9. Тень матери.
Время клонилось к девяти вечера. За окном небо стремительно темнело, но Джонсон так и не заметил, как день сменил свет сумрака. Он провёл его целиком в постели, не поднимаясь и почти не двигаясь. Голова гудела, мир кружился, тошнота накатывала волнами. Каждое движение давалось с трудом, будто тело налилось свинцом.
В голове роились вопросы: какой сегодня день? чем закончилась вчерашняя пьянка? Но сил разбираться не было. Ларри просто оттолкнул мысли в сторону и продолжал бессмысленно упираться взглядом в белую стену, где мелькали тени от уличных фонарей. Всё казалось затуманенным, словно он смотрел сквозь грязное стекло.
Желудок сводило, но аппетита не было вовсе. Он уже не помнил, когда ел в последний раз. Всё же решив, что дальше тянуть нельзя, Джонсон осторожно поднялся с постели и, пошатываясь, направился на кухню. В холодильнике его ждали аккуратно сложенные продукты — ингредиенты для лазаньи, которую он когда-то обещал себе приготовить.
— Нахуй, — выдохнул он, резко захлопнув дверцу.
Один взгляд на еду — и тошнота накрыла с новой силой. Он плюхнулся на высокий табурет, опустил голову на ладонь и тяжело выдохнул. Гораздо легче было ничего не есть.
Мысль, знакомая каждому, кто застрял в запое, всплыла почти автоматически: надо выпить. Не похмелиться, не привести себя в чувство, а просто — выпить. Вечер только начинался, клубы уже должны были открыться.
Ларри схватил оставшиеся деньги со стола и почти бегом вылетел из квартиры. Ни умыться, ни расчесать спутанные волосы, ни сменить мятую одежду он не стал. Спустившись по лестнице, вышел на улицу и, щурясь от резкого электрического света фонарей, замер на мгновение.
Сегодня он не был готов ехать далеко. Он выбрал самый близкий клуб и, засунув руки в карманы, медленно зашагал туда, растворяясь в прохладном вечере города.
Небольшой клуб прятался среди тёмной улицы, где тусклые фонари разгоняли мрак лишь пятнами света, а вывески мигали разноцветными огнями. Сквозь приоткрытые двери наружу вырывались гулкие басы и дым, смешанный с запахом дешёвого алкоголя.
Тревис и Сал наконец добрались до места, где их ждали. Таких приглашений у ребят было немало: маленькие концерты в забытых клубах, разогрев для публики, которая пришла вовсе не за ними. Но группа не возражала — каждая сцена давала возможность оторваться, выложиться и получить пусть скромный, но заработок.
Вскоре подошли Эшли и Пых. Девушка уже успела пропустить пару коктейлей и весело болтала, задевая плечом Сала. Её смех, звонкий и слегка пьяный, перекрывал музыку из зала. Сал смеялся вместе с ней, подхватывая даже самые нелепые шутки. Тревис же держался чуть в стороне, явно смущённый и старающийся гнать из головы лишние мысли хотя бы на время выступления.
До выхода оставалось несколько минут. Музыканты проверили аппаратуру, быстро обсудили сет и, чтобы убить время, заиграли старые песни с первых альбомов.
— Будто это было совсем недавно, — пробормотал Фишер, замедляя ритм. — А ведь с дебюта прошло не так уж много.
— Если вспомнить всё, что мы писали до создания группы, там ещё пара альбомов набралась бы, — усмехнулся Тревис.
Салу нахлынула ностальгия. Каждая старая мелодия оживляла воспоминания: компания, которая стала ему семьёй после переезда и тяжёлых ссор с отцом, ночные репетиции, юношеский азарт. Эти воспоминания были как спасательный круг, тянувший его из мрака. Но всё это рухнуло внезапно — и теперь осталось только играть, чтобы не утонуть в прошлом.
Время пришло. Группа вышла на небольшую сцену, где их встретил свет прожекторов и гул ожидания. Первая песня — самая популярная, проверенный способ завести зал. В дальних углах кто-то вяло тянул виски, а у самой сцены пара подвыпивших ребят уже во всю надрывали горло, подпевая.
Клуб был маленький, людей мало — окраина города, место, куда случайно заносят только своих. Но это не имело значения. Сцена, инструменты, музыка — вот всё, что им было нужно. Ребята играли так, будто перед ними тысячи.
Джонсон добрался до ближайшего приличного клуба. Внутри пахло табачным дымом, пролитым пивом и чем-то сладким, будто карамелью из дешёвых коктейлей. На сцене уже стояла аппаратура: микрофоны, стойки, кабели, несколько гитар. Ларри знал этот клуб слишком хорошо, поэтому сразу понял — вечером будет живая музыка.
Он уселся за барную стойку, привычным жестом заказал виски и повернул стул к сцене. Стакан холодил ладонь, жидкость жгла горло, и это было единственное, что сейчас приносило хоть какое-то удовольствие. Музыка его мало интересовала — будь то старые фанаты блюза или молодые неудачники, мечтающие о славе. Всё это казалось пустым шумом. Но всё же Ларри решил остаться и понаблюдать, кто выйдет в этот раз.
В динамиках, прикрученных по углам, зазвучал голос ведущего:
— Сегодня на нашей сцене выступит одна из самых популярных групп нашего города. Встречайте — Bruned!
Ларри поперхнулся виски. Горький напиток обжёг горло, и он едва не закашлялся. Сначала удивление, потом раздражение — словно сама судьба решила окончательно испортить этот вечер.
Он махнул бармену, заказывая ещё, и с мрачной ухмылкой уставился на сцену. В голове, уже затуманенной алкоголем, начинали роиться мысли — как бы прицепиться к этой группе, к их музыке, к ним самим.
Стакан за стаканом уходил внутрь, и мир для Ларри становился всё более размытым. Виски грело изнутри, но вместе с тем давало ту самую злую энергию, от которой хотелось лезть на рожон. После одной из песен он резко поднялся со стула, зацепив ногой барный табурет, и шаткой походкой направился к сцене.
Под аккорды гитары он пробирался сквозь людей, но ближе к сцене никого не оказалось — только он один, качающийся и сжимавший пустой стакан. Остановившись прямо у подножия, Ларри уставился на солиста так пристально, что это было похоже скорее на вызов.
Сал сразу заметил этот взгляд. Он словно физически чувствовал, как тот прожигает его сквозь прожектора. Но, сцепив зубы, продолжал петь, делая вид, что ничего не происходит. Фишер, тоже поймав взгляд Джонсона, предпочёл игнорировать, но внутри его уже начинало раздражать присутствие этого навязчивого типа.
Ларри не выдержал. Сначала шагнул на колонку, потом втащил себя на сцену. Его движения были неловкими, но решительными, и зал взорвался возгласами — кто-то смеялся, кто-то свистел.
— Это вы называете музыкой?! — перекрикивая гитарные риффы, заорал Джонсон, качнувшись вперёд. — Да это же сраное дерьмо!
Публика оживилась ещё больше. Ларри рванулся к Фишеру и попытался вырвать у него микрофон.
— Я, блядь, лучше тебя спою! — надрывно прокричал он, дергая стойку и не переставая ухмыляться.
Зал замер, словно не понимая, шутка это или настоящий скандал. Несколько человек хохотнули, кто-то свистнул, подбадривая Джонсона, а кто-то, наоборот, зашикал, требуя, чтобы его убрали со сцены. Воздух в клубе стал густым, натянутым, как перед дракой.
Фишер резко отдёрнул микрофон, удерживая его обеими руками, и зло прошипел сквозь зубы:
— Свали со сцены, пока я сам тебя не выкинул.
Сал, всё ещё продолжая играть, заметно сбился с ритма. Он пытался держать лицо, но пальцы на струнах дрожали от ярости. Сцена была их территорией, их миром — и видеть, как кто-то залезает туда, было почти личным оскорблением.
Джонсон, качаясь, стоял напротив, расплывшись в наглой ухмылке. Он наслаждался вниманием толпы, тянул руки к микрофону, будто хотел доказать, что это его право — стоять здесь.
— Чего вылупился? Думаешь, ты рок-звезда? Да вы никто! — орал он, уже почти сорвав голос.
Несколько человек из зала крикнули:
— Вон его!
— Свали, придурок!
Но были и другие — пьяные весельчаки, которые подзадоривали:
— Дай ему спеть! Пусть попробует!
Бармен нахмурился, переговариваясь с охранником. Тот уже пробирался через толпу к сцене. Атмосфера за секунды превратилась в хаос — кто-то смеялся, кто-то кричал.
Фишер в последний раз дёрнул микрофон к себе и оттолкнул Джонсона в сторону. Ларри качнулся назад, едва не свалился со сцены, но удержался и сделал шаг снова вперёд, будто собирался броситься прямо на солиста.
И в этот момент зал буквально взорвался криками — все ждали, что произойдёт дальше.
Музыка резко оборвалась. Все инструменты стихли в один момент, и внимание зала приковалось к сцене. Фишер отчаянно удерживал микрофон, но Джонсон, упёршись, всё же вырвал его из рук.
Он только раскрыл рот, чтобы что-то выкрикнуть, как Фишер, не выдержав, со всей силы врезал ему в лицо. Гул возмущённых голосов прокатился по клубу. Джонсон пошатнулся, но, не раздумывая, ответил ударом.
В одно мгновение сцена превратилась в ринг. Двое сцепились, толпа взорвалась криками и свистом. Кто-то подзадоривал, кто-то орал «вон его!», но зрелище явно завораживало публику.
Через несколько секунд к сцене подлетели два охранника. Они схватили дерущихся и буквально вышвырнули их за дверь клуба. Толпа внутри встретила это смешанным ревом — от разочарования до восторга.
Снаружи на ночной улице ребята ещё пару секунд держали друг друга за шкирку, но силы быстро кончились. Они разомкнули руки, тяжело дыша. Фишер тут же рванул обратно к двери.
— У меня там концерт! — выкрикнул он, указывая на вход.
Охранники перегородили путь.
— Пока этот патлатый стоит тут, ты не войдёшь, — холодно сказал один из них, кивнув на Джонсона.
— Да пошёл ты, — рявкнул Сал, повернувшись к Ларри, который всё это время ухмылялся своей кривой пьяной улыбкой.
— Какой же ты ублюдок, Джонсон, — процедил Фишер, доставая из кармана пачку сигарет. Он закурил дрожащими пальцами. Привычка, тянувшаяся ещё с пятнадцати лет, когда он сбежал из дома и переживал первые серьёзные ссоры с отцом. Теперь это было его единственным способом сбросить напряжение.
Дверь снова распахнулась, и на улицу вышел Пых. Он быстро заговорил с охранниками, сунул им несколько купюр, и те нехотя кивнули, позволяя Фишеру вернуться в клуб.
Затем Пых повернулся к Джонсону, достал из кармана пачку денег и протянул вперёд.
— Возьми и убирайся. Желательно подальше.
Ларри только пожал плечами и ухмыльнулся ещё шире.
— Да без проблем.
Забрав деньги, он развернулся и, шатаясь, пошёл прочь. Концерт он сорвал, драку устроил и к тому же ещё и подзаработал. Для него это выглядело как блестяще выполненная миссия.
Сал благодарно кивнул Чаку — без него в клуб он бы точно не вернулся. Несмотря на побои, он всё-таки довёл выступление до конца. Группа направилась в гримёрку, где уже пахло смесью пота, лака для волос и дешёвого дезодоранта.
— Джонсон, конечно, мудак, — пробормотала Эшли, собирая свои вещи.
— В его репертуаре — срывать концерты драками, — добавил Тревис, опираясь на стену.
— Да уж... — вздохнул Сал, опуская плечи.
Тревис осторожно дотронулся до большого синяка около глаза друга.
— Ты как вообще? Болит?
— Ау, — прошипел Сал. — Если не трогать, нормально.
— Прости, — виновато сказал блондин и убрал руку.
Собрав вещи, ребята вышли из клуба. Попрощавшись с Эшли и Чаком, которым нужно было идти в противоположную сторону, они разошлись.
— Идём ко мне, — сказал Фелпс, и было непонятно, вопрос это или утверждение.
— Эмм... я, наверное, домой, — неловко сказал Сал, опуская взгляд.
— Чувак, отца не будет дома, пошли, — уговаривал Тревис.
— Ладно... идём, — вздохнул Фишер.
Сегодня Сал не возражал. После последних разборок с папашей он не хотел возвращаться домой. Конечно, шанс, что отец будет отсутствовать, был, но вероятность того, что он всё-таки придёт, тоже существовала.
Они пришли достаточно быстро. За день Фишер был вымотан, а на часах уже была полночь. Для него это было поздно — учитывая, как всю прошлую неделю он засыпал в разное время.
Сал рухнул на маленький жёлтый диван, не поднимая головы. Тело полностью расслабилось, но внутри всё ещё гудела усталость и остатки адреналина после концерта и драки. Он закрыл глаза, пытаясь отключиться от всего внешнего мира.
Тревис устроился на кровати напротив, но не мог спокойно лежать. Он возвращался к каждому моменту дня: к поцелую, к смеху Сала на старых песнях, к звуку ударов и к смятению, что Ларри смог посеять на сцене. Он прокручивал всё в голове, будто пытался расшифровать собственные эмоции.
Комната была тёплой, слегка душной, пахло недавно сыгранной музыкой и остатками сигаретного дыма. Лёгкий свет лампы отражался от стен, создавая мягкие тени, которые казались почти живыми. Тревис медленно повернул голову к дивану, где лежал Сал.
Он хотел спросить о поцелуе, о том, что он почувствовал, но слова застряли в горле. Вместо этого он просто наблюдал: как Сал дышит, как щурится от усталости, как пальцы лениво сжимаются в кулаки.
Сал тихо ворочался, словно подстраиваясь под дыхание Тревиса, хотя, возможно, даже не осознавал этого. Мгновение растянулось, время стало вязким и медленным. Тревис сделал ещё один тихий вздох и аккуратно опёрся локтем на кровать, чуть ближе к другу.
Ни слова, ни движение — только взгляды, едва уловимые жесты и общее ощущение присутствия друг друга в этой комнате. Всё, что осталось от дня, постепенно растворялось, оставляя только тихую, почти осязаемую связь между ними.
Сал слегка повернул голову и, едва заметно, посмотрел на Тревиса. Блондин, в свою очередь, ответил кивком и мягкой улыбкой, как будто говорил без слов: «Я здесь».
Тишина тянулась, и с каждым мгновением она казалась всё более наполненной смыслами. Тревис медленно подтянулся ближе к дивану, стараясь не потревожить Сала, но всё же едва касаясь его плеча.
— Сал... — тихо начал он, будто проверяя, услышит ли друг его.
Сал не сразу ответил. Он слегка повернул голову, и их взгляды встретились. В глазах Фишера была усталость, но вместе с ней — лёгкая тревога и, будто сквозь сон, внимание к Тревису.
— Я... — начал Тревис, но слова застопорились. Он не знал, как правильно объяснить то, что крутилось у него внутри. Вместо этого он осторожно положил руку рядом с рукой Сала.
Сал слегка сжался, но не отдернулся. Вместо этого пальцы едва коснулись руки Тревиса, и этот лёгкий контакт словно разрядил напряжение, которое висело между ними весь день.
— Сегодня... был странный день, — пробормотал Сал, и в его голосе сквозила усталость, смешанная с облегчением.
— Да... странный, — тихо согласился Тревис.
Тревис понял, что Сал не готов говорить. Он замялся, сжал руки в кулаки, и тихо улыбнулся, стараясь, чтобы улыбка выглядела лёгкой.
— Спокойной ночи, — пробормотал он, почти шёпотом.
И на этом их разговор закончился. Тревис так и не смог признаться в своих мыслях и чувствах, которые теперь казались ему такими ясными, но в то же время непостижимыми даже для него самого. Он оставил всё внутри, спрятав эмоции за лёгкой улыбкой, и тихо отошёл, оставляя Сала в его тишине и уединении.
Комната снова наполнилась тишиной, но теперь она звучала иначе — насыщенной ощущением недосказанности и лёгкого, хрупкого доверия, которое ещё нужно было разгадать.
Джонсон не собирался останавливаться на одном клубе. День, который он сам же и превратил в хаос, принес неплохой заработок — и это был отличный повод потратить всё на алкоголь. Он зашёл в пару баров, и к концу вечера голова кружилась уже сильнее, чем после первой вечеринки с гонораром. В последний день недели Ларри напился так, что еле держался на ногах, но всё же каким-то чудом плёлся в сторону квартиры.
В глубине сознания он понимал: звонить некому. Всем за эту неделю он успел насолить, поэтому вариантов почти не оставалось. Можно было взять себя в руки и доползти до кровати, а можно было рухнуть прямо на землю и посмотреть, что будет дальше. Второе казалось куда более заманчивым, но Джонсон сделал шаг вперёд, решив пройти ещё немного.
Несколько раз он падал, громко стучась о тротуар, но каждый раз каким-то чудом поднимался. Наконец, он добрался до квартиры. Голова была пустой, мысли плоские и мутные, тело тряслось от усталости и алкоголя. Он даже не заметил, что дверь была приоткрыта.
Ларри повернул голову в коридор и внезапно замер: перед ним возник человеческий силуэт.
Ларри замер на месте, сердце начало бешено стучать. Коридор казался длиннее, чем был на самом деле, а тьма внутри него сгущалась, словно пыталась проглотить всё пространство. Силуэт стоял неподвижно, и в этом неподвижном молчании было что-то угрожающее.
Глаза Джонсона мутно разглядывали фигуру. Он едва различал контуры: высокий человек или кто-то похожий, ссутулившийся — в темноте трудно было понять. Каждый шаг казался ему гигантской ошибкой.
— Кто там? — пролепетал Ларри, голос дрожал, почти потерял уверенность. Но ответа не последовало.
Он сделал шаг вперёд, ещё один. Силуэт двинулся первым — медленно, но намеренно. Сердце Джонсона подпрыгнуло.
— Чёрт... — прошептал он, почувствовав, как адреналин взрывается в венах.
Джонсон отшатнулся назад, споткнувшись о коврик у двери. В этот момент фигура сделала ещё один шаг и вышла из тени, наконец открывая своё лицо — и Ларри замер, потому что знакомая черта, которую он едва различил, мгновенно заставила его замереть от неожиданности.
Каждое мгновение тянулось слишком долго. В комнате стояла тишина, прерываемая лишь тяжёлым дыханием Джонсона. Он чувствовал себя пойманным, словно мышь, загнанная в угол.
— Ма... мама? — запинаясь, пробормотал Джонсон, голос дрожал и срывался, пьяный и невнятный.
— Господи, Ларри... что с тобой? — Лиза мотала головой, её взгляд был полон печали и тревоги. Она смотрела на сына, избитого и пьяного, и сердце сжималось от беспомощности.
Ларри закрыл глаза, качая головой, словно пытался прогнать весь хаос из сознания. Мать что-то говорила ему, но звон в ушах заглушал её слова. Парень прошёл мимо, не обращая внимания, и направился в ванную.
«Я не понимаю... я не понимаю...» — многократно прокручивалось в его голове.
Он стоял напротив зеркала, глядя на своё отражение: опухшее лицо, ссадины, и мутные глаза, в которых не было ничего, кроме усталости и тревоги.
«Это правда? Мне кажется?» — пытался убедить себя Ларри, но голос внутри лишь повторял: «Нет, нет, нет... мне просто надо поспать».
Выйдя из ванной, он снова столкнулся взглядом с Лизой. Она стояла там, как будто из темноты, и её присутствие пугало его сильнее, чем любой шум улицы или падение на асфальт. Он дернулся от неожиданности, сердце застучало быстрее.
— Мне... надо поспать... — невнятно пробормотал Ларри, почти шёпотом, и направился к своей комнате, пытаясь сбросить с плеч весь хаос этого дня.
Лиза стояла у двери, проводя глазами закрывающуюся комнату сына, и сердце её сжималось от ужаса. Она приехала, как только смогла, надеясь успеть хоть как-то помочь, но даже после слов Мейпл не ожидала, что всё окажется настолько плохо.
Она хотела верить в лучшее, отгоняя тёмные мысли, но увиденное разрушило эту надежду. Слёзы наворачивались на глаза сами собой. Лиза не могла поверить, что её сын дошёл до такого. Она не хотела принимать, что он страдает, что разрушает себя и свою жизнь.
Долгие минуты она просто сидела у двери, бессильно опираясь на стену. В голове роились вопросы: где она упустила сына? В чём её вина, а что стало результатом случайного, ужасного стечения обстоятельств?
Она думала о том, как вернуть Ларри радость, как снова поднять того единственного человека, который остался ей по-настоящему дорогим. Каждый вдох был наполнен болью и страхом, но вместе с тем — решимостью сделать всё, чтобы спасти сына.
Комната оставалась тихой, и лишь её собственное дыхание резало тишину, словно напоминание о том, что время не ждёт.
Ларри уже спал, тяжело, ворочаясь. Его лицо было бледным, синяки и ссадины ещё оставались видны, а дыхание — прерывистое, словно организм всё ещё борется с оставшимся после алкоголя хаосом.
Лиза села неподалёку, почти не дыша, чтобы не разбудить сына. Она смотрела на него, и сердце её сжималось от боли и бессилия. Казалось, что каждый вдох, каждый вздох Ларри отзывается у неё внутри эхом.
Она вспоминала моменты, когда он был ребёнком: смех, первые шаги, его маленькие победы. Теперь же перед ней был взрослый человек, измученный собственными демонами, и она чувствовала, как сильно хочет защитить его от всего мира.
— Я помогу тебе, — шептала она сама себе, но будто и ему одновременно. — Мы всё исправим, Ларри. Мы пройдём через это вместе.
Она осторожно провела рукой по покрывалу, будто пытаясь передать ему хоть часть своей заботы и тепла. Слёзы тихо скатывались по щекам, но Лиза не шевелилась, не издавала ни звука. Её присутствие было тихим, но ощутимым: защитой и поддержкой, которую Ларри, возможно, пока не мог понять.
Комната была наполнена мягким светом ночника, отбрасывавшего длинные тени. В этой тишине Лиза впервые позволила себе немного надежды: что сын проснётся завтра, что он справится, и что она будет рядом, чтобы помочь ему подняться.