Те, кого вычеркнули

Эсми шла последней. За её спиной скрипнула дверь, щёлкнул старый замок. Дом Селвинов остался позади — будто ничего и не было. Будто не было ни разговоров, ни взглядов.

Но в руках осталась она. Обычная деревянная шкатулка. Потёртая. Без чар. Без печатей. Без защиты.

---

Они вернулись молча. Дорога прошла будто в тумане — Эсми почти не слышала, как шептал Рон Гермионе, как Гарри сверял какие-то заметки. Всё казалось тусклым, выцветшим. Словно она вышла из комнаты, полной чужой жизни, и теперь шла по мёртвому коридору.

Она держала шкатулку на коленях всю дорогу. Не открывала. Не прижимала. Просто — держала. И чувствовала, как от неё тянет. Не магией. Хуже.О щущением чего-то личного. Слишком личного.

Когда добралась домой — даже не разделась. Не попрощалась с друзьями.
Прошла мимо слуги. Поднялась в комнату. Закрыла дверь.

---

На письменном столе осталась чаша с пером, сдвинутая тетрадь и открытка с гербом Вейнгартов. Всё это казалось неуместным.

Эсми поставила шкатулку на стол. Посмотрела.
Долго.
Слишком долго.

Потом — медленно, почти с опаской, приоткрыла крышку.

Внутри лежала всего одна вещь.
Фотография.
Старая, чёрно-белая, немного выцветшая, по краю — след сгиба.
На ней — девочка. Легкая улыбка. Две косички запрокинутые вперёд.
Мира.

Эсми не прикоснулась. Не вытащила. Она просто закрыла крышку.

Потом подошла к комоду. Выдвинула ящик, где обычно хранились старые письма, дневники, брошки и перчатки, которые давно вышли из моды.

Шкатулку она убрала в самый конец.
Между сломанной заколкой и коробкой с пером её деда.

И захлопнула ящик.

---

Она стояла, не двигаясь, почти не дыша.
Словно отгораживалась от того, что внутри.
Ничего не изменилось.
Никакой магии. Просто коробка. Просто фото.
Но внутри — скреблось что-то очень похожее на страх.

Эсми прошла в гостиную — пахло сушёными травами, шёлком, воском от свечей. За высоким столом сидели мать и отец. Мать держала в руке бокал и листала «Архив чистокровных союзов», отец просматривал деловые свитки.

— Садись, — сказала мать. — Мы давно не говорили по душам.

Эсми медленно опустилась на стул.

— Ну? — начала мать, наливая чай. — Ты ведь в обществе?
— Да, — коротко кивнула Эсми.
— С кем держишься? С благородными? Чистокровными?
— Конечно, — почти не моргнув, соврала она.
— Хорошо. — Мать кивнула одобрительно. — А кавалеры есть?
— Что?
— Кавалеры, — усмехнулась мать. — Ты красивая, умная. Неужели никто не нравится?
— Не знаю, — уклончиво ответила Эсми. — Я не особо думаю об этом. Сейчас много всего…

— Много всего? — отец поднял бровь. — Ага. Именно об этом мы и хотели поговорить.

Эсми напряглась. В комнате стало холодно, хотя камин потрескивал за спиной.

— Нам поступили сведения, — продолжил он. — Очень неприятные. Ты… общаешься с одной особой. Грязнокровкой.

— Как её… — мать на секунду вспомнила. — Грейнджер. Гермиона Грейнджер.

Эсми замерла.

— Правда? — спросил отец.

Молчание.
Пауза.
Задыхающаяся тишина.

— Да, — сказала она. — Мы просто дружим. Она… помогает. Она…

— ГРЯЗНОКРОВКА?! — крикнула мать, с грохотом ставя бокал на стол. — Ты водишься с выродком?!

— Мам!...
— Ты Вейнгарт! — прошипела она. — У тебя в роду все поколения с чистокровной кровью, а ты сидишь за одним столом с… этим мусором?!

Отец встал. Медленно, как будто сейчас будет суд.

— Ты позоришь наш дом.
— Вы не понимаете, — голос Эсми сорвался. — Она не такая. Она…

— Не смей оправдываться, — оборвал он. — Это не обсуждается.

— ВОН! — мать поднялась. — Если ты хочешь общаться с подобным… ты не наша дочь.

Эсми медленно поднялась. Челюсть дрожала. Она не просила понимания. Она знала, чем закончится.

Она просто вышла. Без слёз. Без слов.
Хлопнула дверь — от удара в витраже треснуло стекло. Эсми стояла в коридоре, сжимая кулаки.

Она сделала шаг к лестнице — но услышала голос отца. Ровный, как удар палочки:

— Никуда. Не. Идёшь.

Она обернулась. Отец уже стоял в коридоре, глядя на неё сверху вниз.

— С этого дня ты под наблюдением, — сообщил он. — Домашний арест.

— Что?.. — прошептала Эсми.

— Ты предала имя. Наследие. За это в других семьях лишают наследства. Мы — милосерднее. Ты останешься здесь. Под нашим присмотром. Без связи. Без влияния этой… мерзости.

— Это… это сумасшествие, — её голос дрожал.

— Нет, — холодно ответила бабушка, появляясь из-за его спины. — Это воспитание.

— И тут она не вовремя — проговорила Эсмеральда у себя в голове.

---

На следующий день она поняла, насколько всё серьёзно.

Метла исчезла. Её любимая модель с гравировкой, подарок дяди — убрана.
Письма. Совиную вышку опечатали. Пергамент и чернила убраны. Домовые эльфы не передают записки.
Комната. Вещи перебрали. Все книги — удалены, кроме «Одобрено Министерством».
Окна. Заколдованы. За ними виднелась только бесконечная дымка.
Слуги. Молчат. Смотрят в пол. Ни одного слова. Ни одного взгляда сочувствия.

---

На второй день она попыталась пробраться в библиотеку. Дверь не открылась — наложены чары ограничения.

— Ты не наказана, — с улыбкой сказала мать, — ты исправляешься.
— Это тюрьма, — процедила Эсми.
— Нет, милая. Это дом. Просто теперь — по правилам.

---

Каждый её день был одинаковым.
Она просыпалась, смотрела в заколдованные окна, где всегда стоял туман, умывалась и спускалась на завтрак. Там — молчаливые лица, холодные фразы, никакой магии. Только холод серебра и пустота фарфоровых тарелок.

После завтрака — тишина.
Никаких книг. Никакой метлы. Ни писем. Ни разговоров. Её комната превратилась в клетку с бархатом на стенах.

Она пыталась.
О, она пыталась.

Открыть окна — не получилось.
Уговорить слуг — бесполезно.
Обмануть охранные чары — чуть не сожгла перчатки.

Но… Эсми была Вейнгарт.
А Вейнгарты умеют терпеть. И умеют думать.

Она затаилась. Выжидая. Притворяясь послушной.
На лицах родителей — облегчение. "Поняла", думали они.
Но они забыли, с кем живут под одной крышей.

«Я не хочу жить так. Но я не сломаюсь.
Я сделаю вид, что сдаюсь. А потом… найду лазейку.
Я хитрая. Я терпеливая. Достаточно хитрая, не зря же обращалась с слизеринцами.»

Но всё же было интересно.
«Кто эта тварь? Кто донёс? Кто прошептал её родителям, что она общается с грязнокровкой?» — все прокручивал у себя в голове Эсмеральда.

Она не знала.
Но подозревала.

«Ничего. Я найду тебя. Всему своё время.» — холодно подумала Эсми.

Но сейчас главное — вырваться.

---

На улице был август, но в доме Вейнгартов всегда царила какая-то осенняя прохлада.
Эсми сидела на подоконнике, свернувшись в комок. Ноги подтянуты, руки обнимают колени, волосы спутаны после прошлой ночи — она так и не причесалась, да и смысла в этом не было. Запачканная пижама. Она не делала свою привычную рутину, чтобы привести себя в порядок, потому что её все равно не кто не видит. И она не видела в этом смысла.

За дверью скрипнули старые половицы.

— "Мисс Вейнгарт…" — раздался елейный голос, натянутый, как струна.
Слуга. Домовой эльф. В доме его звали просто Глин.

Она медленно обернулась. Глин уже стоял в дверях, поклонившись с избыточным уважением, слишком театральным, чтобы быть искренним. На лице его играла неприятная ухмылка — змеевидная, липкая.

— "Письмо, мисс. Пришло на ваше имя," — проговорил он, сжав в длинных пальцах свёрнутый пергамент.
Он не торопился протянуть его, наоборот — сделал шаг назад.
— "Но…" — он выдержал паузу, как актер в дешёвом спектакле. — "Госпожа Аврора и Господин Адриан строго приказали вам не передавать никаких писем. Запрещено."

Эсми стиснула зубы.

«Вот же гнида.»

Глин продолжал смотреть, слегка раскачиваясь с носка на пятку. В его глазах читалось ожидание. Он хотел, чтобы она предложила.

И она знала, что предложит. Потому что выбора не было.
Она не могла не узнать, что там. Кто ей написал? Гермиона? Седрик? Кто-то ещё? Какой-то шанс — даже мизерный — просто прочитать чужие слова.

— Сколько? — спросила она, вставая с подоконника. Голос был резкий, почти режущий.
— Прошу прощения, мисс? — эльф склонил голову с показным удивлением.
— Не строй из себя идиота, Глин. Сколько ты хочешь за письмо? — шаг, второй. Теперь они стояли почти впритык.
— Пять галеонов, мисс, и я ничего не видел. — Голос был мягкий, как шёлк, но глаза сверкали хищно.

Она полезла в тумбочку.
Шкатулка — заперта. Но у неё был свой ключ. Она украла его у матери ещё зимой.
Пять галеонов высыпались в её ладонь с сухим звоном.

— Держи. Только если ты кому-то об этом скажешь — я тебя превращу в подушку и сдам в маггловский приют.
— О, я буду нем, как гроб, мисс Вейнгарт. — Он поклонился, ловко передал свёрток и исчез с тихим хлопком.

---

Она осталась одна. Письмо в руке. Маленький свёрток, немного помятый.
Эсми застыла на месте. Несколько секунд смотрела на него, не моргая.

А потом...

— "О боже… Да! Да!" — выдохнула она почти беззвучно, одними губами.
— "Письмо… Настоящее письмо… От них…"

Сколько дней — или недель? — прошло с того момента, как она слышала хоть одно человеческое слово, сказанное с теплом, с заботой?

"Боже, наконец-то…"

Губы расползлись в безумную, почти детскую улыбку. Щёки вспыхнули. В груди закололо от чего-то долгозабытого — надежды, восторга, живого тепла.

Она прижала письмо к груди обеими руками, будто это не клочок пергамента, а человеческие объятия.
— "Как же я соскучилась по вам… по вам всем… письма мои… мои..." — пробормотала Эсми, слегка трясясь.

Ноги сами несли её по комнате.
Она прыгнула один раз, второй, взвизгнула едва слышно, крутанулась на носках — короткий взрыв радости, как вспышка салюта, зажатого в ладонях.
Но потом — остановилась. Резко. Словно вспомнила, где она.

Этот дом слушает.
Эти стены доносят.
Эсми обернулась к двери, выжидая. Никто.

Она вернулась на подоконник, письмо прижато к груди, и шепнула одними губами:
— "Как будто ничего не было. Спокойно. Спокойно…"

(Свиток пахнет взрывной карамелью и чуть-чуть порохом. Почерк — размашистый, весёлый, немного небрежный.)

---

Королеве Квиддича, официальной поставщице хаоса, и будущей преступнице года — привет!

(Это ты, если вдруг забыла. Хотя мы сомневаемся.)

Мы тут слышали одну безумную историю.
Типа ты под домашним арестом?
Типа тебе нельзя выходить, дышать и смеяться без одобрения мамочки Авроры?
(Или как её там зовут. Мы её по-другому называем, но это — тайна. До поры.)

Как мы узнали?
Колдовской слухопровод, детка.
Наша любимая Гермиона чуть не разнесла библиотеку, когда узнала, как ты там.
Так что… да. Мы в курсе. И мы не согласны.

Королева не должна сидеть в башне.
Королева должна праздновать.

Так что у нас есть предложение:
Один вечер. Все ребята. Только самая дикая, взрывная, незабываемая вечеринка этого лета.

Ты нам нужна.
Без тебя — это просто тусовка.
С тобой — это историческое событие.

Ты же помнишь:

Кто помог тебе засыпать дрожжами унитазы, после чего Плакса Мирт до сих пор не подпускает тебя в уборную комнату?

Кто с тобой запускал фейерверк в форме злющей слизеринской змеи, которая сбила квиддичную вышку?

Кто подменил зелье Любви в кабинете Слизнорта на средство от облысения?

Вот именно.
Ты была с нами.

Надеемся, ты ещё не совсем там скисла. Хотя… если скисла — можешь прилететь как зелье. Мы тебя всё равно примем. Ты ж знаешь нас. Мы за друзей — хоть в ад, хоть в особняк Вейнгартов.

Только вот беда:
Как нам тебя украсть?
У нас есть:

Две мётлы
старый портключ в виде вонючего носка,
и искренняя вера, что ты нас не пошлёшь.

Напиши нам как-нибудь, если сможешь:

куда подкрасться,
в какое окно махать флагом,
какой пароль дать твоему гоблину на входе.

Мы готовы. Дай знак — и ты с нами.
Вечеринка будет такая, что Филч бы подавился метлой.

Обнимаем, ждём сигнала,
С любовью,

Ф & Дж Уизли
(Фред — гениальный. Джордж — просто красавчик. Хотя мы сами забываем, кто из нас кто.)

---

Она резко вскочила, схватила с полки обрывок бумаги, вырванный из старой книги, и обмакнула перо в чернильницу, которую тайно прятала под кроватью. Её лишили всего — совы, палочки, даже печатей и официальной бумаги. Но она плевать хотела на «официально».

Писала быстро, торопливо, не заботясь об аккуратности. Строки шли неровно, где-то капали чернила, но каждая буква была как крик на помощь, как выдох надежды.

Она то и дело замирала, прислушиваясь — не идёт ли кто по коридору? — и снова продолжала. Никаких излишностей.

Она откинулась на спинку кресла и уставилась в потолок.

«Пусть приедут. Пусть заберут. Пусть будет пофиг на всё. Плевать на родителей.»

Она сжала письмо в руке. Теперь — Глин.
Ей нужно было только ещё раз его подкупить, и... всё. Обратного пути не будет.