51. Идеальный провал.
Вечер обещает быть прекрасным, ведь сегодня концерт двух успешных рок-групп. Ещё не полностью отойдя от прошлого концерта, который у одной из групп и вовсе не состоялся, все были в не лучшем расположении духа, все, кроме Роберта. Мужчина с ирокезом в ярких штанах скакал по гримёрке и старался всех развеселить. Он крутился перед зеркалом, изображал нелепые позы, нарочно фальшиво напевая строчки популярных песен, и строил рожицы, но смеялись только Сид и Бен.
Тодд натягивал вежливую улыбку, но как только взгляд останавливался на Ниле, уже не получалось, даже применяя силу, улыбаться. Ларри нервно дёргал ногой, сидя и о чём-то размышляя, время от времени оглядываясь на дверь, будто ожидая подвоха.
– Ох уж эти драматичные натуры, да, Джонсон? – он ущипнул его за щёку и сразу же отбежал, чтобы не попасть под горячую руку.
Только ему было позволено хоть как-то касаться этого хмурого паренька, как минимум потому, что Роберт был больше и выше, но и как бы Ларри ни ворчал, этот патлатый любил, когда на него обращают внимание. На мгновение Роберт замолчал, оценивая ситуацию вокруг: Сид с Беном переговаривались тихо, стараясь не смотреть на Нила и Тодда, напряжение висело в воздухе, как перед грозой. Роб посмотрел на каждого и решил начать с, как он подумал, менее сложного.
– Кстати, Тодд, мне Ларри говорил, что ты раньше играл на фортепиано? Получается, ты тоже у нас музыкальный.
– Да, я давно не играл, уже и не помню, как это, – неловко смеялся парень, параллельно он поглядывал на Нила. Тот, услышав слова Роберта, навострился: плечи его чуть напряглись, взгляд стал холодным, а лицо выдавало эмоцию то ли удивления, то ли презрения.
– Сыграй что-нибудь, – беря клавитару Нила, попросил Роб.
От злости Нил будто задымился. Такой наглости от друга он не ожидал. Тодд заметил настрой Нила и уже было готов отказаться, но в глубине души мелькнуло любопытство — он решил посмотреть, что из этого выйдет. Тодд положил инструмент на колени и нажал кнопку включения. Он стал смотреть на кнопки передач и нажимал, особо не понимая, что они делают.
– Ты, блять, ты что...
Нил вскочил с места, злобно выдыхая. Его лицо стало резким, взгляд — как лезвие. Но вместо того чтобы забрать инструмент, он сел на корточки и стал заглядывать на монитор.
– Вот, девять и пять, обычное фортепиано, – он нажал пару кнопок, и клавитара стала звучать, как классический инструмент.
Тодд поблагодарил его кивком, после размял пальцы и сыграл небольшую пьесу. Комната наполнилась мягким, глубоким звуком. Даже Ларри перестал дергать ногой, а Сид с Беном обменялись одобрительными взглядами.
– Неплохо, рыжий, может к нам играть пойдёшь? – оценил игру Ларри, подмигнув.
Все похлопали ему, только Нил остался в стороне, строго оценивая Тодда своим взглядом. Тишина, повисшая после аплодисментов, казалась слишком длинной. Нил недовольно хмыкнул на слова Джонсона и, будто не выдержав собственного раздражения, выплюнул колкость:
– Пидорасов у нас в группе ещё не было, давайте возьмём, чтобы повысить толерантность в стране, – выдав это, парень скрылся за дверью гримёрки.
Роберт поджал губы и виновато глянул на Тодда.
– Я не пойму, чё ему неймётся? – обратился Ларри к Тодду, качая головой.
Тот только пожал плечами, но в глазах его мелькнула тень боли. Он кивнул Роберту в знак благодарности за попытку сближения, хоть та и закончилась неудачей.
«План общие интересы провалился», – подумал Роб, сжимая пальцы в кулак за спиной, чтобы не показать раздражение. Он ненавидел такие моменты — когда хорошие намерения оборачиваются новой ссорой.
Следующие полчаса прошли быстро, как и само выступление группы. Люди аплодировали, кричали, были рады видеть исполнителей. Их крики смешивались с мерцанием световых прожекторов, и на секунду казалось, что все проблемы остались за пределами сцены. Ребята даже не устали, адреналин гнал усталость прочь, и вечер для них только начинался.
Только был один нюанс — нужно было вытерпеть концерт группы Burned. Даже Роберт, который минуту назад ещё шутил, почувствовал, как напряжение возвращается. Он краем глаза заметил, как Ларри снова начал дёргать ногой, а Тодд старался не встречаться взглядом с Нилом, вернувшимся в гримёрку уже с каменным лицом. В воздухе снова поселилось ожидание — тонкое, как натянутая струна.
Сал молча наигрывал на гитаре, едва касаясь струн, будто проверяя их терпение, особо не общаясь со своими друзьями, был у себя на уме, в собственном замкнутом мире. Каждый аккорд отзывался глухой болью внутри, но он не позволял этому прорваться наружу. Тревис пытался разговорить его, бросал короткие фразы, пытался пошутить, но все его попытки наталкивались на глухую стену. Эшли с тревогой поглядывала на них и качала головой.
«Когда же это закончится?» – думала Эш, чувствуя, как тревога медленно растекается по груди холодной влагой. Она уже давно заметила, что у Сала что-то надломилось, и боялась, что сегодня этот надлом прорвётся.
Один только Пых весело перебирал барабанные палочки в своих руках и тихо напевал одну из песен группы. Его мир был прост — счёт, ритм, музыка. Эшли взглянула на него и поймала себя на завистливой мысли: как легко жить тому, кто либо из принципа, либо просто не замечая, не лезет в чужие проблемы и остаётся счастливым, даже когда вокруг рушатся стены.
Пришло время выходить, и Тревиса взял мандраж. После слов о каком-то плане Сала хотелось не выходить на сцену вовсе — пусть мир сам развалится, лишь бы не оказаться в центре позора. В то же время Сал был лидером с самого начала и прекрасно справлялся, даже несмотря на срывы и неподобающее поведение. Он умел держать лицо перед фанатами, умел зацепить публику одной фразой или взглядом. Но сегодня что-то в нём было другим — тёмное, тяжёлое, настороженное.
Ребята стали за кулисы, готовясь выходить. Тревис взял Сала за плечо, развернул к себе, его пальцы непроизвольно сжались сильнее.
– Я надеюсь, ты знаешь, что делаешь... и потом не пожалеешь.
Сал поднял взгляд — холодный, будто через толщу воды. Он поджал губы, его глаза на миг дрогнули, выдав сомнение, но он тут же спрятал его под маской. Подавив собственную неуверенность, он улыбнулся другу — улыбкой, в которой тревога и вызов переплелись.
– Не переживай, – он похлопал Фелпса по руке, лежащей на его плече, и вышел на сцену, чувствуя, как за спиной сгущается воздух.
Все шло отлично. Люди танцевали и подпевали знакомые им песни, кричали от радости, толпа ревела, прожекторы слепили глаза. Но сам Сал ощущал, как каждый крик фанатов звучит пустым эхом внутри. Он прятал лицо за длинными волосами, как будто волосы могли защитить его от мира. Совсем на него не похоже. Обычно он был живым, взрывным, умел передать эмоцию даже глубоко спрятанную. Сейчас же казалось, что он держит за закрытой дверью целый океан боли.
Даже фанаты начали переглядываться. В первых рядах несколько человек перестали кричать и просто смотрели, ожидая подвоха.
В конце Сал поднял свой тяжёлый взгляд, который резал пространство, как нож, и грубым хриплым голосом произнёс:
– Я написал песню. Она не совсем в моём стиле... но вам же такое нравится.
Толпа встретила эти слова приглушённым гулом — кто-то зааплодировал, кто-то удивлённо переглянулся. Снова склонив голову, он провёл пальцем по струнам. Пых дал счёт, и Фишер стал играть песню никому до этого неизвестную. Стиль был и правда не его, но слишком знакомый мотив вспыхнул, как старая обида. Когда он начал петь, Тревис всё понял: Сал имитировал Ларри Джонсона. Сердце ухнуло вниз. Но мешать он не стал — привлекать внимание было ещё опаснее.
В зале поднялся ропот. Кто-то нервно засмеялся, кто-то наоборот — зашипел. Несколько фанатов первой группы у сцены посмотрели друг на друга с растерянностью: им стало неловко, как будто они невольно стали свидетелями чужой грязной ссоры.
Услышав, что происходит на сцене, Ларри напрягся. Его лицо моментально потемнело. Он поднял голову, глаза сузились. За весь концерт он впервые перестал шутить и просто слушал. Его пальцы сжали стакан так, что костяшки побелели.
– Вы слышите эту хуйню? Он чё, вообще уже ахуел?! – отодвинув стул, Ларри вскочил и направился ближе к сцене.
Ребята переглянулись и подорвались, чтобы успокоить друга.
– Да я просто посмотрю, посмотрю... – процедил он сквозь зубы, но все видели, как дрожит его челюсть.
Толпа фанатов расступилась, когда заметила солиста другой группы. Ларри встал в первый ряд и глянул прямо в глубь голубых глаз Сала — глаза, полные холодного удовольствия. Спародировав вид, голос, стиль и мотивы песен Джонсона, Сал исполнял свой новый хит. Даже слова, будто их писал сам Ларри — и теперь они звучали как издёвка.
– Урод, – сказал вслух Ларри, и злость в этом слове была такой густой, что ближайшие фанаты невольно отпрянули.
Никто не оценил шутки Фишера. Даже фанаты были не в восторге участвовать в конфликте двух групп. В зале воцарилась неловкая тишина — не та, что после мощного трека, а холодная, колючая. Песня закончилась, а вместе с ней исчезло и самодовольство Сала. Он поклонился и пошёл прочь со сцены, но шаги его звучали так, будто он уходил в пропасть.
– Скажи, ты совсем придурок? Может, прежде чем устраивать свои эксперименты, ты будешь советоваться с нами? – сразу начал своё нападение Тревис, догнав его за кулисами.
– Я понял, что облажался, можешь не продолжать, – Фишер отворачивался, стараясь уйти подальше от взглядов друзей. Его голос звучал устало, но под ним кипела обида, будто он сам не до конца понимал, зачем это сделал.
– Нет уж, я продолжу! – голос Тревиса стал громче, злость прорывалась наружу. – Тебе не надоело смеяться над всеми нами, над фанатами, над нашим искусством, которое мы годами выстраивали? Да, Фишер, ты облажался. В очередной раз. Чего ты ждёшь? У тебя уже всё есть... или тебе мало? Мало, скажи? Что тебе нужно, Фишер?!
– Простите меня, – крикнул он, но слова прозвучали сухо..
Дальше должно было быть искреннее раскаяние, сочувствующие взгляды и, в конечном итоге, примирение. Но, видимо, этот цикличный сценарий уже надоел всем. Тишина была вязкой, глухой, как затопленный подвал. Фишер вышел из гримёрной, не сказав ни слова, а друзья не стали его останавливать.
И не только разочарование мешало им сделать шаг к нему. Это была боль — тихая, усталая, от понимания, что они бессильны. Пока в его запутанных, переплетённых, словно корни старого дерева, мыслях не появится та единственная нить, что даст правильный совет, его не изменить.
Оставаться тоже не имело смысла. После шоу смотреть в глаза фанатам было стыдно и неприятно. Их авторитет был подорван — нелепым, отчаянным поступком Фишера. Даже свет за кулисами теперь казался холодным, а эхо толпы — чужим и равнодушным.
Чувство вины перед всеми встало поперёк горла, словно тугой узел, не дающий вдохнуть. Он видел взгляд Джонсона со сцены, холодный, прожигающий насквозь, и Сал прекрасно помнил, как самоуверенно рассмеялся ему в лицо, исполняя песню. Теперь это воспоминание обжигало его хуже любого обвинения. Он сжал виски, пальцы задрожали, взялся за голову и тяжело опустился на лавочку в пустом коридоре. Холод от кафельной стены пробирал сквозь куртку.
Что теперь было делать? Извиняться? Или гордо поднять голову, пройти мимо, будто его совсем не смутило то, что произошло? Но гордость и страх мешались внутри, и всё больше казалось, что сейчас ситуация решится сама собой. Шаги раздались слишком отчётливо, слишком быстро. Ларри стремительно направлялся в его сторону.
Фишер приподнялся, будто готовясь обороняться, потому что сразу знал, что его ждёт. Он даже чувствовал, как в груди сжимается что-то тяжёлое.
– Низкий подонок, – глядя сверху вниз, сказал Джонсон.
На лице шатена отображались ненависть, обида и полное отвращение. Его зрачки сузились, а голос прозвучал так, будто каждое слово вырывалось из глубины гнева. Сал поднял свои голубые глаза, виновато поджав губы, и всем телом зажался, пытаясь спрятаться от свирепого взгляда Ларри. Даже дыхание стало тяжёлым.
– Чувак, прости, это реально было глупо, – он встал, чтобы быть наравне с парнем, но Салу всё равно приходилось смотреть на Джонсона снизу вверх. Его плечи слегка дрожали. – Я думал...
– Я знаю, что ты думал, – перебил его Ларри. – Ты думал, что мои песни нравятся народу больше, но знаешь, что им реально нравится?
Сал с вопросом посмотрел, не понимая, к чему он ведёт. В коридоре было так тихо, что звук их дыхания отдавался эхом от стен.
– Они смотрят на живого человека, искреннего и настоящего. Твои песни закачаны в плееры и крутятся по радио совершенно бесплатно, но почему-то люди платят бешеные деньги за то, чтобы увидеть твоё ебаное тело, – он чуть подался вперёд, почти касаясь лбом лица Сала. – Я говорил, что не советчик тебе, но всё же рискну сказать, что ты полный идиот, раз не веришь в свои песни. Потому что я видел, как ты поёшь их. Через них я вижу картину твоих проблем, то, как ты ненавидишь себя, несправедливость твоего мира, потерю чего-то родного. Ты просто кусок жалкого говна, который пытается угодить всем и каждому. Думаешь от этого стать счастливее?
Ларри отступил на шаг, его дыхание сбилось, а голос стал чуть тише, но от этого ещё более острым:
– Да никакая слава, деньги и прочая ненужная шелуха не даст тебе этого. А вот когда ты, сквозь годы и опыт, захочешь написать песню, где ни в одной строчке не будет боли, страха и сомнения... вот тогда ты сможешь понять, что ты счастлив. Вот, сука, в чём наше предназначение — дать людям через песни понять, как меняется твоя жизнь, дать совет. А такие, как ты, уроды, идущие за материальным, либо сдохли уже, либо же давно всеми забыты. Кто реально растёт духовно — остаются легендами навсегда.
Джонсон сам не заметил, как много сказал сейчас. Что-то заставило его остановиться: то ли искреннее удивление Сала, который с широко открытыми глазами смотрел на него, не отрываясь, то ли тишина, в которую они погрузились, будто буквально за дверью не играла музыка. Ларри почувствовал себя странно, говоря всё это человеку, которого ненавидит. Может, это было из-за того, что он поймал себя на мысли, что знает каждую его песню и разделяет те же чувства, что и он. Кто теперь лицемер?
В голове Джонсона промелькнула мысль: его собственные песни полны эгоизма, мрака и безответственности. Он столько раз гордился тем, что умел послать всё к чёрту, и все вокруг восхищались этой дерзостью. Но почему тогда в обычных словах Фишера он разглядел всё то, что хотел донести сам? Попал ли Сал ему прямо в сердце? Похоже, да.
Выносить взгляда Фишера он больше не мог. Стоять в молчании и чувствовать этот немой диалог не осталось сил. Ларри отвернулся, но его руки всё ещё дрожали.
– Короче, ещё раз ты, сука, влезешь в мою группу со своими выходками — я тебя реально уничтожу, – выдавил он, делая шаг к выходу. Как только потерял зрительный контакт с Фишером, выражение его лица изменилось. Недоумение, тревога пронеслись по телу холодным ветром, накаляясь с каждым мгновением всё больше. Мотая головой, будто отрицая собственный беспричинный страх, он просто шёл вперёд, не видя ничего перед собой.
– Ларри, боже, можно автограф?! – кричал парень, бегущий сзади, но Джонсон его не слышал.
Из ступора его вывело прикосновение. Фишер догнал его и схватил за плечо. Ларри резко дёрнулся, и как только Сал увидел эту реакцию, сразу же отдалился.
– Чё тебе надо? Ты плохо услышал меня? Я повторять не буду, – злобно выдал Джонсон, но в голосе проскользнула лёгкая усталость.
– Прости за это шоу. Я... я обесценил всё, что мне было дорого. Твои слова...
– Я уже говорил: я тебе не друг. Советы мои — просто ветер. Думай своей башкой, если там что-то осталось.
– Ты можешь хоть на минуту не быть таким уродом? Я пытаюсь извиниться! – не рассчитав силы, выкрикнул Сал, и его голос прозвенел в пустом коридоре.
– Не могу. Мне абсолютно похуй на твои извинения, – Ларри резко повернулся, и его глаза вспыхнули холодной яростью. – Знаешь, я даже рад, что ты себя поглубже закапываешь. Местечко на пьедестале становится всё ближе ко мне, – он закурил и, выдыхая дым, засмеялся. Смех вышел сухим, почти надтреснутым. – Реально думаешь, что я был серьёзен? Все люди одинаковые: им нужны бабки, блять, и наслаждаться жизнью. Хрен его знает, когда меня не станет, но до этого момента я должен стать богатым и успешным. Поэтому не мешай мне и иди нахуй своей дорогой! – последняя фраза сорвалась почти на крик, потому что терпение его было на исходе.
Ларри снова ушёл, шаги его гулко отдавались в пустом коридоре. Но в этот раз Сал не стал его останавливать. Он только посмотрел ему вслед, сжав кулаки.
«Как был дерьмом, так им и будет всегда. Как мне вообще пришло в голову подумать, что он лучше».
У Джонсона всё кипело внутри, как раскалённый котёл, готовый взорваться. Как же не хотелось принимать, что они с этим уродом так похожи. Ему хотелось наговорить побольше гадостей, уколоть посильнее, оправдать себя перед самим собой, чтобы Фишер не смел так глубоко залезать ему в душу. Всё, что устроил Сал, поселило ядовитую мысль: его песни нагло обесценили, облили грязью его группу. Но Ларри уже сам давно справился с этим — научился жить с сомнениями, сводя их на нет громким смехом и дерзостью.
«Лицемерное чмо, устроил цирк, ещё и меня туда заволок», – мысленно процедил Джонсон, чувствуя, как зубы сжимаются до хруста.
В такие моменты приходят здравые мысли, к которым бы стоило прислушаться им обоим. Но излишняя эксцентричность и самое обыкновенное упрямство не давали пропустить эту информацию через себя. Они оба слишком привыкли бежать напролом, рвать когтями, лишь бы не показать слабость. Ошибки будут повторяться до тех пор, пока грабли, на которые наступаешь, не выкинешь подальше от себя и не увидишь, что за ними есть совсем другая дорога. Из этого следовало одно: их конфликт не угас — наоборот, он разгорелся новым, ещё более ярким и жгучим пламенем.
Джонсон шёл по дороге, шаги отдавались глухим эхом. Курок сигареты дрожал между пальцами. Он пытался убедить себя, что всё под контролем, что он прав, но глубоко внутри что-то болезненно ёкало — воспоминания о собственных провалах, о том, как его песни тоже когда-то называли фальшивыми. Ларри зло сплюнул на пол, будто хотел вместе со слюной вытолкнуть эту мысль.
Проводив взглядом Джонсона, Сал остался стоять в коридоре, чувствуя пустоту внутри. Он задумался о том, что, возможно, стоит объясниться перед друзьями. Разговор с Ларри подвёл его к этой мысли, но легче от этого не стало.
«Этот поверхностный ублюдок вообще не должен иметь звания артиста», – мысленно бросил Фишер, чувствуя, как обида смешивается с горечью.
Он достал телефон, стал искать номер Тревиса. Когда наконец нашёл, рука на секунду замерла. В голову пришла страшная мысль: а что если это конец? Что друг не ответит? Эта догадка стремительно разогналась по всему телу, оставляя отвратительное и тревожное послевкусие. Сердце забилось, как бешеное, а вдохнуть стало невозможно. Неужели ради того, чтобы быть первым, он способен так поступать с близкими людьми?
Колеблясь в своём решении, он всё же набрал номер. На удивление, ответ поступил почти сразу.
– Трев, послушай меня, – сразу, пока тот не успел сбросить, заговорил Сал, голос дрогнул.
– Нет, Фишер, я тебя слушать не хочу. Тебе теперь подходит стиль Джонсона. Не зря ты выбрал его в качестве своего образа — такой же эгоистичный, упрямый мудак, – голос Трэвиса сорвался на крик, после чего раздался короткий гудок.
Взглянув на экран телефона, он не поверил своим ушам. Неужели Трэвис правда так считает? Это была невинная забава, нелепый план, который не удался. Шок, оцепенение, желание разозлиться, высказать, что всё это было ради них же, ради общего дела, захлестнуло его. Но Сал понимал — снова облажался. Его ошибки стали бумерангом, который он уже не в силах поймать.
Трэвис, отбросив телефон на диван, остался сидеть неподвижно, глядя куда-то в точку на полу. Гнев, который звучал в его голосе секунду назад, быстро угас, оставив после себя горькую пустоту. Руки предательски дрожали, и он сам не мог понять — это злость или разочарование. Он провёл ладонями по лицу и тяжело выдохнул.
«Почему он всегда так? Почему каждый раз должен доводить до предела, чтобы потом извиняться? Думает, что можно всё перечеркнуть парой слов?» — мысли клубились хаотично, но сквозь раздражение проступала усталость.
Он вспомнил первые концерты, как Сал поддерживал его, как они вместе писали песни в гараже, ночами спорили о звучании гитарных партий. Эта дружба для него была больше, чем музыка. Но сейчас, после всего, что произошло на сцене, после этого нелепого цирка, казалось, что Фишер предал не только группу, но и их общее прошлое.
Тревис резко встал, прошёлся по комнате, будто пытаясь стряхнуть с себя тяжесть мыслей. На секунду ему захотелось набрать Сала обратно, высказать ещё что-нибудь или хотя бы услышать объяснение. Но он тут же отмахнулся.
«Нет, если я отвечу сейчас — опять всё сведётся к крику и взаимным обвинениям. Он должен понять сам. Пусть почувствует, что потерял», — решил он, сжимая кулаки.
Он подошёл к окну, прислонился лбом к прохладному стеклу. С улицы доносился шум города, гудки машин, смех прохожих — обычная жизнь шла своим чередом, будто не замечая его растерянности. Тревис впервые за долгое время ощутил, как тонка грань между верностью и предательством, как легко можно разрушить то, что строилось годами.
Несмотря на происходящую вокруг драму, группа «Сексуальная депрессия» продолжала свою вечернюю программу, как и договаривались. Смех, шум бокалов и музыка смешивались с лёгким запахом алкоголя и чего-то жареного — на столе появлялось всё больше закусок и выпивки. Атмосфера постепенно становилась более лёгкой: кто-то что-то рассказывал, кто-то тихо подпевал играющей в колонках песне. Казалось, что мир за пределами — с его обидами, предательствами и неразрешёнными конфликтами — остался где-то очень далеко.
Из-за очередного конфликта и быстрого ухода вражеской группы даже Бен смог остаться и провести этот вечер в кругу друзей. Он сидел чуть напряжённо, но в его взгляде впервые за долгое время мелькала тёплая искорка.
– На самом деле, я так вас боялся, особенно Джонсона, что вообще думал, что не задержусь с вами, – признался Бен, чуть смущённо улыбаясь и пряча глаза.
– Знаешь, Джонсона и я побаиваюсь, – с лёгкой ухмылкой сказал Роберт. Стол залился смехом, даже те, кто ещё минут назад выглядели задумчивыми, улыбнулись. Смех разогнал холодок, повисший после концерта.
– Не знаю, что вы на него наговариваете, мне кажется, он замечательный человек, – неожиданно выдал Тодд.
Конечно, не обошлось без косого взгляда Нила, его брови едва заметно дрогнули, но на сей раз он смог промолчать. Между глотками из бокалов повисла едва ощутимая пауза — короткая, но достаточно громкая для тех, кто привык читать невербальные сигналы друг друга.
– У всех у нас столько проблем, а главная — в непринятии самих себя или близких вам людей... – Роберт заговорил чуть тише, но его голос звучал уверенно, даже проникновенно. Он поднял бокал, и на секунду его улыбка сменилась серьёзностью. – Но вы можете рассчитывать на меня. Что бы вы, чудики, ни вытворили, я вас всё равно люблю. – После пары коктейлей ему ещё больше хотелось дарить всем каплю любви, и он снова широко улыбнулся.
В словах Роберта каждый нашёл своё значение. Ведь так оно и было.
Джонсон уже давно не может смириться со смертью сестры, принять, что её нет, как и не может принять, что он способен на многое — в том числе и отпустить своего близкого человека.
Сиджей отталкивает всех, строя толстые стены перед собой, чтобы вновь не оказаться преданным; несмотря на новую жизнь, старую забыть он никак не может.
Бена никогда не поддерживали — он всегда был один. Его это будто бы устраивало, потому что другого он и не знал, но глубоко внутри его разъедала боль неприятия тех людей, которые должны были заботиться о нём, а вместо этого оставили, но всё так же держат его в узде.
Нил хочет быть лучшим во всём, и от этого никогда не будет счастлив — ведь даже не может принять свои чувства, свои интересы, всё это он отвергает, считая недостойным.
Роберт чувствовал это в каждом из них — чувствовал, даже когда они не произносили ни слова. Он всячески пытался помочь, хоть и понимал, что всех нельзя спасти. Мысль об этом зудела в его голове назойливо и болезненно. Он уже лишился возможности воспитывать, помогать и учить жизни кого-то по-настоящему близкого. Но, глядя на эту шумную компанию, он был рад, что создаёт новую семью — пусть и странную, несовершенную, где никто не идеален, но где каждый по-своему дорожит друг другом.
Музыка продолжала играть, смех снова прорезал тишину, и на мгновение показалось, что весь мир — лишь эта комната, этот стол, эти люди.
После лирического отступления и минуты молчания, все пришли в прежнее состояние, продолжая смеяться, шутить и веселиться.
Сиджей с Беном, как всегда, убежали поболтать наедине и подышать свежим воздухом — всё же большое скопление людей было не для них, им хватало присутствия друг друга.
Нил, Тодд и Роберт остались сидеть за столиком, но как только двое разговорчивых ребят удалились, настала мгновенная тишина. Смех, звучавший секунду назад, растворился в далёком гуле музыки и разговоров. Роберт не начинал заводить разговор — он наблюдал, как Нил с Тоддом будто на секунду застыли, не зная, что делать. Ему было интересно, что же всё-таки между ними произошло. Лёгкая неловкость повисла в воздухе, и даже свет гирлянд, бросавших мягкие блики на их лица, казался слишком ярким.
– Кстати, как прошёл твой день рождения? – нарушил тишину Тодд, обращаясь к Нилу. Его голос прозвучал чуть неуверенно, словно он пытался нащупать почву, но не был уверен, куда наступает.
Роберт понял, что это не самый лучший вопрос, но встревать не стал. Он прикусил губу, наблюдая за реакцией.
– Хорошо прошёл. Посидели, поели, – сквозь зубы процедил парень. Голос его прозвучал холодно, отстранённо, и даже лёгкий рокот музыки не смог заглушить резкость интонации.
– Ты прости ещё раз, что не смог прийти, – Тодд торопливо добавил, явно чувствуя напряжение. – Я бы всегда рад, но тогда... были такие обстоятельства.
– Да ты не переживай, – голос Нила стал ещё суше, будто каждая буква давалась ему усилием. – Без тебя там тоже было хорошо.
Тодд усмехнулся, поправляя очки, но улыбка вышла неестественной. Затем он обратил внимание на руку Нила.
– Хорошие часы? Рад, что ты носишь мой подарок, – рыжий парень натянул дружелюбную улыбку, но его глаза мельком метнулись к Роберту — как будто он искал подтверждения, что сказал что-то правильное.
– А... это... – Роберт опешил, сопоставляя факты, в голове никак не вырисовывалась картина. Он почувствовал, как в груди растёт тревожный холодок.
Сначала Нил свёл брови с недоумением, глянув на Тодда, потом на Роберта, и так пару раз. Казалось, даже воздух между ними стал тяжелее. Осознать, что сейчас сказал Моррисон, было тяжело, потому что мозг категорически не хотел принимать эту информацию.
Роберт понял, что сейчас главное — убрать удивление с лица и сделать вид, что ничего не понял, но он всё прекрасно понял. И, конечно, унять бушующие внутри эмоции и бесконечное количество вопросов было крайне сложно.
В молчании они посидели несколько минут. Тодд совсем не понимал, в чём дело, но спрашивать боялся, наблюдая за странной реакцией парней. Только слабый шум музыки и редкий смех со стороны соседнего стола нарушали тишину между ними.
Грудь Нила всё быстрее и выше поднималась, с каждой секундой казалось, что он набирается сил, чтобы убить рыжего паренька. В его взгляде появилась опасная сталь, а пальцы на стакане сжимались так крепко, что тот едва не хрустнул. Роберт чувствовал напряжение, как электричество в воздухе перед грозой, и знал — ещё одно неловкое слово, и этот хрупкий мир за столиком разлетится на осколки.
– Пошли выйдем, поговорим, – на удивление спокойно, но так твёрдо, что спорить не имело смысла, проговорил он.
Он сжал локоть Тодда чуть сильнее, чем следовало — совсем не ласково. Тот почувствовал, как его сердце ёкнуло от тревоги, но сопротивляться не стал и пошёл за ним, чувствуя холодок в груди. Быстрыми, почти стремительными шагами они достигли гримёрной. Роберту стало страшно за Тодда: он видел лицо Нила и понимал, что тот на пределе. Тихо, почти незаметно он двинулся за ними, прячась в тени, чтобы если что — сразу вмешаться.
Нил прижал Тодда к стене, его глаза сверкнули от гнева, дыхание сбилось, кулаки сжались так, что побелели костяшки.
– Ты чё нахуй творишь? – его голос дрожал от ярости. – Ты хоть понимаешь, что мне эти часы девушка подарила, которая в записке написала: лучшему, блять, мужчине! – каждое слово звучало, как удар.
Тодд, растерянный, замер, не понимая, к чему именно клонит Нил.
– Девушка, понимаешь? Или ты совсем свои гомосячьи мозги проебал? – последнее слово сорвалось с особой горечью, и на мгновение в его голосе прозвучал страх — страх разоблачения.
Теперь Тодд начал понимать, что именно пытался донести Нил. Картина складывалась слишком очевидно. Его глаза расширились, а губы дрогнули.
– То есть... я твоя девушка? – выдал он рефлекторно, но, заметив, как мгновенно меняется лицо Нила, замахал руками. – Нет, нет! Ну типо... это не мой подарок, а тебе подарила девушка, я всё понял, мог бы и предупредить.
Нил резко выдохнул, отстранился и схватился за голову обеими руками. Его плечи дрожали.
– Господи, ну за что мне это, – крикнул он в пустоту, в его голосе звучали и злость, и отчаяние.
– Да ладно, успокойся, думаю, он ничего не понял, – тихо сказал Тодд, осторожно подбирая слова.
– Я надеюсь на это, – бросил Нил глухо.
Тишина на секунду затянулась, но затем Тодд, будто желая разрядить обстановку, слегка улыбнулся:
– Ну а подарок понравился? Записка была приятным дополнением. Не знал, что так обернётся... – он специально сделал тон чуть игривым, но внутри всё сжималось.
Нил шагнул к нему, руки упёрлись в стену по обе стороны от Тодда. Лицо Нила было близко, его дыхание горячим ветром касалось кожи. Тодд задержал дыхание, понимая, что именно сейчас всё решится. И он дождался. Страстный поцелуй прорезал воздух, врезаясь в их тела. От напора Нила Тодд прижался к стене сильнее, схватив его за голову, чтобы не потерять равновесие. Благо, позади была стена — иначе он бы рухнул.
Когда Нил отстранился, его глаза были помутневшими, полными безысходности. В очках Тодда отражалось его собственное лицо — уставшее, потерянное. Нил со злостью стукнул кулаком по стене. Удар глухо отозвался в узком помещении.
Тодд даже не дернулся — он знал, что Нил не ударит его. Но кто по-настоящему испугался, так это Роберт, стоявший за дверью. Он слушал всё с самого начала, сердце его колотилось, и когда услышал звук удара, сжал зубы от напряжения.
– Нил, не надо! – прокричал он, врываясь внутрь.
Нил отскочил от Тодда, как от огня, и в панике уставился на появившегося Роберта. Его глаза были широко раскрыты — безысходная смесь ярости, страха и стыда. Ситуация была безвыходной: Роберт здесь, он всё слышал. Отрицать уже нечего.
– Нахуй ты вообще свой рот открывал, ничтожество ебаное! – Нил сорвался на крик, гнев рвал его изнутри. – Я нахуй, блять, больше видеть этого утырка не хочу! Если ещё раз хоть на каком-то концерте он появится, я больше не буду выступать! – Он оттолкнул Роберта от дверного проёма и исчез в толпе людей, растворившись в шуме клуба.
В гримёрной повисла тяжёлая тишина. Роберт стоял, глядя в пол, не находя подходящих слов. Он понимал: теперь всё поведение Нила стало кристально ясным. И стыдно было за то, что своим любопытством он только усугубил и без того хрупкое равновесие.
– Я с ним поговорю, не переживай, всё будет хорошо, – сказал он тихо, чувствуя неловкость. – Ты наш друг, он просто... видимо...
Тодд слегка улыбнулся, но в этой улыбке было столько грусти, что сердце сжалось. Он похлопал Роберта по плечу:
– Всё будет хорошо, я знаю. Но мы сами с ним решим. Думаю, ты тут бессилен.
– Уверен, что тебе стоит самому это решать? – Роберт нахмурился. – Я реально не знаю, на что он способен... он очень эмоциональный.
– Да, я уверен. Не волнуйся за меня, – спокойно, но твёрдо ответил Тодд. – Я могу за себя постоять.
Они медленно вышли из гримёрной и пошли обратно к столику, где уже сидели Бен и Сиджей. Объяснить, куда пропал Нил, будет тяжело. Поэтому проще было сказать, что он поехал домой. Но каждый из них понимал: за этим коротким оправданием скрывается нечто гораздо более серьёзное.
Нил никуда не уезжал. Он сел за бар и уже пил пятую стопку подряд. С учётом трёх коктейлей, выпитых до всей этой ситуации, он стремительно превращался из человека в бездыханное тело. Злость постепенно угасла, оставив лишь путаницу эмоций — всё вокруг перевернулось вверх дном. Он почти не ощущал собственного тела, мерцающие огни слепили глаза, а мир вокруг казался нереальным.
Под утро ребята начали собираться домой. Народ в клубе почти исчез, Сиджей с Беном уехали вместе на одной машине, Роберт попрощался с Тоддом. Но Тодд, увидев за баром Нила, понял, что одному ему не справиться. Он позвонил Эдисону, попросил машину с водителем и подошёл к другу.
– Эй, поехали, довезу тебя, – мягко сказал он.
– А? Ааа... ты... – Нил тяжело вздохнул, сопротивляться было бессмысленно.
С трудом поднявшись со стула при поддержке Тодда, они направились к машине. Запихнуть большое тело Нила в салон оказалось непросто, но Тодд справился. За окном промелькала ночная улица Нокфела, а Нил, положив голову на ноги Тодда, словно растворился в этом прикосновении. Рыжий осторожно проводил рукой по его недавно сбритым волосам, на мгновение останавливаясь, опасаясь резкой реакции.
– Продолжай, – тихо сказал Нил.
Тодд снова положил руку на голову, обвел пальцами подбородок, мягко коснулся щеки. Нил открыл глаза, смотря прямо на него.
– Прости за всё, – невнятно произнёс он.
– За что? – тихо спросил Тодд.
Нил отвёл взгляд, продумывая ответ в своём запутанном и слегка пьяном сознании, но легче было промолчать, чем объясняться.
– Ни за что. Забудь, – сказал он, снова закрывая глаза.
Тодд закинул голову на сиденье и прикрыл глаза. Пульсировали виски, хотелось спрятаться под одеяло и не выходить из этого состояния никогда.
«Твою мать... во что я вляпался. Надеюсь, это того стоит», – думал Тодд.
По приезде Тодд помог Нилу выйти из машины. Но тот, едва выйдя, сел на клумбу и склонился над увядшими хризантемами. Всё выпитое вышло наружу. Тодд тяжело вздохнул и подошёл ближе.
– Эй, ты как? – осторожно провёл рукой по его спине.
– Хуёво, не видишь? – отрезал Нил, его голос был полон злости, но здравый смысл возвращался.
Тодд помог подняться другу, хотя сам был почти вдвое меньше. Он крепко ухватил его под руку и затащил в дом. К счастью, родители уже спали, иначе вопросов было бы слишком много. Рыжий помог Нилу подняться в комнату и уложил его на кровать, сам сел рядом.
– Тебе лучше? Может, что-то нужно? – обеспокоенно спросил он.
– Нет, – коротко ответил Нил.
– Хорошо... тогда я поеду, – сказал Тодд, вставая с кровати.
– Останься, – решительно прервал его Нил.
Тодд понимал, что утром, после пробуждения, взгляд Нила уже не будет полон нежности и жажды его присутствия.
– Ты не хочешь... – начал Тодд, решив сказать правду.
Нил отвёл взгляд и посмотрел в потолок. Тодд знал, что завтра это всё будет казаться ошибкой.
– Пока, – тихо сказал Нил, отвернувшись.
– Пока, – ответил Тодд.
Ситуация оставила неприятный осадок, который тяжело сидел в горле. Тодд долго не будет об этом думать — завтра всё встанет на свои места.
Нил перевернулся на другой бок, глядя на пустую комнату. Тошнило от алкоголя, от пережитого, от всего, что произошло. Комнату освещал только маленький торшер, теплый, убаюкивающий свет. Всё стояло на своих местах, так, как удобно только Нилу, но ему было неуютно. Мама позаботилась и проветрила комнату, пахло холодом поздней осени и цветами из маминого сада — единственное, что давало ощущение дома.
Подобрав под себя одеяло, Нил уткнулся в него лицом. Синий шелковый материал терся об кожу, тихо шурша. Он вдохнул запах постельного белья — отвратительный запах. Он напоминал ту ночь, когда они лежали рядом, слишком близко, и на мгновение Нил почувствовал себя счастливым. Теперь запах хлопкового кондиционера он ненавидел, ненавидел рыжие волосы, зелёные рубашки, лаковую обувь и очки в коричневой оправе. И, как эти вещи, он ненавидел себя.