58. На разогреве.
За окнами срывался первый снег — липкий, нетерпеливый, тот самый, что тает на подошвах в первое же мгновение, оставляя после себя грязные разводы и ощущение незавершённости. Именно поэтому люди стекались туда, где было тепло, светло и оглушающе громко — туда, где можно забыть о холоде и себе.
Концерт двух враждующих групп. Прошлый концерт должен был закончиться хотя бы дракой солистов: тогда Фишер откровенно и надменно высмеял творчество группы Джонсона, не стесняясь ни слов, ни интонаций. Но, к разочарованию публики, всё прошло тихо.
Людей это не устроило. Им хотелось страсти, огня, настоящего столкновения — как раньше, когда группы выходили друг против друга, словно бойцы, готовые разорвать соперников на куски не только музыкой, но и взглядами.
Сегодня зал был не таким полным. Крики фанатов звучали глуше, ленивее, будто без прежней веры. И Фишер чувствовал: в этом была его вина.
Он сидел в отдельной комнате, заставленной аппаратурой и спутанными проводами. Сал даже не был уверен, что ему вообще позволено здесь находиться, но сейчас это волновало его в последнюю очередь. Он сложил руки на коленях и уставился в пол, тяжело, неровно выдыхая. Мысли путались, цеплялись одна за другую, не давая ни за что ухватиться.
Он уже не понимал, правильно ли прятаться здесь — или стоило прямо сейчас выйти на сцену и вслух признаться, что он недостоин. Что всё разваливается именно из-за него. Ему бы сейчас не помешала хлёсткая пощёчина. Что-нибудь резкое, болезненное — чтобы встряхнуть, вернуть в реальность. И это случилось.
— Фишер! Где ты, мать твою?! — из коридора донёсся голос друга. В нём было столько злости, что воздух, казалось, задрожал.
Сал бы отдал всё, чтобы провалиться под землю и не узнавать, что там снова стряслось. Но больше прятаться было нельзя. Хоть раз он должен был взять ответственность — за себя, за группу, за всё, что они ещё не потеряли.
Он вышел из тёмной комнаты, и резкий свет ламп ударил в глаза, заставив прищуриться.
— В чём дело? — спросил Сал, глядя в спину Тревиса.
Тот резко обернулся. Его взгляд был злым, острым, но направлен явно не на Сала.
— Ты знал, что нас поставили на разогрев? — процедил он сквозь зубы. — На разогрев, блять! Основное шоу будут давать эти ублюдки.
Словно призрак, рядом возник силуэт.
Высокий. Уверенный. С ленивой улыбкой, от которой хотелось сжать зубы до хруста.
— Ну зачем же так грубо, — протянул Джонсон. — Эти, как ты выразился, «ублюдки» уже давно вас закопали. И, поверь, с удовольствием потопчутся ещё — чтобы земля легла плотнее.
С каждым словом его голос становился тише, холоднее, пробирая до дрожи.
— Сука, я тебя... — Тревис рванулся вперёд и впечатал солиста вражеской группы в стену.
Тот не переставал улыбаться, продолжая бросать грязные слова — медленно, со вкусом, будто сыпал соль на открытую рану.
Сал стоял, словно парализованный.
Сцена, разворачивавшаяся перед ним, была слишком знакомой — и слишком опасной. С таким успехом их могли просто перестать продюсировать. А дальше — конец. Конец всему, ради чего он жил последние годы.
— Тревис, пойдём, — наконец выдавил он. — Сет написан и утверждён. Они не имеют права ставить нас на разогрев.
Голос прозвучал неожиданно твёрдо — даже для него самого. Фишер сверкнул глазами в сторону Джонсона, ехидно ухмылявшегося, зажатого в руках блондина. Сал хотел выглядеть серьёзным, грозным, уверенным в себе. Но стоило Ларри оторвать взгляд от Тревиса и переключиться на него, как сердце болезненно сжалось — так, что на мгновение показалось, будто оно и вовсе остановилось.
Сал мотнул головой, отгоняя ненужные мысли. Сейчас важнее всего было спасти концерт. Ну и заодно дать понять Джонсону, что они всё ещё готовы бороться за первое место.
Фелпс ещё раз вжал Джонсона в стену, шумно выдохнул и отпустил. Затем развернулся и пошёл за Салом.
Ларри же замешкался. Это был его шанс. Он знал, где находится кабинет организаторов — налево по коридору. А ребята ушли в противоположную сторону.
Не стучась, он распахнул дверь и застал врасплох мужчину, спокойно обедающего за столом.
— Скажи-ка мне, дружище, — начал Ларри, ничуть не смущаясь собственной наглости, — почему эти замечательные ребята из другой группы вдруг выступают на разогреве? Такие вещи за час до концерта не решаются.
— Вообще-то для них подготовлен полноценный сет, — замялся мужчина. — Мы собирались поговорить и всё-таки дать им полный концерт, по времени всё укладывается, но ваш про...
— Знаешь, мне всё равно, — перебил Ларри. — Ты просто скажи им, когда они придут, что это невозможно. Вот вообще никак.
— Я не совсем понимаю... У вас же один продюсер. Что у него — как в типичной семье? Одних любит, других ненавидит?
— Что? — Ларри прищурился.
— Я о вашем продюсере. Холмс, кажется. Это он попросил сократить их сет и поставить на разогрев.
Джонсон на мгновение смутился.
А потом внутри что-то приятно щёлкнуло.
— Да-да, — быстро кивнул он. — Он меня предупредил. И просил ещё раз передать вам. Они же срывают концерты. Посмотри — этот голубоволосый бедняга совсем не справляется. Народ перестал ходить... ужас.
Он выдохнул, будто ему и правда было жаль.
— Ладно, я понял. Будет сделано.
— Вот и замечательно, — улыбнулся Ларри. Улыбкой, от которой не ждут ничего хорошего. — Надеюсь, этот разговор останется между нами.
Мужчина только сжался и кивнул.
Ларри вышел в коридор — и тут же заметил знакомую голубую макушку. Он быстро юркнул в соседнюю комнату.
Когда дверь хлопнула, он осторожно вышел и прислушался.
— Это унизительно, — голос Фишера был надломленным, почти сорванным. — Мы держали публику всё лето, а вы оставляете нам пару проходных песен, отдавая всё остальное время другой группе...
Услада для ушей. В этом голосе было отчаяние. Настоящее, болезненное. И именно это Ларри и хотел услышать.
Музыка из зала пробивалась глухо, как сквозь вату. Сал стоял у края сцены, пока техник что-то быстро говорил, жестикулируя, и кивал, даже не понимая слов. Он смотрел на свои руки — на синие прожилки под кожей, на едва заметную дрожь пальцев — и ловил себя на странной, почти постыдной мысли: если не сдамся, будет еще хуже.
Когда они вышли, свет ударил в глаза слишком резко. Зал оказался меньше, чем он помнил. Не физически — по ощущению. Потолок будто опустился, воздух стал плотным. Люди смотрели, но не ждали. Это чувствовалось мгновенно — в том, как аплодисменты запаздывали, как крики не складывались в единый шум.
Сал сделал шаг к микрофону. Первый вдох дался тяжело. Он спел — чисто, правильно, почти безупречно. И именно это было самым страшным. Голос шёл ровно, но в нём не было привычной злости, той натянутой струны, которая раньше заставляла людей слушать. Он ловил себя на том, что избегает смотреть в зал, будто боялся увидеть подтверждение мысли, которую гнал с самого коридора. Им всё равно.
Он пел дальше, и каждое слово вдруг стало слишком личным.
Строки, которые раньше казались абстрактными, теперь липли к горлу. Он не менял текста, но голос предательски менялся — где-то становился тише, где-то срывался, будто он не дотягивал до конца фразы.
За кулисами Ларри стоял, прислонившись к металлической конструкции, и наблюдал.
Сначала — с привычным ехидством. Он видел эту неуверенность, этот едва уловимый надлом и ощущал знакомое, почти сладкое удовлетворение. Всё сходилось и подтверждало его правоту.
Но потом Сал поднял глаза. Не на публику — выше. К свету. И на мгновение в его лице что-то изменилось. Не демонстративно. Просто будто человек внезапно понял, что стоит не там, где должен был оказаться. Он сделал шаг назад от микрофона, продолжая петь. Голос стал глуше, как будто он отдалялся не физически, а изнутри.
Ларри поймал себя на странном ощущении. Это было не торжество, это была узнаваемость. В этом напряжении плеч, в том, как Сал сжимал челюсть между строками, было что-то слишком знакомое. Что-то, что Ларри когда-то видел в зеркале — давно, до злости, до цинизма, до уверенности, что слабость можно выжечь насмешкой. Он чуть выпрямился, будто стряхивая с себя это чувство. Но взгляд уже не отрывался.
На последнем припеве Сал не дотянул ноту.
Совсем немного — профессионал бы сказал, что это почти незаметно. Но Ларри услышал. Услышал и понял: дело не в голосе. Это было похоже на человека, который продолжает идти, потому что остановиться страшнее, чем боль в ногах.
Аплодисменты после песни были. Не громкие, не дружные, какие-то неровные.Сал улыбнулся — коротко, автоматически — и кивнул залу. Он выглядел так, будто эта улыбка стоила ему слишком дорого.
Ларри отвернулся первым.
"Пошел ты Фишер, сам во всем виноват" — Ларри чувствовал свою вину в этом коротком и унизительном моменте для Сала, но признаваться себе не стал.
Несмотря на очередной провал, группа Bruned в полном составе всё же осталась на вечер. Кто-то — по собственной воле, кто-то — скорее по инерции, но все они находились здесь, в тесном кругу близких людей, словно это могло хоть немного склеить трещины. Инициатором стала Эшли. Несмотря на потрясения, пережитые совсем недавно, она держалась удивительно стойко. Девушка понимала: стоит ей дать слабину — и всё окончательно рухнет. Поэтому она была здесь, улыбалась, говорила, цеплялась за разговоры, пытаясь хоть как-то расшевелить поникших ребят.
Сал же будто отсутствовал. Его тело находилось в зале, но мысли блуждали где-то далеко. Он беспрестанно высматривал кого-то в толпе, каждую минуту делая очередной большой глоток из стакана, словно алкоголь мог приглушить нарастающее внутри напряжение.
Тревис то и дело невольно возвращал взгляд к Салу. С их последней встречи между ними повисло слишком много недосказанности — настолько, что слова, которые хотелось произнести, застревали в горле, пересушенном тревогой и злостью.
В своей уже нетрезвой голове Сал снова и снова прокручивал провальный концерт, размышлял о будущем. Оно не казалось ни сказочным, ни беззаботным — впереди была тяжёлая, изматывающая работа, и он это прекрасно понимал. Отступать он не собирался. Мир должен был перевернуться, чтобы он уступил место этому придурку Джонсону. Но начинать что-то прямо сейчас было бессмысленно. Сал заказал ещё один стакан, сморщился и сделал долгий, жгучий глоток.
Он видел, как Тревис наблюдает за ним, чувствовал этот взгляд кожей, но отвечать не собирался. Не потому, что не хотел — потому что было стыдно. За поцелуй. За то, что он не мог дать Тревису того, чего тот, возможно, ждал. Это изматывало до предела. И всё же Тревис оставался его другом, а друзей не бросают — даже когда проблема слишком личная и болезненная.
Тревис всё больше выходил из себя, глядя, как Фишер осушает уже четвёртый стакан подряд. От этого зрелища становилось дурно. Он перевёл взгляд на Эшли, отчаянно пытавшуюся разрядить обстановку, — и на его лице появилась улыбка. Слабая, усталая, почти потухшая, но всё-таки улыбка.
Время тянулось вязко, словно никто не решался первым произнести слово «пора». Музыка в зале стала тише, разговоры — обрывистее, и даже смех Эшли начал звучать натянуто. Усталость брала своё. Один за другим ребята стали подниматься из-за стола: кому-то нужно было рано вставать, кто-то просто больше не мог выносить этот вечер.
Эшли подошла к Салу последней. Она осторожно коснулась его плеча, наклонилась ближе, перекрывая шум зала.
— Мы поедем, ладно? — тихо сказала она, стараясь уловить его взгляд.
Сал кивнул, не поднимая глаз. Слова застряли где-то внутри, так и не найдя выхода. Эшли задержалась ещё на секунду, будто хотела сказать что-то важное, но в итоге лишь сжала его плечо чуть крепче и отступила.
Тревис стоял у выхода и смотрел на него дольше всех. Их взгляды всё же пересеклись — коротко, болезненно. В этом мгновении было слишком много всего: несказанного, непрожитого, недопонятого. Тревис открыл рот, будто собирался подойти, но передумал. Вместо этого он просто кивнул и отвернулся.
Дверь захлопнулась за ними тяжёлым глухим звуком. Стол опустел слишком быстро. Сал остался один. Он пересел ближе к барной стойке, положил локти на холодную поверхность и попросил ещё один стакан. Теперь зал казался непривычно большим, почти чужим. Голоса растворились в фоне, музыка больше не раздражала — наоборот, помогала не думать.
Он сделал медленный глоток и посмотрел в отражение бутылок за стойкой.
Завтра всё вернётся: работа, споры, борьба за место и за будущее. Завтра он снова будет собранным и упрямым. Но сейчас он остался здесь — ещё на немного, рядом с баром, позволяя этой ночи дожить до конца вместе с ним.
Счёт давно перестал иметь значение. Стаканы появлялись и исчезали, оставляя после себя липкие круги на стойке и горький привкус во рту. Сал пил быстро, почти не делая пауз, словно боялся, что если остановится хоть на секунду, мысли догонят его.
Мир постепенно терял чёткость. Свет ламп расплывался, голоса вокруг смешивались в глухой шум, будто он находился под водой. Сал усмехнулся сам себе — криво, безрадостно — и снова поднёс стакан к губам. Алкоголь жёг горло, но он приветствовал эту боль, цеплялся за неё, как за якорь.
Рука дрожала сильнее, чем хотелось бы. Он пролил немного на стойку, выругался вполголоса и вытер ладонью, оставив влажный след. Мысли путались, перескакивали с одного на другое, не задерживаясь ни на чём достаточно долго, чтобы стало по-настоящему больно.
Ему было слишком жарко и одновременно холодно. Тело наливалось тяжестью, голова — ватой. Сал опёрся лбом о стойку и закрыл глаза, считая вдохи, но сбивался почти сразу.
— Ещё, — пробормотал он, не поднимая головы.
Бар ответил лишь звоном стекла.
После концерта, в клубе уже вовсю кипела жизнь: танцпол дрожал от басов, алкоголь лился рекой, а группа «Сексуальная депрессия» явно не собиралась упускать этот вечер. По привычке отыскав дальний столик — подальше от назойливых фанатов и чужих взглядов, — ребята устроились и почти сразу погрузились в громкие разговоры обо всём и ни о чём одновременно. Смех, перебивания, обрывки фраз — всё смешивалось в единый шумный фон.
Сиджей вёл себя непривычно тихо. Обычно разговорчивый, заряженный энергией парень словно потускнел, замкнулся в себе и почти не участвовал в беседе. Причина была, и все её прекрасно понимали. Поэтому никто не давил, не лез с расспросами — каждый молча давал ему время всё переварить. Бен сидел рядом, молчаливой тенью поддержки. Они так и не обсудили то, что произошло на последней репетиции, и это невысказанное повисло между ними тяжёлым грузом.
Для себя Бен понял одно: вытягивать из Сиджея правду он больше не имеет права. Теперь тот скрывал от него куда больше, чем от остальных ребят в группе. Чувства, которые незаметно прорвались наружу и пустили в его голове глубокие корни, изматывали до предела — не давали спокойно выдохнуть, лишали сна и аппетита. Казалось, будто он серьёзно болен, хотя на деле это были всего лишь обычные, болезненно неразделённые чувства.
Бен сказал Сиджею, что всё хорошо и переживать не о чем. Теперь оставалось только самому поверить в эти слова.
Роберт после разговора с Сэмом и вовсе перестал понимать Сиджея. Он замечал, как тот держится от него подальше, и слишком хорошо помнил его взгляд в тот момент, когда Сэм снова переступил порог и оказался рядом. В этом взгляде не было ни намёка на желание воссоединиться — лишь страх, острая потребность убежать, спрятаться и никогда больше его не видеть.
«Так в чём же дело, Сид?» — вслух Роберт боялся задать этот вопрос. Он чувствовал, что перестаёт справляться, что проблемы одна за другой ложатся ему на плечи, делая их всё тяжелее.
Джонсон Роберт уже давно перестал понимать самого себя, но именно сегодня его скачущие настроения не давали покоя особенно сильно. В начале вечера он с лёгкостью отпускал колкие шутки про вражескую группу и смеялся громче обычного — слишком уж весёлый для своей натуры, будто надел чужую маску.Теперь же он сидел, сжимая стакан в руке, и смотрел в одну точку, не замечая ни шума вокруг, ни времени. Веселье испарилось, оставив после себя глухую пустоту.
В общих чертах всё было как всегда, почти привычно, но недосказанность, сомнения и прочие липкие, неприятные чувства тянули изнутри. Они не кричали — лишь тихо давили, не позволяя сделать полный вдох и по-настоящему выдохнуть.
А вот у кого всё действительно было хорошо — без разногласий, криков и споров, почти идиллия — так это у Нила и Тодда. Роберт наблюдал за ними, почти не скрывая любопытства. Было безумно интересно, в каких же всё-таки отношениях они находятся. После того, что он видел, эта тема больше не поднималась, да и страшно было представить, что случилось бы, задай он Нилу подобный вопрос.
Оставалось лишь ждать и верить, во что в итоге выльется этот невероятно противоречивый союз.
Нил никак не мог оторвать взгляда от рыжего парня. Он вел себя как влюблённый подросток — слишком открыто и очевидно. Было неясно, заметил ли это кто-нибудь из группы, но Тодду всё было предельно понятно.
"Это будет катастрофа" — подумал Тодд.
Стоило лишь взвесить факты и прокрутить в голове последние поступки Нила, как картина вырисовывалась тревожная и откровенно опасная.
Несколько дней назад Тодду позвонили. Мужчина представился Грегори Келли. Уточнять, кто он такой, не пришлось — Тодд вспомнил его мгновенно. Бородатый, статный, с белоснежной улыбкой и обманчиво мягким, почти тающим обаянием. Именно тот человек, с которым он познакомился на вечере у дяди Нила.
Грегори предложил собраться у него в коттедже — там должен был пройти очередной аукцион.
Тодду не понадобилось много времени, чтобы обзавестись нужными знакомствами. Но его оказалось достаточно, чтобы влюбить в себя человека, который ему, по сути, был не нужен. Теперь оставалось лишь аккуратно и незаметно ускользнуть от неприятностей — тех, что неизбежно обрушатся, стоит ему сказать, что им не по пути.
Если бы Нил умел читать мысли, всё пошло бы быстрее. Но сейчас, одурманенный алкоголем и запахом Тодда, он словно выпал из реальности. Он не видел и не слышал ничего вокруг.
Нил оживлённо беседовал с Робертом. Пока тот что-то с жаром объяснял, размахивая руками и расписывая детали, Нил вновь перевёл взгляд на рыжего парня. Лёгкая, почти беззаботная улыбка скользнула по его губам.
Его рука медленно соскользнула со стола, упала под него и сначала осторожно легла на бедро Тодда. Лёгкое, почти невинное поглаживание — и вдруг резкое, уверенное сжатие, словно немой сигнал: будь настороже.
По коже Тодда пробежали мурашки. Он и представить не мог, что Нил может быть настолько расслабленным — и настолько смелым — когда вокруг столько людей. Один неловкий взгляд, одно лишнее движение, и завтра газеты уже захлебнутся жёлтыми заголовками.
Он должен был отстраниться. Тодд это знал — чётко, холодно, почти профессионально. Одно движение плечом, полшага в сторону, вежливая улыбка — и всё можно было бы остановить. Свести к шутк, растворить в шуме голосов и звоне бокалов, но он не сделал ничего.
Рука Нила всё ещё лежала на его бедре — тяжёлая и тёплая. Это прикосновение не было грубым, не было настойчивым, в нём была уверенность. Та самая, от которой у Тодда внутри что-то болезненно сжималось. Он чувствовал, как разум отчаянно ищет выход, строит логичные цепочки, напоминает о последствиях, об опасности, о том, что это — ошибка.
"Не заигравайся Тодд" – подумал парень, но все еще бездействовал, что-то внутри сопротивлялось.
Он поймал себя на том, что задерживает дыхание, будто одно неловкое движение разрушит хрупкий момент. Сердце билось слишком быстро — не от страха. От странного ощущения, что именно в Ниле есть то, чего ему всегда не хватало, но чего он никогда не позволял себе хотеть.
Тодд медленно повернул голову. Их взгляды встретились — всего на секунду, но этого оказалось достаточно. В глазах Нила не было сомнений, только спокойная, почти пугающая ясность, словно он знал Тодда лучше, чем тот сам себя.
Тодд был готов на прямую возразить, но смог только хрипло кашлянуть. Он взял себя за воротник делая вид что просто поперхнулся, лишь бы никто не заметил его встревоженость.
Нил улыбнулся, будто почувствовал волнение Тодда, он чуть склонился ближе, не нарушая дистанции, не привлекая внимания. Его голос, низкий и тихий, коснулся слуха Тодда почти так же, как раньше коснулась рука.
— Ты напряжён, — сказал он просто.
Тодд усмехнулся — коротко, нервно.
— Ты плохо выбираешь моменты.
Тодд снова должен был отстраниться. Должен был выбрать безопасность, привычный контроль, холодный расчёт. Но вместо этого он позволил себе задержаться — всего на мгновение дольше, чем следовало. Позволил руке Нила остаться там, где ей быть не стоило.
Всё же эту игру стоило закончить.
Тодд решил просто уйти — лучшего решения он принять не смог.
Он поднялся со своего места уверенно, без суеты, так, будто с самого начала вечера знал, что не останется до конца.
В этом движении не было сомнений, лишь спокойная выверенная решимость человека, привыкшего контролировать момент.
— Ребят, мне пора, есть кое-какие дела, рад был увидеться, — он скользнул взглядом по лицам, коротко улыбнулся и вышел из-за стола.
Ответные «пока» прозвучали рассеянно и быстро утонули в шуме.
Разговоры продолжились, бокалы снова наполнились.
Только Нил всё ещё смотрел туда, куда исчез Тодд. Его челюсть слегка напряглась, пальцы медленно сжались в кулаки, он будто боролся с собой секунду, другую, а потом, словно приняв неизбежное решение, поднялся и молча направился вслед. Лишь Роберт проводил его взглядом, слишком понимающим, чтобы быть случайным. Он спрятал улыбку, но выражение лица говорило само за себя: я всё вижу.
Гримёрка встретила Тодда тишиной.
Он закрыл дверь и глубоко выдохнул, словно наконец позволил себе расслабиться.
Напряжение вечера медленно стекало с плеч. Он неспешно снял пиджак, аккуратно положил его на спинку стула и начал собирать вещи, без спешки, будто время здесь замедлилось специально для него.
Щелчок замка прозвучал негромко, но слишком отчётливо.
«Я должен был быть к этому готов» — подумал Тодд, не оборачиваясь сразу.
Нил стоял в проёме, не переступая порог.
Он не приближался, и в этом была осторожность. Ни резких движений, ни попытки сократить расстояние, только взгляд тёмный, внимательный, сосредоточенный, будто он боялся сделать неверный шаг и разрушить хрупкий момент.
Тодд почувствовал это сразу, и внутри что-то дернулось от удовольствия.
Ему нравилось видеть, как Нил сдерживается, как внутри него что-то борется и дрожит, и этот контраст будоражил его сильнее, чем любой риск.
Секунды тянулись, становясь плотными, тяжёлыми.
Нил не давил, не требовал, не вторгался, он словно оставлял Тодду выбор.
А Тодд знал, что должен остановиться, знал, что это лишнее, и одновременно понимал, что желание поиграть, проверить границы, почувствовать эту хрупкость и одновременно силу Нила внутри него — сильнее всех здравых рассуждений.
Он сдержанно улыбнулся, почти лениво, но взгляд говорил больше, чем слова.
— Ты чего? — наконец сказал он, повернувшись к Нилу вполоборота.
— Я подумал... — тихо сказал Нил, — что это был намёк.
В голосе сквозила лёгкая грусть.
Он всё ещё не двигался, руки слегка сжались, словно стараясь удержать себя, но уже не полностью.
Тодд отвернулся, делая вид, что перебирает вещи. Он отнекивался от здравого смысла с ленивым упрямством, ещё чуть-чуть, уговаривал он себя. Взгляд снова нашёл Нила, и тот был уже не просто осторожен, а напряжён, тело словно готово было поддаться, взгляд полон ожидания и тихого сопротивления, и это возбуждало Тодда, контроль понемногу отступал.
Он сделал шаг навстречу, потом ещё один.
Дыхание у обоих стало тяжелее, едва уловимая дрожь пробежала по шее Нила, по губам пробежало напряжение.
Тодд медленно облизнул губы, будто пробуя момент на вкус.
— Конечно, намёк...
Он поцеловал его первым, не резко, но уверенно. Губы коснулись плотно, тепло, медленно, позволяя реакции Нила проявиться.
На мгновение Нил замер, не от нежелания, а от неожиданности. Право первого шага всегда было за ним, всегда, но сегодня Тодд решил иначе.
Тодд чувствовал, как Нил постепенно отпускает сопротивление, как каждое движение его тела стало откликом на прикосновения, на лёгкое давление ладоней, на жар губ, что скользили и отступали, снова сливаясь. Он не спешил, но каждое касание, каждый лёгкий толчок телом отдавался внутри, словно разжигая огонь, который невозможно было загасить.
Нил застонал тихо, едва слышно, губы дрогнули, когда Тодд слегка сдвинул подбородок, прижимаясь плотнее. Его руки обвили Тодда за талию, притягивая ближе, тело уже не могло сохранять дистанцию, дыхание стало неровным, смешалось с дыханием Тодда, создавая в комнате ощущение полной замкнутости, будто воздух сам стал плотным и тяжёлым.
Тодд в этот момент боролся с собой. Ему нравилось видеть, как Нил сдается, как ломается осторожность, как сопротивление тает, но внутри он чувствовал странный узел противоречий — здравый смысл шептал уйти, но желание остаться, играть и доводить момент до предела было сильнее, оно пульсировало в крови, подсказывая: «ещё немного, ещё чуть-чуть».
Он слегка сдвинул руки с шеи Нила на плечи, скользнул пальцами по спине, чувствуя каждое сокращение мышц, каждое вздрагивание, и Нил отозвался, прижимаясь ещё плотнее, губы отвечали, язык мягко касался языка, иногда отступая, иногда снова встречаясь, дыхание сливалось, удары сердец создавали ритм, в котором Тодд терял границы между собой и Нилом.
Тодд слегка наклонил голову, меняя угол поцелуя, чтобы провести губами по линии челюсти, ощущая, как Нил сжимает его талию, как руки цепляются за спину, за плечи, как тело жаждет большего, но всё ещё колеблется между осторожностью и желанием. И это колебание казалось Тодду самым сладким, самым опасным и притягательным.
Он осознанно замедлил движение, чуть отстранился на пару миллиметров, чтобы Нил сделал выбор, чтобы он сам мог почувствовать, что отдаётся, и это срабатывало: Нил наклонился вперед, губы вновь встретились, дыхание учащалось, плечи дрожали от напряжения и возбуждения, ладони крепче обхватили Тодда, словно проверяя, что тот не уйдёт, что этот момент реальный и не случайный.
Тодд закрыл глаза, позволив себе раствориться в ощущениях, в запахе Нила, в тепле его кожи, в ритме дыхания, в том, как губы и пальцы переплелись, создавая единую цепь откликов, лёгкое давление бедрами, которое было почти неуловимым, но настолько мощным, что Тодд чувствовал каждый ток возбуждения, проходящий по телу Нила.
Нил, наконец, перестал удерживать себя. Его движения стали более смелыми, руки скользнули под рубашку Тодда, пальцы почувствовали кожу, пальцы дрожали, дыхание было резким и громким, и именно в этот момент Тодд понял, что играет уже не только с ним, но и с самим собой, что граница между контролем и полной отдачей растворилась, и это ощущение было едва ли не болезненно сладким, вызывающим зависимость.
Тодд слегка отстранился, посмотрел на Нила глазами, полными огня и желания, улыбнулся уголком губ, чувствуя, как Нил дрожит от этого взгляда, как тело и дыхание реагируют на каждое движение Тодда, и, не прерывая связи губ, слегка прижал его к себе, продолжая медленно исследовать губы, шею, подбородок, плечи, наслаждаясь каждым вздохом, каждым движением, каждой секундой этой близости, зная, что ещё немного, и границы обоих будут стерты полностью.
Тодд провёл рукой по плечу Нила в последний раз, губы коснулись его едва заметно, почти шепотом, как прощание с моментом, который был одновременно игрой и чем то искренним, и сердце сжалось от странного смешения удовлетворения и сожаления.
Он сделал шаг назад, отпуская Нила, но не полностью, позволяя взгляду задержаться ещё на мгновение, чувствуя, как дыхание Нила постепенно приходит в норму, как глаза встречаются с его глазами, полными понимания, желания и лёгкой грусти.
— Я... я ухожу, — тихо сказал Тодд, едва слышно, улыбнувшись уголком губ, улыбка была мягкой, но решительной, внутренне понимая, что он больше не вернётся в этот момент.
Нил кивнул, губы слегка приоткрыты, дыхание ещё неровное, но смелое, в этом кивке была благодарность, согласие и доверие, и Тодд почувствовал, что оставляет что-то важное, что оставляет часть себя здесь, в этой комнате, с этим человеком.
Он повернулся, собрал свои вещи, медленно накинул куртку на плечи, ещё раз взглянул через плечо, увидел тёплый, напряжённый взгляд Нила, и что-то внутри защёлкнуло, сжалось и отпустило.
« Это последний раз» — прошептал Тодд себе, глубоко вдохнув, почувствовав запах кожи и волос Нила, тепло тела, которое ещё тлело на его руках, и это «последний раз» звучало как окончательное решение, как точка в длинной линии желаний, которые он больше не станет повторять.
Он сделал шаг к двери, лёгким движением открыл её, и с лёгким, но уверенным шагом покинул гримёрку, оставив за спиной шум, тепло и напряжение момента, которое теперь было только воспоминанием.
Комната осталась пустой, но в воздухе всё ещё витал след их дыхания, след их близости, след того, что больше не повторится.