57. Иллюзия контроля.
Пролетая мимо проспектов, словно тёмная тень, мотоцикл Сэма мягко затормозил у небольшого магазина. Он снял перчатки, шагнул внутрь, и холодный свет ламп под потолком подсветил его задумчивое лицо. Сэм медленно проходил между узких рядов, водя пальцами по жестяным банкам, будто выбирал не пиво — а ключ к чужому сердцу.
«Купить пару баночек его любимого тёмного... он же не сможет отказаться», — усмехнулся он про себя, чувствуя, как лёгкая уверенность расправляет плечи.
Но в глубине груди расползалось другое чувство — вязкое, тревожное. Он понимал: пивом дело не ограничится. Чтобы вернуть контроль, нужно гораздо больше. Нужно снова подчинить себе Сида, снова заплести его в старую сеть, где Сэм всегда тянул нити.
Сиджей когда-то был мягким, податливым — как тёплый воск в руках. Но время меняет людей, и Сэм внезапно осознал, что понятия не имеет, кем Сид стал теперь. И вместе с этим пришёл страх: тот самый, болезненный, который жжёт под рёбрами. Страх, что Сид может рассказать правду. И тогда всё рассыплется, как стекло под колесами.
Купив всё «необходимое», Сэм вышел на улицу, холодный воздух обдал его лицо, будто пытаясь привести в чувство — но он шагал вперёд, упрямо, словно не замечал предупреждений мира. Поднялся на третий этаж, остановился перед знакомой дверью и, выдохнув, постучал.
Сиджей был на взводе со вчерашнего дня — мысли о Бене терзали его без остановки. Разговор по телефону звучал в голове как самая грустная мелодия, повторяющаяся вновь и вновь. Стоило только вспомнить его голос, дрожащий, словно натянутая струна, — и сердце болезненно сжималось.
История с Сэмом была как старый шрам: не кровоточит, но стоит коснуться — снова боль. Сиджей мечтал забыть об этом, будто о ночном кошмаре, но появление Сэма разбило спокойствие в пыль. Он раз за разом возвращался мыслями к прошлому — сначала к хорошему, тёплому, а потом неизбежно к падению. К тому моменту, когда всё рухнуло так же стремительно, как машина, летящая в кювет.
Он выглядел уставшим и надломленным. Тёмные круги под глазами говорили о плохом сне, волосы были взъерошены, будто он часами ворочался в постели, так и не найдя покоя. Пальцы дрожали, челюсть сжималась — мысли не оставляли ни на секунду.
«Сэм разрушил мою прошлую жизнь... и теперь хочет влезть в настоящее», — пронеслось в голове, и в этот момент раздался стук в дверь.
Стук прозвучал неожиданно, но почему-то мягко, будто это был не просто звук — а приглашение вернуться в дыхание, в тепло, в чувство нужности. Сиджей поднял голову, и в груди что-то дрогнуло: первая мысль была о Бене. Что он наконец остыл, что они смогут поговорить и вернуть старую атмосферу спокойствия и уюта.
Он не раздумывая подъехал к двери, даже почувствовал, как на губах появляется усталая, но искренняя улыбка: будто сейчас за дверью стоит человек, которому он рад.
Но когда дверь распахнулась, улыбка исчезла. Воздух в коридоре словно стал тяжелее. На пороге стоял Сэм.
Тот самый взгляд — прямой, уверенный, чуть нахальный.
— Привет, — произнёс Сэм, и его голос был слишком спокойным,домашним, будто ничего не произошло.
— Зачем ты пришёл? — спросил Сиджей, но голос его не звучал твёрдо — слишком много эмоций и воспоминаний затопили его в одно мгновение.
— Поговорить, — ответил Сэм махая пакетом с пивом и не спрашивая разрешения, шагнул внутрь. Он прошёл так, словно квартира всё ещё была их общей территорией, а не убежищем, которое Сид так долго строил после их разрыва.
Сиджей не удержал его, не остановил — как будто что-то внутри всё ещё поддавалось старой привычке уступать.
Сэм сел на диван и похлопал рядом с собой, приглашающе.
И Сид, чувствуя, будто движется сквозь вязкий воздух, всё-таки присел рядом. Между ними пролегла тишина, та самая знакомая, когда слова были не нужны — но теперь она тяготила.
— Помнишь... — начал Сэм тихо, почти нежно. Его голос был тёплым, как шерсть старого свитера, который когда-то согревал, но теперь лишь напоминал о боли. — Мы сидели на этом диване вечерами, смотрели ужасы, ты так боялся, что закрывал глаза... — парень томно рассмеялся.
Он говорил, а Сиджей слушал — и чувствовал, как старые чувства тянут его вниз, словно штормовое течение. Он хотел отстраниться, оттолкнуть, но внутри всё ещё оставались рваные нити прошлого, которые цепляли, давили, заставляли подчиняться.
Сэм слегка наклонился к нему.
— Это было хорошо, правда? — прошептал он, и между их лицами осталось лишь дыхание.
Сиджей не успел ответить. Сэм накрыл его губы поцелуем — уверенным, знакомым, таким, от которого когда-то мир исчезал.
Но теперь ничего не исчезло.
Наоборот — всё стало кристально ясным. В ту секунду Сиджей почувствовал, как внутри него всё сопротивляется. Это было не то тепло, которое он ощущал, думая о Бене. Не та тихая безопасность, что давала музыка и ребята из группы. Это было прошлое, пытающееся вломиться обратно, разрушить, сломать, отнять все что он так бережно восстанавливал.
Он резко отстранился, ладонями оттолкнув Сэма так, будто спасался от пламени.
— Хватит, — голос его дрогнул, но в нём впервые за долгое время звучала сила. — Не делай так больше.
Сэм замер. Его уверенность растворилась, будто кто-то сорвал маску.
— Сид, что ты... я думал... — начал он, но Сиджей покачал головой.
— Ты думал, что всё ещё можешь зайти в мою жизнь, как ураган. Снести всё, что я только успел выстроить. Но нет. У меня всё наконец наладилось. — Он вдохнул, собирая остатки смелости. — Я тебя видеть не хочу.
Сэм опустил взгляд, и на мгновение в комнате стало так тихо, что можно было услышать собственное сердцебиение. Напряжение разливалось между ними, тяжёлое и тёмное, как стелющийся дым.
— Уходи, Сэм, — сказал он спокойно. — Пожалуйста.
— Ты меня гонишь? — голос звучал тихо, но в этой тишине вибрировало напряжение. — После всего, что между нами было? Ты серьёзно думаешь, что я так просто уйду?
— Сэм, я уже сказал... — начал Сид, но его перебили.
— Нет, ты сказал ерунду, — Сэм говорил мягко, но эта мягкость была как натянутый ремень, который вот-вот хлестнёт. — Ты сейчас просто запутан. Устал. Стресс. Ты сам не понимаешь, что говоришь. Ты не можешь так вычеркнуть меня.
Сиджей почувствовал, как внутри поднимается знакомая, мерзкая волна — страх уступить, страх снова раствориться в чужой воле, как когда-то. Он сжал кулаки, но тело всё равно помнило, как это — поддаваться.
Сэм заметил эту нерешительность — и его глаза вспыхнули, как у хищника, что учуял слабину.
— Видишь? — прошептал он, почти улыбаясь. — Ты всё ещё реагируешь. Ты помнишь. Тебе не всё равно.
Он протянул руку и коснулся плеча Сида — слегка, но этого хватило, чтобы по телу пробежала дрожь. Сэм ловко использовал это, наклонившись ближе, так близко, что Сид ощущал тепло его дыхания на своей шее.
— Просто дай себе вспомнить... — прошелестел он. — Как нам было хорошо. Как ты тянулся ко мне. Как ты боялся потерять. Ты ведь и сейчас боишься.
Сэм хотел поднять его лицо за подбородок, но Сид резко перехватил его руку.
— Хватит, — выдохнул он, и в этот раз голос был твёрже. — Перестань играть мной.
Сэм прищурился, губы дрогнули.
— Это не игра.
— Тогда что? Я правда нужен тебе... или ты просто боишься, что я наконец живу без тебя?
Сэм на мгновение замолчал, будто эти слова ударили сильнее, чем он ожидал. Но лишь на секунду.
— Без меня? — тихо повторил он и усмехнулся так, что по коже пробежал мороз. — Ты не умеешь жить без меня, Сид. Ты просто думаешь, что умеешь. Но я знаю тебя лучше, чем Бен. Лучше, чем твоя группа. Лучше всех. — впервые он назвал имя того кто был Сиду так важен, от этого холод пошел по спине.
Сэм наклонился снова, пытаясь перехватить губы Сида, будто хотел доказать свои слова силой, давлением, старой, привычной властью. Но Сиджей оттолкнул его сильнее, чем в первый раз — всей накопленной болью, всей новой волей, которую наконец обрёл.
— Не трогай меня! — сорвалось с его губ, и в словах прозвучала отчаянная, настоящая свобода.
Сэм отшатнулся, глаза его расширились от неожиданности.
Не так должно было быть.Он привык, что Сид ломается под давлением, что склоняется, боится потерять.
Но сейчас перед ним был другой человек. Тот, кто выбирал себя.
— Уходи, — повторил Сиджей. — Уходи сейчас. Пока я ещё прошу.
Воздух в комнате стал холодным, напряжённым, как перед грозой. Сэм стоял неподвижно, будто не верил, что это происходит на самом деле. Его губы тонко сжались, взгляд стал жёстким и тёмным — опасным. Так он смотрел только тогда, когда чувствовал, что теряет контроль.
— Значит, так? — произнёс он глухо.
Сид не ответил. Ответ был слишком очевиден. Тишина между ними была тяжелее любых слов.
— Значит, ты правда думаешь, что от меня можно так просто избавиться? — спросил он тихо, и в его голосе появилась хищная мягкость.
Сэм сделал шаг назад, впервые за весь разговор. Словно готовился уйти — но не сдавался.
Его рука легла на дверную ручку, он повернулся наполовину, бросив короткий взгляд поверх плеча. В этом взгляде читалось всё: злость, уязвлённое эго, боль и что-то ещё — что-то тяжёлое, настойчивое, неотвратимое.
— Ладно, — произнёс он почти шёпотом. — Я уйду. Сейчас. — Но запомни, — продолжил Сэм, и голос его стал странно спокойным, будто он озвучивал не угрозу, а факт. — Это не конец.
Он открыл дверь.
— И я вернусь, Сид, — сказал он уже стоя на пороге. — Когда ты поймёшь, что был неправ. Когда тебя накроет. Когда ты снова захочешь меня.
Он слегка усмехнулся, но эта улыбка не имела ничего общего с теплом.
— А ты захочешь. Я терпеливый, дождусь.
И прежде чем Сиджей успел ответить хоть слово, дверь тихо, почти вежливо, закрылась за Сэмом.
В квартире наступила тишина, такая глубокая, что слышалось даже собственное дыхание. Сид сидел на месте, чувствуя, как напряжение постепенно выходит из тела, оставляя после себя слабость. И только теперь, когда Сэм ушёл, он ощутил свободу.
Хрупкую, хлещущую по нервам, но настоящую.
Он провёл рукой по лицу, пытаясь вернуть себе дыхание. И в эту минуту — впервые за долгое время — понял, насколько тяжело было жить, когда прошлое постоянно стучало в дверь.Но сейчас оно ушло. Временно или нет — Сид не знал.Но то, что он впервые выбрал себя.
Ждать чуда можно было бесконечно. Сал ловил себя на том, что цепляется за эту мысль, как за спасательный круг: ещё немного — и всё само как-нибудь уляжется. Друзья остынут, обиды выветрятся, а исправлять ничего не придётся. Он уговаривал себя снова и снова, но время упрямо шло вперёд, а вместе с ним тянулось это глухое, выматывающее ожидание. И самое страшное — ничего не менялось.
С Эшли он поговорил. Это оказалось почти болезненно легко. Она всегда умела принимать: где-то терпела, где-то просто отпускала, не вцепляясь, не требуя невозможного. С Тревисом же всё было иначе. Перед ним Сал чувствовал особую вину — не только за то, что творил на концертах, но и за каждую паузу, за каждое исчезновение, за молчание, которое он выбирал вместо честного разговора.
Чем дольше он оттягивал этот момент, тем сильнее нарастало напряжение. Время будто утекало сквозь пальцы. Если им снова придётся прикрыть музыкальную карьеру, для них это станет концом. Не просто проекта — их самих. Осознание того, что концерт уже на носу, а он смертельно устал бесконечно прокручивать всё происходящее в голове, накрыло резко и тяжело. Сал понял: медлить больше нельзя.
Уже стоя у подъездной двери, он замер. В груди неприятно сжалось. Если Тревис окажется не один, если всё пойдёт не так, может разгореться скандал. Но отступать было поздно — сомнения больше не имели веса. После нескольких гудков домофон зашуршал, и в динамике раздался строгий, настороженный голос:
— Кто?
«Твою же...»
Молчание затянулось, став почти осязаемым. Ещё мгновение — и Кеннет повесит трубку. Сердце Сала неприятно дёрнулось. Это был последний шанс.
— Что за шутки? Кто это?
Плотно сжав челюсть, Фишер решил не испытывать терпение мужчины.
— Это Сал. Мне нужно поговорить с Тревисом, — процедил он сквозь зубы, чувствуя, как голос предательски хрипнет.
Кеннет не спешил открывать дверь, обдумывая решение. Взвешивая всё, он ясно понимал: выбора у него нет. Глядя на поникшего сына, который уже неделю не выходил из комнаты, отец знал — тот только и ждёт, когда этот голубоволосый наглец наконец появится.
Нервное жужжание домофона сменилось коротким писком — дверь была открыта.
Тяжело выдохнув, словно сбрасывая с плеч часть напряжения, Сал вошёл внутрь. На этаже его встретил строгий, но до предела уставший мужчина.
— Он уже неделю лежит там, не ест, не пьёт. Я не знаю, что у вас происходит, но ты обязан это исправить! — слова сорвались почти на крик.
Кеннет провёл рукой по лицу и добавил, уже тише, но не менее жёстко:
— Как же я устал от ваших выходок...
Сал молчал. Он стоял, сжав плечи, и терпеливо ждал, пока поток обвинений иссякнет, понимая, что не имеет права возражать.
— Проходи... — наконец сказал Кеннет. — Но если сделаешь хуже — больше никогда его не увидишь.
Сал нервно кивнул и вошёл в квартиру. Дверь в комнату Тревиса была закрыта. Скорее всего, он всё слышал. И, возможно, уже успел возненавидеть этот визит. Сал постучал — жест почти бесполезный, но необходимый. Ответа не последовало.
Выбора не осталось.
Он открыл дверь и осторожно вошёл. Тревис стоял у окна, напряжённый, неподвижный, будто вырезанный из тени. Он даже не обернулся, услышав шаги.
— Чего тебе, Фишер? — бросил он грубо, не скрывая раздражения.
— Знаю, что извиняться поздно и, возможно, бессмысленно... — Сал говорил медленно, подбирая слова. — Я пришёл узнать, как ты. И понять, что нам делать дальше.
Тревис усмехнулся, не оборачиваясь. Усмешка вышла сухой, надломленной.
— Серьёзно? — тихо спросил он. — Фишер, а может надо было еще подождать? Ну там, месяц, два, год...
— Я не исчезал специально, — Сал сделал шаг вперёд, ощущая, как внутри всё сжимается. — Мне нужно было время. Я... запутался.
— Бля, Фишер, одно и то же, — резко оборвал Тревис. — Ты запутался, решил, что так будет лучше, пытался как мог... называй это как угодно! А я должен делать вид, что всё нормально. Что ты не срываешься, не рушишь всё подряд, не тянешь нас за собой.
Сал стиснул пальцы в карманах так, будто удерживал себя на месте.
— Я знаю, что облажался. И на концертах, и после. Но я не хотел, чтобы всё дошло до этого.
— А чего ты хотел, Сал? — голос Тревиса дрогнул, но он тут же собрался. — Чтобы я просто подождал, пока ты снова решишь, что я тебе нужен?
Он почти сказал «мы», почти сказал «группа», но слова свернули не туда.
Молчание повисло между ними тяжёлым комом. За окном медленно проезжали машины, и этот обыденный городской шум резал слух сильнее любого крика.
— Я пришёл не оправдываться, — наконец выдохнул Сал. — Я пришёл потому, что без тебя всё это не имеет смысла. Ни группа. Ни я сам.
Тревис сжал подоконник так сильно, что побелели костяшки. Усталость давила, выматывала, лишала сил сопротивляться. Тело отказывалось поворачиваться — слишком страшно было снова заглянуть в его глаза и всё простить.
А Салу надоело говорить с чужой спиной.
Он подошёл ближе, осторожно взял Фелпса за плечо и развернул к себе.
Тревис вздрогнул и на секунду зажмурился. Когда он открыл глаза, Сал стоял слишком близко.
— Что нам делать, Трев?..
Между ними осталось слишком мало пространства и слишком много невысказанного. Тревис сделал шаг вперёд — медленно, словно давая Салу шанс его остановить. Но Сал не двинулся.
Тревис замер лишь на долю секунды — не как пауза, а как судорожный вдох перед падением. А потом наклонился и поцеловал его.
Поцелуй вышел резким, почти грубым. Их губы столкнулись неловко, с сухим, болезненным напряжением, будто это было не желание, а попытка заставить реальность замолчать. В нём не было нежности — только отчаянная потребность за что-то ухватиться, доказать себе, что он всё ещё здесь, что Сал не исчез окончательно.
Сал дёрнулся. Ладонь легла Тревису на грудь — не как ответ, а как инстинктивная защита, он будто хотел оттолкнуть, но не мог. Под пальцами бешено колотилось сердце Тревиса, и этот ритм был слишком настоящим.
Поцелуй длился секунды, но внутри Сала они растянулись в мучительную вечность. Губы Тревиса были здесь — горячие, напряжённые, настойчивые, — а сознание уже предавало.
Мир поплыл.Черты перед ним начали смазываться, словно кто-то нарочно стирал лицо Тревиса из фокуса. И на его месте возник другой образ — уверенный, резкий, болезненно знакомый. Другой голос, грубые черты, надменный взгляд, другое присутствие, от которого внутри сжималось и тянуло одновременно. Тот, кого нельзя было хотеть. Тот, кого Сал стал слишком часто ловить в своих мыслях.
Он судорожно вдохнул, и этот вдох был похож на трещину.
Рука, до этого упиравшаяся в грудь Тревиса, медленно соскользнула — не потому, что он захотел, а потому что перестал сопротивляться. Пальцы дрогнули, будто подчиняясь не ему, а чужому импульсу, и сомкнулись в волосах у затылка, притягивая ближе.
Поцелуй изменился — но не стал легче.
Он стал глубже, жёстче, почти требовательным. Сал отвечал так, словно целовал не Тревиса, а тот самый образ из головы, путая реальность и фантазию, стирая границы, которые ещё секунду назад пытался удержать. В этом поцелуе было слишком много напряжения и слишком мало честности.
Тревис вздрогнул от резкой смены ритма. На миг он замер — дыхание сбилось, сердце будто пропустило удар. Но он не отстранился. Он ответил, потому что слишком долго ждал этого, потому что хотел верить, что это наконец он, что Сал здесь — с ним, ради него.
А Сал уже был не здесь.
Комната исчезла, но вместе с ней исчезла и ясность. Осталась только острая, давящая близость и ощущение, что он делает что-то неправильное, что каждый следующий вдох вжимает его глубже в ложь.
И именно это ударило сильнее всего.
Сал резко отпрянул, словно его обожгло. Сердце колотилось так, будто пыталось вырваться из груди, в голове был хаос — и чужое имя, слишком отчётливое. Имя, которое не имело права появляться здесь. Воздух ударил в грудь — дыхание сбилось, стало рваным, неглубоким. Он сделал шаг назад, потом ещё один, будто расстояние могло что-то исправить и пара лишних сантиметров спасёт от того, что уже произошло.
Стыд накрыл мгновенно, тяжёлой волной.
Ему вдруг стало невыносимо ясно: всё, что было секунду назад, — ложь. Не полностью, не нарочно, но достаточно, чтобы ранить. Он целовал Тревиса, глядя не на него. Держал его, чувствуя совсем другого. И от этого осознания внутри что-то неприятно скрутилось, будто его поймали с поличным.
Сал отвёл взгляд первым. Не потому что не хотел смотреть — потому что не имел права. В голове хаотично метались мысли, цепляясь друг за друга, но ни одна не складывалась в оправдание. Он чувствовал себя грязно, словно использовал чужую слабость, его надежду, чтобы на секунду заглушить собственную пустоту.
«Что я делаю...»
Мысль не оформилась до конца, застряла комом в горле. Он сжал челюсть, пытаясь взять себя в руки, но тело не слушалось. Сердце билось слишком громко — предательски, будто могло выдать его с потрохами.
Самым страшным был не сам поцелуй.
Самым страшным было ощущение, что Тревис поверил.
Сал это почувствовал — в том, как тот не отстранился, как ответил, он задержался слишком близко, будто боялся, что сейчас его снова оттолкнут. И от этой мысли стало ещё хуже.
Он снова сделал шаг назад, уже осознанно, выставляя между ними дистанцию, как щит.
— Прости... — слово сорвалось глухо, почти неслышно, и тут же показалось фальшивым. Слишком маленьким для того, что он натворил.
Сал провёл рукой по лицу, будто пытаясь стереть с себя это мгновение, вернуть контроль, собрать себя обратно. Но внутри всё было перекошено. Он боялся поднять глаза — боялся увидеть понимание, надежду или, что хуже всего, боль, которую сам только что причинил.
Он стоял, напряжённый до дрожи, и впервые за весь этот вечер ясно понял: дальше отступать некуда. И расплачиваться придётся не за концерты и срывы — а за секунду слабости, которая сказала слишком много.
— Чёрт... — Тревис выдохнул и отвёл взгляд, проводя рукой по лицу. — Прости. Я... я не должен был.
Слова дались тяжело. Он сказал их не сразу, будто сначала должен был признаться себе.
— Я знаю, что твой ответ — «нет», — продолжил он тише. — Я это знаю. Я каждый раз это знаю.
Он усмехнулся коротко и безрадостно.
— И всё равно делаю глупости.
Тревис сделал полшага назад, давая Салу еще больше пространства — теперь осознанно, как будто боялся снова переступить черту.
— Просто... — он запнулся, нахмурился, подбирая слова. — Ты ответил.
Он поднял взгляд — не обвиняюще, скорее растерянно.
— Не «потерпел». Не замер. Ты целовал так, будто... — он оборвал себя, стиснул зубы. — Будто правда хотел этого.
В голосе не было упрёка. Только непонимание, от которого становилось хуже.
— И я не понимаю, Сал, — честно признался он. — Я запутался. Потому что если ты не хочешь — я приму это. Я принимаю. Но тогда зачем было отвечать так, будто на секунду всё стало настоящим?
Он замолчал, давая словам повиснуть в воздухе. Плечи его опустились, напряжение словно сползло вниз, оставив после себя усталость. Его слова отозвались для Сала неприятной дрожью по всему телу.
«Не он должен сейчас извиняться, не он...» — к горлу подступил ком, хотелось вылить всю ту грязь которая сидела в голове, что бы Тревис перестал чувствовать, перестал прощать.
— Прости, — повторил Тревис, но уже тише. — Правда. Я не должен был снова переходить эту границу.
В комнате повисла тяжёлая тишина — не взрывная, не злая, а та, в которой особенно ясно чувствуется расстояние между людьми. Тревис больше не делал шагов вперёд. Он ждал — не поцелуя, не оправданий, а честности, даже если она окажется болезненной. Но Сал не мог дать ему этого. Ему самому хотелось как можно быстрее стереть этот момент — не прожить, не осмыслить, а именно забыть, будто он никогда не существовал. Испуганный взгляд, слишком резкий и неуместный, выдал его с головой. Тревис сразу понял: что-то не так. Понял — и именно поэтому не осмелился спрашивать.
Он сделал вид, что всё можно просто перескочить.
— Скоро концерт, — заговорил Тревис, торопливо, будто заполняя тишину. — Всё будет круто... выступим, потусим, как раньше.
Слова сыпались одно за другим, не оставляя пауз — словно если остановиться хоть на секунду, всё рассыплется.
— И ничего этого вспоминать не будем, — продолжил он уже тише. — Потому что я устал. И ты тоже. Давай уже закроем эту тему.
Он говорил это почти убеждённо, но не Салу — самому себе. Сал это понял сразу. В этом голосе не было уверенности, только желание поверить, что привычный ритм, сцена, шум и свет смогут спрятать то, что сейчас оказалось слишком настоящим.
Сал кивнул. Не сразу — с паузой, будто это движение требовало усилия. Он не стал спорить, не стал возражать или что-то уточнять. Слова Тревиса были удобным выходом, и он ухватился за них с облегчением.
— Да, — сказал он коротко. — Так будет лучше.
Это прозвучало слишком спокойно. Почти безразлично. И Тревис это заметил, но сделал вид, что не придал значения.
Он ещё немного постоял, словно ждал продолжения — шутки, улыбки, хоть какого-то знака, что напряжение спало. Но ничего не последовало. Сал уже был мысленно не здесь, и это ощущалось так же отчётливо, как холод от стекла у окна.
— Тогда... — Тревис замялся. — Увидимся.
— Увидимся, — ответил Сал.
Он направился к выходу, остановился на секунду у двери, но не обернулся. Слишком опасно было задержаться ещё хоть на мгновение — он боялся, что если посмотрит, то не сможет уйти так легко.
Дверь закрылась тихо, почти осторожно.
Тревис остался один. Он не сразу двинулся с места, прислушиваясь к удаляющимся шагам в подъезде, пока те окончательно не стихли. Только тогда он медленно выдохнул — долгий, тяжёлый выдох человека, который только что убедил себя, что всё в порядке.
Он подошёл к окну и машинально посмотрел вниз, хотя знал, что уже никого не увидит. Внутри было пусто, но не остро — скорее глухо, как после слишком громкого звука.
«Как раньше», — повторил он про себя и едва заметно усмехнулся.
Он знал: как раньше уже не будет. Но сделал выбор поверить в это завтра, а не сегодня.