Клетка.

Колючая изморозь гуляла под кожей, но Наруто старался игнорировать эту странную реакцию. Он прижимал к груди единственное, что сейчас имело значение — обмякшее, почти невесомое тело в запачканной униформе медсестры, сидевшей на нём бесформенным мешком. Свой старый кошмар и новую, всепоглощающую реальность.

Он пронёс Хинату через мёртвую зону периметра, где реже всего попадались солдаты. Незыблемый авторитет капитана заставлял часовых отводить взгляд и глушить рождающиеся в головах вопросы. Чёткий приказ найти лейтенанта Сарутоби и очистить нижнее крыло, где держали особо изворотливых тварей, был выброшен сквозь стиснутые зубы, обезличенно и жёстко. Лишь когда за спиной лязгнула массивная металлическая дверь, своим зловещим эхом похоронив их в каменном чреве камеры, Наруто позволил себе тяжело выдохнуть.

С почти болезненной осторожностью он опустил девушку на грязную койку, пропитанную запахом затхлости и страха. Плотный сумрак мгновенно втянул её тело в себя, окутал каждую линию вязкой, липкой мглой. В камере повисла сдавленная тишина, нарушаемая лишь прерывистым, чуть слышным дыханием Хинаты. Её сон был рваным и тревожным: веки подрагивали, пытаясь разомкнуться, а пальцы непроизвольно дёргались, отбивая потаённый ритм.

Наруто смотрел на пленницу сверху вниз, но во взгляде его не было ни ярости, ни триумфа. Лишь знакомая до оскомины, тягучая пустота, подступавшая к горлу тошнотворной волной. Она давила на рёбра, смешиваясь с ненавистью к самому себе — за каждую проклятую искру чувства, что шевелилась внутри.

Он знал, что нужно действовать. Сейчас. Пока у кого-то не возникли неудобные вопросы.

Мысли метались, раз за разом натыкаясь на холодную стену фактов. Он не знал, какие сведения дойдут до Хидана, но старый пёс обладал безупречным нюхом на чужие секреты. Наруто был уверен: дело времени, когда Хидан копнёт глубже и найдёт, за что зацепиться. Поэтому нужно было действовать немедленно, составить безупречный отчёт, аккуратно свести все разрозненные нити в один бесспорный знаменатель. Чтобы она оставалась его пленницей как можно дольше. Пока он не насладится её мучениями сполна. Пока не выпьет до капли её силы. Пока...

Глухая, животная часть его существа ликовала. Теперь она здесь, беззащитная, и он мог сделать всё что угодно. Выжать признание. Сломать. Свести счёты.

Но за этим ликующим огнём витала слабая тень тревоги. Ведь он тоже оказался пойман. Каждая минута рядом с ней была триумфом и пыткой. Живым напоминанием о том, как его обманули. Как обманул он себя сам.

Наруто сделал шаг к выходу, но замер в проёме, оперевшись плечом о косяк. Взгляд снова прилип к неподвижной фигуре.

Первая волна слепой спеси схлынула, обнажив неровное дно. Внутренняя дрожь утихла, сменившись ледяной, отчётливой ясностью. Наруто застыл, не в силах понять, что на самом деле хочет от этого бесчувственного тела? Какой именно расплаты жаждет его душа? Вопреки дисциплине и муштре, в его голове бушевал хаос. Теперь он видел не только пленницу. Перед ним был призрак. Призрак предательницы, чей образ жёг внутренности ярче любого костра.

Наследница одного из самых влиятельных кланов Конохи. Та, чьи пальцы с благоговением целовали на пышных триумфальных шествиях. Та, с кем он валялся в траве на задворках её поместья, уплетая украденные из погреба сливы. Существовала ли та девушка вообще?

Он так и не понял, когда Хината прильнула к груди ядовитой идеологии, развязавшей эту войну. Обманывала ли с самого начала, или преображение случилась прямо у него под носом, а он, ослеплённый чувствами, проглядел трещины в её идеальном розовом мирке?

Старый вопрос «Почему?» с годами истлел. Теперь на его месте зияла иная, куда более страшная бездна: «Кто же ты на самом деле?»

Девушка из прошлого? Незнакомка с выеденными светом глазами, сеющая смерть? Или нечто иное, рождённое войной, нечто, чего он не знал и боялся узнать?

Нет.

Наруто напомнил себе, что перед ним теперь опасная преступница.

Преступница. Это слово отдавалось металлическим привкусом крови, контрастируя с её хрупкими ключицами, прозрачной кожей на запястьях и лёгким дыханием спящей птицы. Но он знал, что за этой обманчивой беззащитностью скрывается стальная воля и острый ум.

Узумаки вновь приблизился к кровати, не отрывая взгляд от раны на бледном лице, нанесённой ей самой же в отчаянной попытке сбежать. Снова...

Вопросы вгрызались в сознание, холодные и острые. Как Хината узнала о том, что он сейчас в этой тюрьме? Знала ли о его задании? Случайность или хитроумный замысел?

Эта женщина ещё будучи девчонкой мыслила на пять ходов вперед, и Наруто знал нравы повстанцев. Их цинизм не ведал границ. Они не скупясь жертвовали своими... Но убийство Кабуто... Неожиданная мысль заставила его кровь закипеть. Что, если её поимка — очередная игра? Рассчитанная жертва? Всё, ради того, чтобы Хината угодила к нему в руки? И он вовсе не тюремщик, а её цель?

Это пахло чем-то личным, изощрённой механикой, где она была одновременно и разменной монетой, и оружием.

Мысль казалась невероятной. И всё же он не мог её отбросить. Слишком уж вовремя Хината объявилась. Слишком идеально оказалась в его владении.

Но это были лишь догадки. Дым. Ему оставалось ждать. Ждать, пока она очнётся. Ждать и готовиться. Раз уж судьба — или её расчёт — снова свела их, он дал себе слово, что на этот раз он не отступит. Не поддастся на тупую сентиментальность. Он возьмётся за неё по-настоящему, вывернет душу наизнанку и найдёт ответы. Даже если придётся её сломать.

Он отдавал себе отчёт: из такой как она ответы придётся выбивать силой. Не столько ради строчек в докладе, сколько ради самого себя. Чтобы докопаться до сути. До той, что пряталась за этой бледной кожей. Чтобы понять, кому он когда-то давал клятву. Кому верил слепо. И кого теперь презирал всей своей искалеченной душой...

Наруто протянул руку к её лицу, но пальцы дёрнулись и замерли в сантиметре от кожи, будто наткнувшись на невидимую стену. Он резко одёрнул ладонь, сжав её в кулак.

Что-то глубоко упрятанное под пластами гнева сковывало его волю. Воздух между ними зарядился напряжением. Его собственное движение отозвалось внутри глухой пульсацией — не боли, а чего-то острого и стыдного, что заставило отступить в тень. Что-то, что он давно похоронил...

— Вызывали, капитан? — Конохомару возник за его спиной словно из ниоткуда.

Наруто дёрнул плечом. Взгляд лейтенанта спокойно заскользил по неподвижной фигуре, пытаясь вспомнить знакомые очертания.

— Да, — ответил Наруто, и в его голосе прозвучала выжатая досуха усталость. — Прикажи навести здесь идеальный порядок. И чтобы ни одна живая душа без моего личного приказа не посмела переступить этот порог.

***

Хината резко открыла глаза.

Это всё ещё была тюремная камера. Новая, но така я же тёмная и безрадостная, как предыдущая. Только воздух вокруг изменился. Ни затхлости. Ни вони. Теперь здесь витал лёгкий запах свежего белья, сладковатая острота антисептика и... чего- то до ужаса знакомого.

Она лежала на удобной кровати, укрытая легким, почти невесомым одеялом. Ткань хлопковой рубашки была чужой и мягкой. Но самое странное — не было привычной мышечной боли. Словно её тело наконец-то было здорово.

Хината удивлённо моргнула.

Первым порывом было подняться, оттолкнуть эту обманчивую, подозрительную комфортность. Но едва она попыталась пошевелиться, пришло леденящее осознание: тело ей больше не подчинялось. Не паралич, а иное, знакомое по самым дурным снам ощущение — будто все мышцы превратились в свинец и стали вдруг невероятно тяжелыми. Даже язык во рту казался бесформенной массой. Воля натыкалась на неподъемную плоть, как на глухую стену. После нескольких минут усилий, всё, что ей удалось сделать — лишь пошевелись пальцем, да повернуть голову на мягкой подушке.

Откуда-то из-под рёбер, начала подниматься паника. Немая, глубокая, лишённая голоса. Она пульсировала в груди ровным, нарастающим гулом, словто где-то в самой сердцевине существа зазвучал колокол, предвещающий даже не бурю, а полное, беспробудное затишье.

В поисках каких-либо подсказок, её всё ещё туманный взгляд заскользил по стенам, но наткнувшись на фигуру в тени комнаты замер.

Наруто молча сидел в углу камеры на простом стуле, неподвижный, как изваяние. Поза расслаблена, почти небрежна. Все его внимание, плотное и сфокусированное, было приковано к ней. Капитан заметил, что его пленница проснулась, — в этом не было сомнений, и всё равно молчал. Его лицо оставалось непроницаемой маской. Ни проблеска удовольствия, ни тени злорадного торжества — лишь холодная, отстранённая сосредоточенность. Точный, выверенный, лишённый всякой теплоты научный интерес. От этой бесстрастности у Хинаты внутри всё сжалось в тугой, ледяной ком. Только сейчас затуманенный разум распластал перед ней обрывки несложившегося побега.

Наруто взирал на неё, как хирург на редкий, сложный, но довольно интересный случай. Не человек — феномен. Его глаза впивались в неё, фиксируя малейшую дрожь ресниц, едва уловимое движение губ, пытаясь расшифровать её тихую агонию. Хинате даже начало казаться, что Наруто просто пытается загипнотизировать ее, пока они молча смотрели друг на друга. Но взгляд оторвать она не лишалась.

Говорили, что самые глубокие бездны скрываются не в океанах, а в человеческом взгляде, лишенном сочувствия. Сейчас Хината была способна поверить в это, ведь под тяжестью его взгляда она и впрямь чувствовала себя не человеком, а существом под стеклом, обнаженным, препарированным и совершенно беззащитным.

— Не пытайся двигаться. Это бесполезно. — Его голос прозвучал тихо, ровно, почти заботливо, но Хината всё равно вздрогнула. Дышать от этой взвешенной интонации стало в десятки раз сложнее. — И не пугайся — это временно. Седативные и миорелаксанты. Для твоего же блага. Чтобы ты не навредила себе в беспамятстве.

Её тюремщик сделал паузу, позволив этим словам повиснуть в стерильном воздухе и медленно впитаться в ее сознание. Скрипнул стул. Наруто медленно поднялся и двинулся к кровати. Каждый его шаг отдавался в полной тишине комнаты тяжелым, мерным стуком. Хината знала, что от него можно ждать и мысленно приготовилась к боли. Но Наруто лишь опустился на край постели, потянулся к тумбочке и взял оттуда чистую тряпку. Смочив её пахнущей спиртом жидкостью, он осторожно, почти что нежно, обработал рану на ее лбу. Молча осмотрел свою работу, затем тихо цокнул языком.

— Скажи мне, Хината, что же ты так отчаянно хотела от меня скрыть, если решилась совершить с собой такое?

Наруто знал, что она не сможет ответить, но ответа он и не требовал. Он просто впитывал взглядом каждую деталь ее лица, читая в ее широких, полных чистой ярости глазах ту самую правду, которую она пыталась унести с собой. Её лицо было словно холст, на котором эмоции рисовали сами себя, и Наруто с удовольствием внимательного зрителя вкушал этот трепет.

Наруто наклонился. Властным, но лишённым грубости движением он скользнул рукой под её спину и медленно приподнял. Невесомое тело послушно подалось вперёд, голова чуть запрокинулась, обнажив бледную, уязвимую линию шеи.

На мгновение он прижал её к себе и тот самый знакомый запах ударил в ноздри. Это была не просто смесь ароматов, а сама сила, разлитая в воздухе. Наруто пах смолистой прохладой, свежим табаком и едкой цитрусовой остротой. Но главным был запах власти — сухой, металлический, словно от нагретого на солнце оружия. Он прилипал к коже, проникал в лёгкие, заставляя глубже вдыхать этот опасный коктейль.

Придав ей полусидячее положение, Наруто остановился так близко, что их дыхание смешалось. Он смотрел ей в глаза, не мигая, и только живые, тёмные зрачки скользили по её лицу. Хината не отвела взгляд, хотя веки предательски тяжелели. Силой воли она удерживала их распахнутыми, потому что смотреть страху в глаза было единственным, что ей оставалось.

— Какие у тебя красивые глаза... — Он провёл кончиками пальцев по её бледной щеке. Перчатка, грубая от дубления, скользнула по коже холодным, чужим прикосновением, лишённым намерения, но полным власти. — Они всегда все выдавали. И сейчас в них целая вселенная ненависти...

В его голосе не было ни капли эмоций, лишь холодная констатация факта.

Пальцы провели по линии сомкнутых губ, на мгновение задержавшись в углу рта. Затем последовало лёгкое, но неумолимое давление. Повинуясь нажиму, губы разомкнулись, обнажив белые зубки. И всё же девчонка за собой следила. Значит её жизнь была не так уж и дурна. Хината глубоко задышала, не в силах даже дёрнуться. Заметив это нелепое негодование, Наруто усмехнулся коротко и беззвучно. Отодвинулся, разрывая напряжённую нить между ними. Его взгляд оторвался от её лица медленно, нехотя, словно боясь упустить малейшее движение. Рука потянулась к тумбочке. Пальцы в грубой коже обхватили стакан и подняли. Вода внутри колыхнулась, поймав тусклый свет и на мгновение оживив мутную глубину.

— Ненавидь меня, если хочешь. Так даже лучше. Эта энергия... она тебе пригодится.

Наруто не спеша поднёс стакан к её лицу. Стекло коснулось пересохших губ холодно и безразлично. И пусть тело оставалось неподвижным изваянием, глаза её горели в полумраке, словно два раскалённых уголька. В них не было ни страха, ни мольбы — лишь чистая, неразбавленная ненависть. Она текла по жилам вместо крови, кристаллизовалась в молочных радужках, жгла изнутри. Каждый его вдох, каждый легчайший скрип перчатки отзывался в ней тихим, яростным гулом.

Если бы взгляд мог убивать, Наруто бы уже истлевал у её ног, разложившись на молекулы под этим немым, всесжигающим презрением. Но она могла лишь смотреть и ненавидеть в беззвучном крике.

Она должна была бояться его. Должна была трепетать от ужаса за свою жизнь. Но вместо страха из каждой поры этой террористки сочилась ненависть — ядовитая, тяжёлая, почти осязаемая в спёртом воздухе камеры.

Наруто тяжело вздохнул, и в этом вздохе звучала не злоба, а почти отеческая усталость. Ну что за ребенок, честное слово!? Он бы понял страх. Объяснил бы, принял, может быть, даже нашёл бы в этом своеобразную логику. Но это упрямое, слепое ребячество... Эта детская, почти капризная злость, лишённая всякой стратегии... Это было даже забавно. Как щеночек, тявкающий на грозовую тучу.

— Ты должна пить, — его тон не допускал возражений, но и не угрожал — он просто констатировал непреложный закон этого нового мира, в котором она оказалась. — Обезвоживание усугубит действие препаратов.

Наруто наклонил стакан и вода нехотя, потекла ей в рот. Сначала жидкость стекала по подбородку, впитываясь в ткань рубахи, но затем сработал древний рефлекс. Горло сжалось в судорожном, жадном глотке. Затем ещё и ещё одном.

Капитан наблюдал за этим со спокойным, почти безразличным вниманием, как за актом абсолютного контроля, облечённого в форму милосердия.

Напоив Хинату, он снова отодвинулся, но остался сидеть на краю кровати, сохраняя интимность расстояния, которое вновь стало дистанцией между тюремщиком и его узником.

— Я рад, — произнёс он ровном тоном, — что ты не успела сделать с собой ничего непоправимого и скоро пойдешь на поправку. Нам с тобой многое предстоит обсудить.

Последние слова повисли в воздухе тяжёлым, неумолимым прогнозом. Его голос опустился до почти шёпота, который в гробовой тишине комнаты звучал оглушительно ясно.

Он положил свою руку поверх её — кожаная перчатка грубым пятном легла на неподвижные, холодные пальцы. Движение было неожиданным, почти милым в своей чудовищной простоте. Его большой палец медленно провёл по её костяшкам, не ласково, а будто проверяя остроту лезвия. В этом прикосновении не было утешения — лишь молчаливое напоминание о том, чья воля высечена в камне, а чья о него вскоре будет разбита.

Однако девчонка не дрогнула, лишь ненависть в её взгляде заострилась, стала чуть тоньше и острее.

— Запомни, что бы ты себе там не надумала, я не стану твоим палачом, Хината. Я буду твоим единственным спасителем. И ты сама будешь умолять меня о пощаде. Добровольно.

В его словах даже не было угрозы, лишь холодная, неоспоримая уверенность в будущем, которое он уже для неё видел.

Капитан Узумаки молча поднялся, развернулся и так же молча вышел, оставляя Хинату один на один с этой жуткой перспективой. Засов оглушительно грохнул, поставив на его монологе жирную точку. Когда дверь закрылась, тишина обрушилась на Хинату с новой, давящей силой. Она осталась одна в немом, парализованном ужасе, запертой в клетке собственного тела. Мир сузился до каменных стен, до запаха антисептика и тяжелого биения собственного сердца.

Единственным ее оружием, последним оплотом сопротивления, оставались широко открытые глаза, в которых стояла невыплаканная влага. Слезы, которым не было суждено скатиться по щекам, отражали лишь тёмный потолок, словно два озера, в которых утонула вся ее прежняя жизнь.

Истинная покорность рождалась не из страха перед болью, а из признания своего полного одиночества. И Наруто решил стать тем единственным, кто заполнит эту пустоту.

***

Его кабинет поглощал звуки, как сухая земля дождевую воду. Жёлтый свет лампы выхватывал из полумрака стопки досье на массивном столе. Именно здесь, в этой тихой комнате, Наруто смог по-настоящему расслабиться. Он тяжело опустился в глубокое кресло и откинувшись на широкую спинку и чуть прикрыл потяжелевшие веки. Его лицо было маской усталости, но в прищуренных глазах тлела холодная, неспешная мысль.

Конохомару стоял у двери, чувствуя, как тишина давит на виски. Он переминался с ноги на ногу, словно отмеряя шагами невидимую клетку, в которую добровольно себя заключио. Любопытный взгляд скользил по стенам, по пожелтевшим картам, по кипам бумаг — куда угодно, только не на сидящую в кресле фигуру начальника. Он будто искал в этих вещах подсказку, молчаливого союзника для своих сомнений. Мысль крутилась в голове, острая и ясная, как осколок стекла.

Та девушка...

Память, будто луч света водную муть, пробилась к нему откуда то со дна. Душевая. Холодная испарина, застилающая всё вокруг, лужи воды на кафеле и она... дрожащая и беспомощная. Уже тогда, в тот самый миг, девушка показалась ему знакомой, но сознание отбросило этот вариант, как невозможный. Но сейчас, когда она лежала от него всего в нескольких метрах, этот образ проступил через годы, словно проявившаяся наконец фотография.

Когда Конохомару видел её в последний раз, ему было лет десять, не больше. Она была совсем другой. Красивая до безумия, с доброй, лучистой улыбкой и ласковым взглядом. Он помнил, как она дарила ему конфеты, украдкой, чтобы не ругали старшие, и гладила по голове, когда он плакал. Теперь от той девочки не осталось ничего. Ни улыбки, ни ласки — лишь пустота в глазах и следы страданий на исхудавшем лице. Но черты... черты остались теми же. Узнаваемыми, несмотря на боль и годы.

Но она его совсем не узнала.

Это осознание обожгло его изнутри ледяным огнём. Он чувствовал, как что-то щемящее и горькое сжимает горло. Почему она здесь? Что случилось с той светлой девушкой из его детства? И почему капитан, всегда такой холодный и расчётливый, проявлял к ней эту странную, почти болезненную заботу?

Вопросы роем кружились в голове. Губы молча шевельнулись, примеряя слова, но звук застревал где-то в горле, превращаясь в беззвучный выдох.

Конохомару провёл ладонью по груди, будто сглаживая мятый мундир, хотя ткань лежала на нём идеально. Это был жест самоуспокоения, попытка физически ощутить границы своего тела в мире, где даже простые слова обретали тяжесть. Наконец, он сделал мелкий, почти крадущийся шаг вперёд, чтобы преодолеть невидимый барьер между мыслью и действием.

— Капитан, могу ли я задать вопрос?

— М? — Даже не повернулся в его сторону Наруто.

— Эта заключённая... это же... Хината Хьюга?

— Да. Так и есть.— Нехотя кивнул капитан.

На лице Конохомару застыла сложная гримаса из преданности и сомнения. Его обычно открытые черты покрылись лёгкой пеленой недоумения. Брови слегка сдвинулись, образовав на лбу едва заметную складку, отражающую внутреннюю борьбу.

— Но... зачем она здесь?

Уголки губ капитана дрогнули, сложившись в мягкую, почти отеческую улыбку. Но глаза оставались острыми— узкие щёлочки прищуренных век скрывали блеск пронзительного внимания.

— Потому что она убила человека, — невесело усмехнулся капитан, испытующе глядя на своего протеже.

— Нет, я имею в виду... почему она... Хм. У Вас на неё какие-то особые планы?

Он наблюдал, как Конохомару впитывает его слова, как на юном лице отражается борьба между долгом и любопытством. Сарутоби и вправду был парень не промах — его ум, как весенний ручей, подтачивал лёд формальностей, добираясь до скрытых течений правды. Наруто видел это по едва уловимому огоньку в глазах подчинённого, по тому, как тот не осмеливался задать главный вопрос, но уже успел сформулировать его про себя. Эта немая игра доставляла Наруто искреннее удовольствие. Он чувствовал себя рыболовом, наблюдающим, как редкая рыба кружит вокруг крючка, чуя подвох, но не в силах противостоять природному любопытству.

— Я попытаюсь выудить из неё максимальное количество информации, — размыто ответил Узумаки.

Смятение Конохомару было подобно тихому вихрю, закрутившемуся в глубине его сознания. Он наблюдал, как обычно аскетичный капитан отдавал распоряжения, которые противоречили всему, что молодой человек знал о допросах и заключённых.

Приказ намыть камеру до блеска, заменить прогнившую кровать на новую, обеспечить чистое бельё и регулярное питание — всё это обретало странный, непонятный ему характер. Он видел в этих действиях нечто большее, чем просто попытку выудить нужную информацию. Это была сложная шахматная партия, где капитан играл не с пленной, а с собственным прошлым. Каждое действие, каждая деталь обстановки камеры казались ходами в невидимой игре, правила которой были известны только Наруто.

Воздух вокруг этой истории сгущался, становясь тяжёлым от невысказанных вопросов. Конохомару чувствовал, что стал свидетелем чего-то глубоко личного, чего-то, что выходило далеко за рамки обычной службы. На языке всё ещё крутился главный вопрос, но губы его плотно сжались, в их уголках рта читалась лёгкая горечь — будто он понял, что некоторые истины лучше не тревожить.

Медленный кивок был обращён скорее к самому себе, чем к капитану. Это был не знак согласия, а признание чего-то необъяснимого. Конохомару отступил на шаг, плечи его под тяжестью невысказанных слов сутулились ещё сильнее. Едва заметно дёрнув подбородком, он отбросил лишние мысли в сторону и его тело снова приняло идеальную выправку.

— У вас будут ко мне какие-то распоряжения? — его голос прозвучал почти неуловимо, нарушая тягостную тишину кабинета.

Наруто ответил не сразу. Его взгляд, цвета тёмной лазури, упёрся в голую стену, в которых видел не выцветшие обои, а что-то иное — далёкое, мучительное и недосягаемое. Третьи сутки без сна отпечатались на его лице едва заметным клеймом. Синева под глазами, впалость щёк, лёгкая дрожь в кончиках пальцев, лежащих на ручке кресла. Казалось, сама усталость источала от него тихий, навязчивый гул, наполняя комнату незримым напряжением.

Слова дошли до его сознания с запозданием, будто пробивались сквозь плотную вату усталости и собственных мыслей. Звуки достигли ушей, но лишь спустя мгновение, отягощённое усилием, отозвались в мозгу, требуя расшифровки и ответа.

— Нет, — голос прозвучал приглушённо, откуда-то глубины. — На сегодня можешь быть свободен.

Фраза повисла в воздухе тяжёлым, неосязаемым грузом. Это не было разрешением — скорее, ещё одним замком, щёлкнувшим в сложном механизме его собственных замыслов. Свобода, дарованная сверху, оказалась всего лишь иной формой ожидания приказа. Конохомару беззвучно отступил к двери, оставляя капитана наедине с бессонницей и призраками, что теснились в углах, жадно вдыхая затхлый воздух казённого помещения.