вселенной, выбеленной мелом, посреди другого, графитового, искрящегося снаружи.
От громадного кухаря в вечно запачканном переднике, до успешных чиновников в летних костюмах — все любили, все баловали его! Ну, практически все. Почти.
Пожилые господа и дамы, опираясь на свои хрупкие трости, подавались к нему, устрашая своими габаритами и частое: «О, взгляните только — архитектор беспорядка среди несовершеннолетних!»; «Разум его, несомненно, опережает возрастные нормы, но, увы, вектор его устремлений направлен в сторону, далёкую от благодеяния» или: «Ах, это же ты — причина непорядков в строго выверенной детской среде!», — доносилось из их морщинистых уст.
Разорившиеся скупщики, не в силах уплатить Феделю Стэнхоупу положенное, проявляли изощрённую предусмотрительность: не предлагали ему скудные крохи своего состояния, но осыпали его сына изысканными лакомствами. Федель же, исполненный душевной мягкости, с искренним удовольствием уделял внимание наследнику: учил его искусству гребли и езды на велосипеде, наставлял в плавании, осваивал с ним науку скольжения по водной глади, а наряду с тем, столь же прилежно, прививал любовь к сказкам, читая их на ночь.
Ребёнок, тронутый столь щедрыми дарами отцовской привязанности, дорожил каждой минутой, что выпадала на их общее времяпрепровождение. В его крохотном сердце с восхищением отзывались и те беседы, что он случайно подслушивал в слугских покоях, — речи о женской прелести, окружающей его отца, о нежных созданиях, с особым рвением опекавших «Эдюсика», «Эдвардчика», «Эдоченьку». Те добродетельные дамы источали сострадание к его сиротству, сетуя на отсутствие материнского попечения, хотя сам мальчик, не знавший иной участи, не усматривал в своём положении ничего, что требовало бы жалости.
В самом деле, его мать — Агнесса Саввулиди — к детям питала неприязнь как к явлению природы, не делая различий между собственным потомством и чужим. В вопросе деторождения она не видела ни дара, ни обязанности, а потому, когда сие неизбежное последствие её союза с мистером Стэнхоупом вступило в бытие, она сдержанно указала на новорождённого и с хладнокровием, лишённым даже намёка на женскую нежность, изрекла:
— Объясни мне, на каком основании я должна нести ответственность за то, что выпало из тебя?
Таковым был её ответ на ожидание супруга участия в жизни сына, и этим, разумеется, не ограничилась. Агнесса имела несчастье принадлежать к полу женскому, а потому излагала свои взгляды просто, но с удручающей настойчивостью, полагая, что повторение придаёт им убедительности. Однако её рассудочные способности были столь же протяжённы, сколь и её форма, а потому в одном она просчиталась: супруг, которого она сочла удобной деталью интерьера, внезапно выказал свойства самостоятельного предмета!
Федель, к ужасу её, обладал волей. Он не только не исчезал при первых признаках её неудовольствия, но, напротив, с бодростью навязывал своё присутствие.
Встретив это с тем терпением, с каким переносят дурную погоду, он снисходительно внимал её протестам, неизменно отвечая одним:
— О, душенька, ты вновь озаряешь нас звуками своей речи? Истинное восхищение!
/Как же хочется ответить, но тогда докажу, что я действительно говорю… Чёртов софист!/ - тем временем думала Агнесса.
Д
о десяти лет Эдвард обучался на дому, где, обладая изрядной сообразительностью, усвоил важную истину: наставников гораздо проще заставить играть в «Транзитбол»Транзитбол — движение через пространство, «транзит» между сторонами. Аналог тенниса. или «Флеттер»«Флеттер» — от flat + flutter — лёгкое движение. Чем-то отдалённо напоминает волейбол., нежели вчитываться в унылые лекции. Методика приносила плоды — оценки его оставались стабильно высокими, а физическая подготовка значительно превосходила требования учебной программы.
Вскоре же осознал, что обучение требует не только ума, но и социальной среды, а потому с редкостным для своего возраста красноречием убедил отца отправить его в учреждение с круглосуточным пребыванием.
Там же познал он всю прелесть обучения без единого намёка на романтизм с противоположенным полом. Именно в интернате и осознал что извращение, так же известное как «инверсия», предполагающее собой симпатию к обладателям углов и с помощью их же — потакания сексуальным импульсам, пусть и не совсем естественна, но не редкость среди подростков.
Интернат, населённый полусотней четырёхугольников, честно пытающихся усмирить буйство гормонов, поистине представлял собой лабораторию естественного отбора нравственных убеждений. Здесь с одинаковой тщательностью преподавали как догматы почитания Великих Жрецов, так и наставления о «любви к ближнему». Последние, увы, порой истолковывались столь добросовестно, что их буквальность становилась предметом не только школьных, но и дисциплинарных разбирательств.
Наш маленький верный слуга содомии, с присущей ему пытливостью изучавший собственные наклонности, не мог остаться в стороне. Он не только постигал предмет в теории, но и с трогательной готовностью протягивал лапку помощи тем товарищам, что оказывались особенно запутанными в своём самопознании. Однако, будучи «Параллелограммом с равными сторонами», он неосторожно вторгся в сферу, традиционно монополизированную Квадратами, чем вызвал скандал, исключение и первую в своей жизни серьёзную размолвку с отцом...
* * *
До среднего подросткового возраста Эдварду, насколько ему помнится, довелось испытать лишь два сколь-нибудь значимых переживания, относящихся к сфере полового самосознания.
Первое из них представляло собой изящную, выдержанную в рамках строгой диалектики дискуссию, состоявшуюся в саду учебного заведения между ним и весьма перспективным Квадратом — Хайдом Унлоу, на два года старше него. Последний, будучи отпрыском прославленной кинематографической актрисы, обладал не только тонким чувством эстетики, но и завидным красноречием, что позволяло ему излагать даже столь щекотливые вопросы с безупречной элегантностью, достойной судебной трибуны.
Второе же откровение постигло Эдварда в стенах городской библиотеки, когда его пытливый разум, жаждущий постижения канонов формальной гармонии, натолкнулся на издание «Наша Красота» — монументальный труд, содержащий жемчужно-матовые изображения Фигур в их предельном совершенстве. Будучи помещённым между массивными томами «Закон Четырёх Сторон» и «Этика Интеллекта Юристов», этот альбом, казалось, символизировал неразрывную связь между эстетической безупречностью и высшими интеллектуальными категориями. Однако истинное открытие заключалось в том, что, вопреки предположениям, реакция его организма на столь выдающийся образец симметрии оказалась вовсе не сугубо академической.
А неделю спустя познал он свою первую любовь — но сей опыт лишь подкрепил и окончательно утвердил в нём умозаключения, к коим в обители книжной премудрости он некогда внял.