6. Вечный круг.
За окном уже сгущались сумерки, но Джонсон даже не думал уходить из квартиры Роберта. Ключей у него всё равно не было, так что самым разумным казалось остаться здесь, а уж потом разбираться с проблемами, оставшимися после вчерашней пьянки.
Ларри слонялся по комнатам, не находя себе занятия. В конце концов, наткнулся на какую-то передачу по телевизору, заглянул в холодильник и, прихватив еду, устроился перед экраном.
Доедая, он вдруг вздрогнул от резкого звона телефона. Поставив тарелку на стол, Джонсон отправился искать источник звука.
Наконец, он вытащил мобильный из кармана джинсовки, но было уже поздно — звонок оборвался, на экране высветился пропущенный вызов от Мейпл. Ларри только собрался перезвонить, как телефон вновь зазвенел.
— Привет, Ларри, я сейчас подойду, — донёсся голос девушки, приглушённый шумом машин.
— Ладно, жду, — коротко ответил он, но в ту же секунду связь прервалась: Мейпл сбросила звонок.
Тут же в квартире раздался звонок в дверь. Ларри ещё не успел оторваться от телефона, как Мейпл уже стояла за порогом. Он открыл дверь и, пробурчав приветствие, проводил её на кухню.
Повисла тишина. Такая тяжёлая, что даже гул холодильника казался громче обычного. Мейпл глубоко вдохнула, будто собираясь с силами.
— Ларри... зачем ты пьёшь? — её голос дрогнул. — Снова и снова...
В нём не было упрёка — только усталость и безысходность.
— Блять, я хочу пить, и я буду это делать! — сорвался Джонсон. — Я не трачу чужие деньги, никого не трогаю. Это моё дело, понимаешь?!
Слова звучали по-детски упрямо, как будто перед ней стоял не взрослый парень, а мальчишка, упёршийся изо всех сил в запрет.
— Ты губишь свою жизнь, — Мейпл не отводила взгляда, хотя в её тоне чувствовалось: разговор балансирует на грани.
Ларри рассмеялся — глухо, зло, будто издевательски.
— Ты кому хуже сделать хочешь? — не сдавалась девушка.
— Каж-дый раз одно и то же, — протянул Джонсон. — Ты могла бы хоть придумать что-то новое. — Его глаза блеснули раздражением. — Ты ничего не сделаешь. Никто ничего не сделает. Я сам решу, как прожить эту никчёмную жизнь!
Он резко ударил кулаком по столу, и посуда звякнула.
Слёзы выступили на глазах Мейпл. Но голос её всё ещё был твёрдым:
— Неужели ты думаешь, что если закрыть эту тему, твоя боль исчезнет?
Мгновение они стояли молча, глядя друг на друга. В этом взгляде было больше, чем в любых словах.
— Хорошо... — наконец сказала Мейпл. Она достала из сумки связку ключей и положила на стол. — Это твои.
Она развернулась и пошла к выходу.
Ларри не окликнул её. Не остановил. Только слушал, как тихо хлопнула дверь.
Обычно в таких разговорах верх оставался за ней. Но сегодня всё было иначе. Сегодня Мейпл ушла, позволив Джонсону распоряжаться собственной жизнью, как он и желал. И тишина, оставшаяся после её ухода, звучала громче всех упрёков.
Девушка вышла из квартиры, и по щекам сразу же побежали слёзы. Каждый раз, пытаясь спасти Джонсона и снова сталкиваясь с его упрямством, Мейпл начинала сомневаться в себе. Казалось, что её старания лишь обостряют его боль. Мысль о том, что она тоже причастна к его падению, сжигала изнутри.
Представление о том, как Ларри постепенно губит себя, не давало покоя. Для неё он был единственным по-настоящему близким человеком — и именно это делало всё ещё мучительнее.
Добравшись домой, Мейпл без сил упала на кровать. Мысли тяжёлым грузом давили на сердце: она больше ничего не может сделать. Беспомощность обрушивалась лавиной, и от неё хотелось бежать, но бежать было некуда.
В комнате царила тишина, и только её всхлипы разрывали воздух. Новый поток слёз захлестнул девушку, разрывая изнутри — словно вместе с ними ускользала последняя надежда.
Телефонный звонок застал Мейпл врасплох. Она судорожно вытерла слёзы, пытаясь взять себя в руки, и только потом ответила.
— Привет, это Эшли... ну, у которой брат сегодня с урока сбежал, — в её голосе прозвучала лёгкая смешинка.
— Оу... привет, — Мейпл старалась говорить ровно, но заплаканные нотки в голосе выдавали её.
— Ты в порядке? — настороженно спросила Эшли.
— Да... просто не очень удобно сейчас говорить, — пробормотала Мейпл, надеясь увести разговор в сторону. Но эмоции переполняли её, и скрывать их было всё труднее.
— Ты уверена? Может, хочешь поговорить?
Эти слова прорвали плотину. Мейпл начала рассказывать — о себе, о детстве с Джонсоном, о том, как всё это довело её до нынешнего состояния. Не всё она смогла озвучить — какие-то раны были слишком личными, но даже то, что вырвалось наружу, оказалось для неё огромным облегчением.
Эшли слушала внимательно, иногда вставляя слова поддержки, иногда делясь советом. Пусть её помощь была лишь словесной, но именно этого сейчас не хватало Мейпл — чуткого уха и тёплого участия.
Разговор затянулся на два с половиной часа. Словно годы молчания и скрытых страданий нашли выход в этих телефонных строках. Для Мейпл это стало настоящим спасением — она впервые за долгое время почувствовала, что не одна.
Наконец, обе девушки вымотались. Попрощавшись, Мейпл положила трубку и, впервые за долгое время, позволила себе чуть-чуть улыбнуться.
Размышляя о долгом разговоре с Эшли, Мейпл наконец решилась на шаг, которого раньше боялась. В голове её вертелась одна мысль: этот замкнутый круг можно разорвать только одним способом.
Единственный человек, которого Ларри не смог бы ослушаться, — его мать. Лиза. Для Джонсона она оставалась последней ниточкой, связывающей его с чем-то настоящим и родным. Если уж кто-то и мог вырвать его из пьяной трясины, то только она.
Мейпл знала: Лиза в курсе, что сын ведёт разгульный образ жизни, но она и представить не могла, насколько всё запущено. Каждый раз, когда мать приезжала в Нокфел, Ларри мастерски прятал правду — встречал её накрахмаленным, будто ничего и никогда не происходило. Его алкоголизм оставался для неё тенью, тщательно скрытой от глаз.
Но у Мейпл больше не было вариантов. Либо она расскажет правду Лизе, либо потеряет Ларри окончательно.
Дрожащими руками девушка достала телефон. Несколько секунд смотрела на экран, будто номер мог обжечь пальцы. В груди всё сжалось от страха и надежды. Наконец, Мейпл глубоко вдохнула и нажала кнопку вызова.
Лиза ответила почти сразу, и разговор начался так тепло, что у Мейпл даже защемило сердце. Голос матери Джонсона был мягким, заботливым, как будто за одно только приветствие хотелось ухватиться и не отпускать.
Но стоило Мейпл перейти к сути, как интонации на том конце изменились. В голосе Лизы появилась тревога, а затем дрожь, которую она уже не пыталась скрывать.
— Подожди... что ты сказала? Ларри... пьёт так часто?.. — её вопросы с каждым разом звучали всё острее, словно ножом разрезали воздух.
Мейпл пыталась говорить спокойно, но внутри всё сжималось от вины. Она выдавала правду кусками, осторожно, будто боялась, что Лиза не выдержит.
— Господи... почему он мне ничего не сказал... — выдохнула мать.
Несколько секунд висела тишина, и только гул в трубке казался бесконечным. Наконец, Лиза сдержанно добавила:
— Я приеду в Нокфел. Скоро. Мы поговорим с ним. Спасибо, что сказала мне, Мейпл.
После этих слов девушка впервые за долгое время ощутила облегчение. Она надеялась: может быть, именно материнский голос вытащит Ларри туда, где ей самой уже не хватало сил удержать его.
Но она знала и другое — зависимость Джонсона не взялась из ниоткуда. Тяжёлое детство, тянущееся за ним анорексия, гибель близких, одиночество... Всё это оставило шрамы, которые он пытался залить виски и забыть хотя бы на пару часов. Мейпл видела: за его бравадой и злостью скрывалась только пустота и безразличие к жизни.
Закрыв глаза, она поймала себя на том, что впервые за день чувствует себя чуть спокойнее. Часы показывали восемь вечера. Сил больше не оставалось. Девушка упала на кровать и провалилась в сон почти мгновенно, словно кто-то наконец отключил внутри неё все тревожные мысли.
Некоторое время Джонсон приходил в себя после разговора с Мейпл. Она даже не пыталась уговаривать его, и это сначала показалось Ларри странным. Но привычка быстро переключаться на свои привычки взяла верх: он уже слышал подобные слова каждый раз после очередной пьянки, и потому не стал зацикливаться.
Джонсон задумал выйти из квартиры друга и продолжить «ночное приключение». Но сначала решил заскочить домой: переодеться, принять душ, взять ещё немного наличных — чтобы хватило на очередной «замечательный» вечер.
Поднявшись на пятый этаж, он открыл дверь в свою серую, одинокую комнату, где всё оставалось привычно скучным. Тусклый свет отражался от стен, а запах старого ковра лишь усиливал ощущение пустоты.
Он сразу направился в душ: горячая вода обжигала кожу, смывая остатки вчерашнего похмелья. Переодевшись в чистую одежду, Ларри прошёл на кухню, решив перекусить. В холодильнике лежали продукты, купленные пару дней назад для приготовления лазаньи — она так и осталась нереализованной идеей. Сегодня готовить он тоже не собирался: времени жалко, а желание выбраться в ближайший бар было сильнее всего.
На улице уже вечерело, а на часах почти девять. Пятница — пик недели: многим завтра не на работу, и город заполняли люди, спеша в клубы и бары, чтобы забыться после пяти скучных рабочих дней и с размахом начать выходные. Но Ларри к ним не относился. У него работа отсутствовала, каждый день был выходным, и с деньгами в запасе можно было устраивать себе любой праздник.
Он зашёл в ближайший бар, и всё повторялось как вчера: шумная музыка, толпы людей, оглушительный гул голосов, и, конечно, алкоголь. Выпивка лилась рекой, деньги исчезали так же быстро, а бармен, с усталым равнодушным взглядом, почти не обращал внимания на жалкие попытки Ларри завести разговор. Всё вокруг казалось одновременно ярким и пустым, как будто мир жил своей жизнью, а Джонсон просто пытался заполнить пустоту своим очередным вечером.
Время около шести вечера, летний день еще не уходил, а воздух был свеж и прохладен. После репетиции у Эшли, которая прошла на удивление продуктивно и оставила приятные впечатления, Тревис и Сал решили ехать домой.
— Сегодня было классно, мы сделали целых два трека всего за несколько часов, — с улыбкой сказал Сал.
— Правда, здорово поработали, — поддержал Тревис. — Может, ко мне заедем?
Сал всегда рад был проводить время с другом, но мысль о визите к Тревису вызывала смешанные чувства. Старший Фелпс не очень тепло относился к Салу, постоянно бросая язвительные комментарии, которые раздражали обоих парней. И хотя это было неприятно, с этим приходилось мириться — уйти от своего отца Тревис не мог.
Сал никогда не хотел приводить к себе друзей. Квартира была далеко не образцовой: ремонт оставлял желать лучшего, район был неблагополучный, по дому разбросаны вещи и пустые бутылки. Конечно, когда есть время, Фишер убирался, но порядок держался максимум пару дней, а затем всё возвращалось на свои места.
Тревис это знал и никогда не настаивал на визите. Он чаще сам приглашал Сала к себе, чтобы отвлечь друга от хаоса и унылой обстановки. За пять лет совместных разговоров о жизни и маленьких радостях они стали настоящими друзьями. Их дружбу укрепляли и общие увлечения — музыка, шутки, и просто желание быть рядом друг с другом. Даже их первое знакомство, которое прошло не лучшим образом, теперь казалось лишь забавным эпизодом из прошлого.
— Ну что, поедешь ко мне? — спросил Тревис, глядя на задумчивого Сала.
— Чувак, давай сегодня по домам, — ответил Сал, пожав плечами. — Потом как-нибудь встретимся и оторвёмся.
Тревис лишь печально улыбнулся, глянул на друга и кивнул с пониманием. Они шли вместе ещё некоторое время, болтая о пустяках и смеясь над собственными шутками. Но на одном из перекрёстков пути разошлись: Тревис махнул рукой и направился в свою сторону, а Сал — в свою.
Путь до дома занял всего минут тридцать, но уже у порога Тревиса поджидал отец. Казалось, он специально выжидал сына, словно проверяя каждый шаг. Как только младший Фелпс переступил порог, старший сразу же встал на его пути.
— Почему убежал и не дал мне договорить? — пронзительно проговорил он, глаза сверкая от раздражения.
Тревис промолчал, не решаясь спорить.
— Значит, с завтрашнего дня ты идёшь помогать нам в церкви: пение в хоре, уборка... И на этом твои «гейские похождения» с этим голубоволосым заканчиваются. Хватит. Попробовал — и хватит. Не всю жизнь ты будешь... таким.
— Нет, у меня не будет столько времени, мы с Салом... — начал Тревис.
— Это даже не обсуждается, — перебил отец, не позволяя закончить фразу, и ушёл в свою комнату, оставив сына стоять в тишине.
— Но... — тихо пробормотал Тревис, понимая, что спорить бессмысленно.
Ему ничего не оставалось, кроме как уйти в комнату и смириться с приказом отца. Если бы у Тревиса был постоянный доход, он бы давно съехал, оставив за спиной поехавшую на своей церкви семью. Но отец полностью обеспечивал его, и покидать дом даже не приходило в голову.
Слова старшего Фелпса постоянно звучали в голове: рок — музыка, созданная сатаной; бог никогда не одобрял такое. Ни в одной из прочитанных Тревисом церковных книг этого не упоминалось, но отец был непреклонен. Старший Фелпс был уверен: его сын гей. Каждый раз он читал нотации, что гомосексуализм — это болезнь, что «вы оба поехали крышей».
«А может, отец прав?» — пробежала тень мысли в голове Тревиса.
Переодевшись, он лёг на кровать и долго переворачивался, пытаясь собрать воедино хаотичные мысли. Мир казался слишком маленьким, а давление — слишком сильным. Но даже не разобравшись полностью в себе, Тревис уснул, оставив вопросы висеть в воздухе.