35. На пределе.
Ещё одна неделя пролетела незаметно. Как и планировал Бен, выходные для него прошли за горой учебников — в основном по математике, но не только. Повезло хоть немного отвлечься: целых три часа субботнего дня он провёл у Сида. Но вскоре сестра начала назойливо звонить, и парню пришлось возвращаться домой, снова погружаясь в уроки. Усилия не пропали даром — сегодня он отвечал на уроках чётко и уверенно, что вызвало завистливые взгляды одноклассников и недовольные смешки школьных задир.
Иногда Бен задумывался: чем он им так мешает? Школа ведь создана для того, чтобы учиться, чем он и занимался. Но эти ребята даже не пытались узнать его лучше. Для них он был лёгкой добычей — тихий ботаник, который не умеет отвечать. На самом деле, Бен не был трусом: он мог бы осадить их парой метких слов, но не хотел проблем с родителями. Они растили его иначе, учили сдержанности, и парень не собирался опускаться до уровня задир.
Иногда Бен мечтал: вот бы быть обычным парнем, у которого есть что-то кроме школы, и не скрывать это ото всех. Если бы одноклассники узнали, что он играет в группе, вряд ли они рискнули бы снова его задевать. Но это оставалось несбыточной фантазией. Бен понимал это и чувствовал горечь. Сейчас, сидя в школьной столовой за обедом, он думал о предстоящем уроке, на котором снова придётся делить парту с самым неприятным соседом.
Зак — богатенький, избалованный и до жути самодовольный парень. Бен не раз просил оставить его в покое, но слова отлетали от Зака, как горох от стены. Уже несколько лет этот наглец цеплялся к нему без всякой причины. В школах часто издевались над тихими заучками, которые «дальше своих книжек ничего не видят», но Зак даже не подозревал, насколько ошибается насчёт Бена.
Для самого Бена школа была словно проклятое место, наполненное мелкими демонами в человеческом обличии. Возможно, он тоже перегибал палку, думая, что все вокруг плохие. Наверняка здесь были и нормальные ребята. Но то, что он видел чаще всего — насмешки и показное самоуверенное хамство, — только укрепляло его в мрачных мыслях.
У него хватало слов, чтобы поставить на место любого обидчика. Бена не пугал даже огромный Зак — лишь последствия пугали. Зачем ему неприятности? Лучше перетерпеть, молча ждать, пока закончится этот кошмарный день. Сегодня он особенно ждал конца урока. Зайдя в класс, Бен опустился на своё место и вздохнул, с грустью готовясь к новой дозе раздражения. Долго ждать не пришлось: ровно со звонком Зак вошёл вместе со своей компанией. Бен демонстративно закатил глаза и уткнулся в книгу.
С громким стуком Зак плюхнулся на стул, отчего Бен непроизвольно повернул голову.
— Чё, бля, смотришь? — едко бросил Зак.
— Ничего, — буркнул Бен и снова спрятался за страницами.
С первых минут урока Бен мечтал сбежать, но всё шло спокойно. Зак пока не цеплялся, и он смог сосредоточиться на конспекте. Но мир продлился недолго.
— Ну что, ботан, пятёрок нахватал? — протянул Зак, выхватывая у него тетрадь. — Делиться знаниями не пробовал? — Он нахально списывал задание, продолжая язвить: — Знаешь, я ведь тоже хочу хорошо учиться. Милота-то какая, помогаешь мне.
Щёки Бена вспыхнули красным. Он сжал зубы, но внешне оставался неподвижным. Пусть списывает и убирается — главное, чтобы не привлёк внимание учителя. Но как назло, тот поднялся из-за стола и начал медленно обходить ряды, проверяя работы. Бен напрягся, словно пружина. Заку было всё равно: ему важнее было дописать.
Худощавый учитель с вечной сутулостью и вечно сползающими очками ходил между парт, время от времени придираясь к мелочам. Бен представил, как их обоих выставляют из класса, и решительно вырвал тетрадь у Зака. Тот замер от неожиданности.
— Ты чего творишь?! — прошипел он.
— Хочешь, чтобы нас обоих выгнали? — холодно прошептал Бен.
Зак фыркнул, но отступил, уткнувшись в свою тетрадь. Бен почувствовал странную гордость — он впервые позволил себе хоть какой-то отпор. На его лице появилась лёгкая ухмылка. До конца урока Зак спал, и это было лучшим подарком для Бена.
К счастью, этот урок был последним. Едва прозвенел звонок, Бен схватил рюкзак и выбежал из кабинета. Он пересёк коридор, словно спасаясь бегством, и наконец вдохнул свежий воздух. Пусть впереди ждала домашняя работа, но на фоне школьной нервотрёпки это казалось пустяком.
В университете всё ещё шли пары. Был обеденный перерыв, и студенты бродили по просторным светлым холлам этого красивого здания. Кто-то вышел на улицу — там, на солнечной террасе со столами, царила такая же умиротворяющая атмосфера. Ларри Джонсон, как обычно, не торопился обедать. С портфелем на плече он неторопливо гулял по коридорам, разглядывая картины, развешанные на стенах. Сегодня для него был особенный день: впервые он был здесь не только как студент, но и как помощник преподавателя по истории искусства. Правда, особого энтузиазма он не испытывал — Ларри прекрасно знал, что не горит желанием выполнять чужие поручения.
Когда прозвенел звонок, парню пришлось направиться в аудиторию, хотя больше всего на свете ему хотелось просто растянуться на диване и поспать. Впрочем, ничто не мешало ему сделать это прямо на паре. Войдя в аудиторию, Ларри привычно направился на своё место в самом конце. Но едва он успел снять с плеча портфель, как прозвучала его фамилия.
— Джонсон, подойди сюда, — позвала миссис Юэнс.
Ларри тяжело вздохнул, закатил глаза и нехотя побрёл через всю аудиторию к преподавательскому столу. Опершись о край стола обеими руками, он произнёс с оттенком усталости:
— Что, миссис Юэнс?
— Забери, пожалуйста, работы, которые я задала, и проверь их, — спокойно сказала она. — Но помни: врагам плохие оценки мы не ставим. Всё должно быть честно.
— Ладно, — неохотно ответил он и, развернувшись, пошёл собирать листы у одногруппников.
Работы сдавали по одной. Очередь дошла до девушки, с которой Ларри недавно познакомился. Эшли нервно рылась в своей сумочке, что-то бормоча себе под нос. Наконец она подняла взгляд на Джонсона, ожидающего её работу.
— Кажется... я забыла её дома, — тихо призналась она.
Ларри не стал просто идти дальше. Он наклонился чуть ближе, его голос стал тише и серьёзнее:
— Ты ведь живёшь недалеко, верно?
Эшли кивнула, не совсем понимая, к чему он ведёт.
— Работы проверяю я, — продолжил Ларри. — Так что после пары можешь сбегать за своей.
С этими словами он пошёл дальше по рядам, словно ничего не случилось. Эшли осталась сидеть, поражённо глядя ему вслед. Её глаза округлились от неожиданности.
«Да ну... неужели он может быть не только заносчивым, но и... понимающим?» — удивлённо подумала девушка.
Это было для неё шоком: она никогда не считала Ларри способным на уступки. Мысль о том, что он вообще кому-то мог помочь, казалась невероятной. Эшли попыталась переключиться на урок, но странный поступок Джонсона всё ещё крутился у неё в голове.
«Это точно надо будет рассказать ребятам», — мелькнуло у неё. Но тут же пришло осознание: с ребятами она уже давно не общалась. Мысль об этом внезапно сдавила сердце.
Она не знала, как поживают Сал и Тревис. На Фелпса Эшли всё ещё злилась и не собиралась писать ему первой — парень должен был понять, как сильно её задело его исчезновение. А Сал... он всё время был занят: то работа, то проблемы с отцом. Каждый раз, когда она ему звонила, он обещал перезвонить позже, но так и не делал этого.
Эшли не держала на него зла — она понимала, сколько всего свалилось на Сала. Но ей отчаянно хотелось помочь, хотя бы немного склеить их дружбу. Она мечтала, чтобы вся их компания снова собралась вместе. Но на это не хватало сил: Сал категорически не желал даже подходить к Тревису после всего, что произошло.
Эшли вздохнула. В первую очередь ей нужно было решиться поговорить с Фелпсом, а уже потом думать, как быть с остальными. Видимо, она так глубоко ушла в свои мысли, что не заметила, как миссис Юэнс давно начала вести урок. Девушка резко моргнула, выровняла спину и поспешно открыла тетрадь, старательно записывая новую тему.
Всю прошлую ночь Роберт почти не сомкнул глаз. Мысли о том, что произошло на дне рождения Мейпл, ходили по кругу, как заевшая пластинка. Утро встретило его тусклым светом за окном, но тепла в этом свете не было. Впервые за долгое время он поднялся с кровати не бодро и легко, а будто с грузом на плечах. Его шаги вели его неохотно, каждое движение было лишено смысла.
В ванной он столкнулся с собственным отражением и будто не узнал человека напротив. Глаза — красные от бессонной ночи, волосы — растрёпанные и потерявшие привычную форму. Щетина, которую он обычно сбривал, чтобы выглядеть аккуратно, превратилась в неровную полосу серых теней на лице. На полочке рядом стояла старая бутылочка его любимого парфюма — тот самый запах, что когда-то Адель называла «его запахом». Даже мелкие пятна зубной пасты на зеркале напомнили ему утро, когда она, смеясь, оставила отпечаток своей ладони на этом стекле, рисуя глупые сердечки.
— «Ты всегда так морщишь нос, когда просыпаешься», — её голос прозвучал где-то глубоко в памяти.
Он провёл рукой по щеке и заметил, что улыбка больше не появляется автоматически, как раньше. Лицо стало чужим — будто кто-то медленно стирал того весёлого парня, каким он был.
Воспоминания нахлынули резко:
— «Догони меня, если сможешь!» — смеялась Адель, убегая босиком по летней траве, а он бежал следом, падая и поднимаясь, чтобы снова услышать её смех.
— «Ты самый лучший», — шептала она под звёздным небом, а он молчал, боясь спугнуть хрупкое счастье.
Он вспомнил день, когда узнал, что станет отцом. Радость была такой чистой, что он почти поверил в чудо. Он вылетел с работы, мчался домой сквозь вечерние огни города. Но, открыв дверь, увидел не сияющую улыбку Адель, а её покрасневшие глаза. Удары её слов обрушились на него один за другим. Она устала. Она не хочет ребёнка. Она хочет свободы и клубов, а не тихих вечеров дома.
Позже — справка. Она вручила её холодно, как счёт за ужин. Роберт взял её, и пальцы задрожали. — «Помнишь, как ты говорила, что мы выдержим всё?» — спросил он мысленно, но вслух не сказал ни слова. Листок был лёгким, но будто бы весил тонну. Каждое утро он бросал взгляд на эту бумагу, и прошлое оживало:
— «Роб, сыграй ещё раз ту песню... ту, что только для нас», — её голос в его памяти был таким живым, что сердце болезненно сжалось.
В Нью-Джерси он чувствовал себя изгнанником. Он не говорил родителям — их счастье за сына он не мог разрушить. Он не рассказывал друзьям — слишком больно было признавать своё поражение. Он продолжал ходить на работу, но внутри был пуст.
С годами боль чуть притупилась. Он вернулся в Нокфел, спрятался за музыкой и смехом, поддерживал Джонсона, как мог. Гитара осталась его единственным настоящим другом. Но Адель снова вошла в его жизнь — холодно и разрушительно. Теперь она требовала через суд вернуть ту самую бас-гитару, его опору и память о лучших временах.
Мысль о том, что она снова ломает его мир, пронзила его насквозь. На глаза навернулись слёзы, но он моргнул и глубоко вдохнул. В груди стало тесно, будто воспоминания сжимали сердце ледяной рукой. — «Ты обещала, что никогда не уйдёшь первой», — прошептал он уже несуществующему призраку её голоса.
Он оделся и, натянув на лицо привычную маску равнодушия, запер дверь квартиры. Утренний воздух был свежим, но не принёс облегчения. Роберт шагнул на улицу, оставляя за спиной слишком громкое прошлое, которое всё равно шло за ним тенью.
С самого раннего утра Фишер был на ногах. Казалось, будто он вообще не ложился спать: большие тёмные мешки под глазами, потухший взгляд, бледное лицо. Чувствовал он себя ещё хуже, чем выглядел — голова раскалывалась, тело ныло от усталости, а глаза предательски закрывались. Но позволить себе отдых он не мог: сначала уборка и хоть какой-то порядок дома, а потом — длинная рабочая смена. В последнее время Салу приходилось брать больше часов, чтобы накопить на оплату квартиры.
Всё это бесконечное колесо бытовых проблем выматывало его так сильно, что иногда хотелось просто всё бросить и уйти в ближайший клуб, забыться хотя бы на вечер. Но он понимал: кроме него эти заботы никто не потянет, а значит, брось он всё сейчас — останется и без крыши над головой, и без работы.
Он сел на край дивана, устало потер виски и попытался собрать мысли в кучу. Минуту спустя, не выдержав, достал из пачки сигарету и подошёл к окну. Сев на подоконник, приоткрыл форточку, прикурил и глубоко затянулся. Никотин принес краткое облегчение — в этой крохотной передышке он будто снова смог дышать полной грудью. Но это чувство быстро улетучилось. Сал затушил сигарету, бросил окурок в пепельницу и с тяжёлым вздохом поднялся, возвращаясь к уборке.
К счастью, отец спал и не мешал — редкий случай, когда дом был тих. Самым изматывающим для Фишера было даже не само наведение порядка, а то, что через пару часов Генри снова превратит дом в свалку. Сал больше не успевал за ним, и это нередко заканчивалось громкими ссорами.
Когда он уже заканчивал мыть кухонный стол, в другой комнате раздался звонок телефона. Бросив тряпку, он поспешил к аппарату. На экране высветилось имя продюсера группы. Сердце Сала непроизвольно ёкнуло.
— Да, здравствуйте, мистер Холмс, — ответил он, пытаясь скрыть усталость.
— Привет, Сал. Как ты там? — в голосе Люка звучало дружелюбие.
— Эм... могло бы быть и лучше, — Сал выдал нервный смешок.
— Я хотел обсудить один крутой концерт. Клуб «Дэвис», — сообщил продюсер.
— Что?! — Фишер даже привстал. — Где он будет?
— Да-да, именно там. Но есть нюанс... — голос Холмса стал тише. — Группа Джонсона может перехватить это место... если узнает.
— Понял... Но если не будет рекламы, как туда попадут люди? И что, если среди гостей окажется кто-то, кто их знает? — Сал пытался представить последствия.
— Не переживай. Это закрытая вечеринка, только важные и очень богатые персоны. Среди них точно не будет никого из их круга, — уверенно ответил Люк.
— Ну тогда... отлично. Когда концерт?
— В эту субботу. У тебя неделя, парень. Подготовься.
— Буду готов, — твёрдо сказал Сал.
Звонок оказался для него неожиданностью. Радость и азарт от места проведения концерта пронзили усталость — внутри что-то ожило. Но это счастье длилось недолго: теперь придётся встречаться с Тревисом, а он меньше всего хотел видеть этого человека. Как бы ни было неприятно, без репетиций им не обойтись — песни нужно будет отредактировать, а потом ещё и выступить.
Сал понимал, что тянуть нельзя. Это надо обсудить с Эшли уже сегодня и решить, как аккуратно донести новость до Фелпса. Впереди была длинная неделя, но, по крайней мере, на горизонте маячила цель — шанс снова выйти на сцену.
Сразу же после пар Эшли побежала домой, чтобы забрать работу, которую забыла. Девушка старалась идти быстрее, ведь ей было немного неловко перед Джонсоном, который уже ждал её. Для неё это было непривычное чувство.
«Неужели кто-то поверит, что мне было неудобно перед этим уебком?» — подумала Эшли.
После этой мысли стало ещё страннее. Обзывать человека, который спас её от плохой отметки, было крайне невежливо. Но один хороший поступок Джонсона никак не мог загладить те два года, что он её донимал.
Добравшись до дома, Эшли отперла ворота, затем входную дверь, и быстро поднялась по лестнице. Она забрала работу и так же быстро вернулась вниз, выйдя из дома. Девушка немного перевела дыхание, решив идти спокойнее.
Когда Эшли дошла до университета, она вошла внутрь и стала искать нужную аудиторию, но та была закрыта. Бегая по этажам, она вдруг заметила через большое окно Джонсона, который курил на заднем дворе. Эшли тут же поспешила вниз и вышла из здания. Подойдя ближе, девушка тронула парня за плечо.
— Бля... — испуганно выдал Джонсон, обернувшись.
— Прости, что напугала. Вот работа, — проговорила Эшли, протягивая листы.
— А, да, давай, — сказал Джонсон, забирая их.
— Спасибо, что подождал... — начала было девушка.
— Ага, — перебил он.
Настроение парня явно было испорчено. Эшли больше ничего не сказала и направилась обратно домой. Она планировала провести день за домашними заданиями, но обещала себе встретиться и поговорить с Тревисом. Парень вряд ли сможет сделать первый шаг, поэтому решение идти к нему было правильным.
Сев в автобус, девушка размышляла о предстоящем разговоре. Ей не хотелось упрекать Тревиса: сейчас ему тяжело, и она надеялась, что он понимает свои ошибки. Эшли вспомнила, что не предупредила друга о визите, но было уже поздно — в любом случае она придёт.
Дойдя до дома Фелпса, девушка позвонила в домофон. Ответил, как обычно, отец Тревиса.
— Здравствуйте, — сказала Эшли, снимая обувь.
— Здравствуй, Эшли, — кисло улыбнулся мужчина, на лице которого читались усталость и грусть.
— Проходи, он в своей комнате, — сказал Кеннет.
Эшли прошла по коридору и постучала в комнату. Изнутри раздался голос, приглашающий войти. Тревис, откинув книгу, встал с кровати, удивлённо смотря на девушку.
— Привет, Трев, — сказала Эшли, стоя у двери.
Парень будто потерял дар речи, стыдно было что-то говорить. Он пытался что-то сказать, но взгляд упорно держал в полу.
— Зачем ты пришла? — спросил он, голос был грубым, хотя на самом деле он просто пытался понять, почему Эшли делает этот шаг.
— Тревис, что значит «зачем»? Я скучаю. Я не могу жить, зная, что против тебя ополчились все. Ты мой друг, и независимо от ситуации, ты остаёшься им, — ответила Эшли.
С каждым её словом Тревису становилось всё стыднее. Он крутил в голове все свои промахи и упущенные возможности извиниться.
— Прости меня... — тихо выдал он спустя некоторое время.
Эшли улыбнулась и подошла к нему, крепко обняла. Тревис в ответ сжал её плечи и уткнулся носом в её плечо. Ему хотелось плакать, но он сдерживался, убеждая себя, что всё уже позади.
— Мы со всем справимся, — немного отстранившись, посмотрела Эшли, глядя в его глаза.
— Ага... — кивнул Тревис с улыбкой.
— А Сал? Он что, ничего про меня не говорит? — с надеждой спросил парень.
Улыбка Эшли сразу исчезла. Она прекрасно знала, как Фишер злится на друга.
— Трев, он...
— Он на меня зол, я знаю... — грустно сказал Тревис, опустив взгляд.
Эшли промолчала — это была правда.
— Но я уверена, что всё ещё наладится. Вы столько пережили, — сказала она.
— Ага... столько...
Ребята продолжили сидеть в комнате, разговаривая, делясь мыслями и тихо улыбаясь друг другу.