Мёртвая голова

В прессе говорили многое, но ее добил заголовок газеты «Калифорния Миррор». Когда Миранда увидела его в первый раз, показалось, душа отлетела от тела, и оно стало весить легче пёрышка — потому что спустя месяц после того, как она вырвалась из плена, появилась статья.

— Они бы сказали так, даже если бы ты была Девой Марией, — сухо сказала Брук, отпив кофе из одноразового стаканчика, и поморщилась: горячо. — Я знаю, как они пишут эти вшивые статейки, дорогая, не переживай. Продажные мерзавцы.

Миранда молча держала газету так, словно та была хрустальной. Пальцы мелко подрагивали, и Брук заметила это сразу. Пока Миранда скользила взглядом по строчкам

«показания единственной выжившей Миранды Палм вызывают подозрения у полицейского следствия»

«чудом осталась жива после плена у жестокого маньяка»

«он никогда никого не щадил»

«резонансное дело»

«могла вступить в интимную связь с преступником»

«полицейское ведомство штата Калифорния призывает не делать преждевременных выводов»

«в интересах хода следствия многие детали не разглашаются»

«ожидаем новых официальных комментариев»

руки становились всё холоднее. Спину прошибло потом. Перед глазами мир застило пеленой. Как сквозь дрёму, неожиданно спокойным тоном Миранда прочла вслух:

— Порой граница между выживанием и смертью проводит черту между моралью и принципами, принятыми в обществе. Порой истории женщин, оказавшихся в руках маньяков, принимают неожиданные обороты. Эксперты в области криминальной психологии отмечают, что нередко жертвы подобных преступлений используют самые разные способы спасения своей жизни, включая попытки смягчить убийцу, наладить с ним приятельские отношения, надавить на его человечность, а иногда и вступить с ним в близкую, интимную связь. Чтобы спастись, они могут флиртовать с ними и создавать иллюзию доверительных отношений. Но вот вопрос: на что готова женщина, желающая выжить в экстремальных условиях? Как найти в себе силы и жить дальше с несмываемым пятном на репутации? Что ценнее: моральные ориентиры или вопросы элементарного выбора между гибелью и жизнью?

Она замолчала и медленно опустила газету. Заголовок на передовице повторял тот, что чернел над статьей: ЦЕНА ВЫЖИВАНИЯ.

— Они ни в чем тебя не обвинили, дорогая, — осторожно сказала Брук. — Но они обязательно развели бы всю эту демагогию, потому что так их газетёнки лучше продаются.

— Пока, — едва слышно прошептала Миранда.

Брук, отпившая кофе, вскинула брови:

— Что-что?

— Пока не обвинили.

В груди глухо болело. Прошло три месяца, как она бежала из плена, но не было ни одного дня, когда Миранда почувствовала бы себя счастливой, как о том мечтала. Постоянно она ощущала странную, непонятную ей самой тоску — тоску по прежней беззаботной жизни, когда никто не знал о ней, когда она была просто девушкой из Калифорнии, девушкой из хорошей семьи, а не «единственной выжившей в кровавой мясорубке», не «пленницей кровавого убийцы Калифорнийского Палача».

Она не могла забыть об этом днем; она не забывалась ночью. Смежая веки, она оказывалась снова в доме на побережье; порой он был цел, иногда от него оставались одни остовы. Но случалось и так, что он горел, и она горела вместе с ним, и в пожаре том, прикованная к стальной трубе наручниками, она до хрипов кричала только одно имя, потому что помнила — никто не знает, что она задыхается здесь, и гореть ей заживо, если только на помощь не придет...

— Маттео! Маттео!!!

Это было похоже на животный стон. Всякий раз Брук пробирала дрожь. Каждую ночь, когда Миранда вскакивала с этими криками, супруги Лоусон-Палм переглядывались, и мысли их порой были странными, хотя даже себе они боялись в этом признаться. Они не разговаривали о том, почему Миранда зовёт по имени человека, державшего ее в заточении. Брук допускала: это была психологическая глубокая травма, с последствиями страшного плена Миранде было нелегко справляться, и в её криках, в этом чудовищном зове злого умысла не было. И всё равно, знать на чужом примере, объяснять кому-то другому было легче, чем пережить всё самостоятельно. Брук читала полицейские отчеты. У неё были связи и опыт в таких делах, она могла наблюдать за ходом следствия; у копов и у ФБР возникало много вопросов о том, как Миранда выжила и зачем спасла своего убийцу. Логичнее было бы бежать, когда он был смертельно ранен: для чего рисковать своей свободой, перевязывать его, везти в больницу? Зачем столько телодвижений для того, кто угрожал твоей жизни?

Миранда терялась. Она говорила, что он истязал и насиловал ее. Ей трудно было вспоминать всё это, но она заставляла себя. На вопрос, зачем спасла его, ответа не было, и она растерянно, беспомощно глядела как бы сквозь собеседников, слушая стук собственного всполошенного сердца. Не всегда агентам Уолшу и Денверу, которые вели ее дело, рассказы казались достоверными: тогда они начинали спрашивать и уточнять. Она хорошо помнила детали в некоторых случаях, а в других словно двигалась наощупь. Например, не могла четко описать последовательность действий Маттео в тот вечер, когда он убил молодоженов Шерил и Коула Халлеков; она путалась, что и в каком порядке он делал, но убедительно и достоверно описала, как Маттео истязал своих жертв прежде, чем убить. Потом рассказ был смазанным. Она сказала, что в спальне во время секса — он захотел секса сразу после убийства, мол — ей удалось всадить ему в спину столовый нож. Вопросы посыпались сразу. Если он вас насиловал, как вам удалось освободить руки? А ноги? Где вы прятали нож? Как сумели сбежать, если были постоянно привязаны ремнем или веревкой? Он вас отвязал? Зачем? Он мог насиловать вас и связанной. Нет, мы не издеваемся, мы задаем эти вопросы в интересах следствия. Миранда терялась опять: она пыталась объяснить, как это произошло от и до, но что-то не билось в истории — и она бы сказала даже, что именно: после тех мерзких слухов, которые распространяли пресса и журналисты в новостях, она не хотела ни на йоту сознаться в том, что пыталась соблазнить Маттео в ту ночь. Это было решением, понятным для каждого, кто владел элементарной логикой, но она боялась осуждения — и стелила соломку, не понимая, что под ней самой себе вырыла могильную яму.

Время тянулось так долго, что Миранда почти перестала считать дни. Каждое утро она вставала со страхом, не помня, когда фантомные боли во всем теле и блуждающие судороги, похожие на вспышки, оставляли её. Терапия не приносила пользы; Миранда не верила своему доктору. Никто из них не мог ее понять, но все делали выводы, мелькающие после на страницах газет исковерканными так, что она чувствовала себя оболганной. Но всё было бы не так дурно, если бы не новость, которую она узнала сразу, как было можно.

И эта новость искалечила всё до неузнаваемости.

***

Из Таоса они перевели Маттео Кастоса, серийного убийцу и самого обсуждаемого человека во всех Штатах, особенно в последний месяц, в Коркоран, в тюрьму Калипатрия. Помимо него там содержался ещё один серийный убийца, за плечами которого осталось более десятка жестоко убитых женщин, но если тот был здешней дурной знаменитостью, то Кастос стал своего рода суперзвездой. Разумеется, он был заключен под стражей в отдельной камере, разумеется, за ним был неусыпный бдительный контроль, и конечно, делу это никак не помогало: Кастос, убивая людей со всей доступной ему легкостью, в тюрьме сделался скромником, но не потому, что желал показаться человеком невинно осужденным. Потупив взор и тихонько улыбаясь самому себе, он слушал, что ему вменяют в вину, и не реагировал никак. Он отказывался вступать в диалог; в преступлениях не сознавался; жаждой славы не страдал. Его быстро поставили на ноги, однако это не придало ему ни сил, ни здоровья. С каждым днем он выглядел все хуже и хуже, и Олшейкер удивился бы такому положению дел, учитывая, сколько денег налогоплательщиков по иронии было вбухано в этого ублюдка, не будь одной сложности: медики выяснили, что Кастос был болен ГЭП.

Эта информация была засекречена. Если она утекла бы в СМИ, представить силу общественного резонанса было бы сложно. Люди и так до смерти боялись этой странной, непонятной никому заразы, которая могла прицепиться к какому угодно человеку: молодому или старому, богатому или бедному, здоровому или уже больному — и, как ни странно, были случаи, когда ГЭП заболевали целыми семьями, и потому многие суеверно полагали, что она заразна. Серийный убийца Калифорнийский Палач оказался болен ГЭП...

ФБР дали понять: если эта новость разойдется в газетах и по телевидению, они примут серьезные меры. Незамедлительно полетят со своих постов головы тех, кто отвечал за сохранность информации. Дело было нешуточное. Для общего спокойствия и так накалённую обстановку ухудшать не стоило, это обсуждалось среди высшего руководства. Олшейкер знал, что скандалы его начальникам не нужны, однако всегда держал в уме, что Кастос был не простым убийцей. Он действительно оказался серьезно болен, но только вопрос: что заставляло его убивать? ГЭП? Или он сам хотел этого?

Так или иначе, добиться от Кастоса признательных показаний было сложно. Характер дрянной. Высокий интеллект вкупе с ненавистью к ним — вот это коктейль! Он играл с агентами, как кот с мышами, лениво притом — будто всё время мира было на его стороне. Олшейкер знал, судя по медицинским протоколам, что это не так, и самочувствие заключенного будет только ухудшаться. Кастосу до этого словно не было дела. Он выводил из себя полицейских детективов, до смерти пугал одним своим видом медицинский персонал, а охрана держалась от него в стороне — он был мастер провокаций, большой любитель жестокости, и даже за решёткой умудрился вывести из себя молодого охранника так, что тот подлетел к клетке, чтобы огреть по пальцам узника, державшегося за прутья, но не учёл, что с Кастосом лучше держать дистанцию. Как итог, сломанные челюсть и рука. Самого Кастоса на неделю убрали связанным в специальную комнату для буйных, пока не приехал Олшейкер и не потребовал вернуть заключенного в камеру. Сломанная рука охранника волновала меньше всего. Не упустить бы шанс, чтобы раскрутить Палача на признание своей вины.

Прошло уже четыре месяца; расколоть Кастоса не удавалось. Два с лишним месяца потрачено на то, чтобы он встал на ноги, остальное время агенты неустанно бились над ним. Не человек, чёртова шкатулка Лемаршана. На какой бы паз нажать, чтобы вскрыть потаённое содержимое? Кесслер скрупулёзно собирал доказательную базу по всем имеющимся делам, к которым Кастос был причастен, пока Олшейкер крутил хитроумные лабиринты этой шкатулки так и этак, пытаясь понять, почему обреченный на смерть — в любом случае, ведь он же подыхает от ГЭПА — Палач упрямится. Он знал: к каждому убийце, даже очень жестокому, даже тому, кто не жаждет раскрывать своих тайн, найдётся подход. Как находили его к Ночному Сталкеру, Теду Банди и Микки Ноксу, так и к этому мерзавцу есть свой ключ. Здесь, в Калипатрии, Олшейкер решил попробовать кое-что новое. Пускай ему придется повозиться с этим и пройти настоящий бумажный ад, хотя он всю эту канитель ненавидел, но оно того стоило.

Кастос сидел за решёткой в одних красных брюках от тюремной робы. Рубашку он свернул и сложил поверх тощей подушки на койке. Он похудел, и простая белая футболка на нём висела. В Калипатрии носили, как везде, оранжевую робу, но согласно негласным правилам любой тюрьмы в Штатах, заключённые особо опасные ходили в жёлтых либо красных цветах. Олшейкер хотел пошутить: многовато для тебя красного, не так ли, Кастос? Это значило бы похоронить все попытки как-то подмазаться к нему, и если Кесслеру это не нравилось, Олшейкер находил свою работу очень увлекательной.

Перед тем, как вывести Кастоса в допросную, охранники провели обычную процедуру. Сначала его взяли под конвой, заставив встать лицом к стене и заложить руки за спину. Когда ему сковали запястья, один охранник встал спереди, другой был замыкающим. В случае с Кастосом присутствовал ещё один конвоир, который контролировал ситуацию, идя справа и чуть позади и во все глаза следил за Палачом. Судя по всему, тюремщики с первого раза усваивали уроки, которые он им преподавал.

Здешняя допросная комната была оборудована камерой и непроницаемым смотровым окном, оснащённым зеркалом Гезелла. Обстановка была крайне простой. В пустом небольшом помещении стоял стол и два стула. На столе с угла притулился заранее приготовленный звукозаписывающий аппарат. В двух углах было по камере. Ни окна, даже маленького и зарешечённого, ни другой мебели — к чему всё это? Здесь рассказывались вещи, не предназначенные для чужих ушей. Кастоса ввели первым, и наблюдая за ним, Олшейкер понадеялся, что его задумка поможет разговорить убийцу. Ведь если не поможет это, не поможет, очевидно, ничего больше.

Рук ему не разомкнули, но перестегнули наручники так, что Кастос мог положить ладони себе на колени или на стол. Под потолком ярким белым светом горела лампа; она вон раздражала ставшее опять чутким зрение, перенапряжённое смертельной болезнью, однако Олшейкер не подал виду, что всё понимает. Он положил на край стола кожаную чёрную папку с бумагами и ручку, и, некоторое время помолчав, спросил:

— Как чувствуете себя сегодня, Маттео?

Тот покосился на лампу, притом весьма хмуро, но потом опустил глаза на Олшейкера и дурашливо улыбнулся:

— Блестяще.

За время заточения волосы его здорово отросли и теперь неряшливо свисали на лицо. В Калипатрии никто заключённых не стриг. Уход за собой они осуществляли сами в добровольно-принудительном порядке: это воспитывало в них дисциплину, от которой Маттео был показательно далёк, хотя Олшейкер, тщательно изучая его дело и биографию, уже знал, что он — человек строго контролируемого, упорядоченного хаоса. Но теперь он выглядел дурно, и из-за болезни был всегда на взводе — это Олшейкер заметил.

— Сегодня вы снова принесли свои заметки? — Кастос кивнул на папку. — Бумаг в ней не убавляется, я погляжу.

— Вам вменяют множество разного рода преступлений, мистер Кастос, — вежливо сказал Олшейкер. — Моё дело — понять, какие из них вы действительно совершали, а какие — нет. Потому и бумаг так много. Что ж. Начнём.

Маттео кивнул. С большим удовольствием, точно насекомое-вредителя на красивом цветке, он разглядывал Олшейкера так, будто от одного его вида тошнило. Олшейкер коснулся папки.

— Я не буду говорить под запись, — покачал головой Маттео. — И на магнитофон тоже записываться не стану.

Олшейкер неторопливо убрал руки от прибора и папки. Затем дал знак третьему сопровождавшему, и тот унёс все предметы, оставив стол пустым и чистым. Олшейкер был спокоен. По крайней мере, это хоть что-то — Кастос выдвинул требования, видимо, даже его легендарное терпение дало сбой, и он взбесился. Отчего бы это? Он нездоров. Олшейкер пригляделся. У Кастоса в глазах полопались сосуды, отчего взгляд казался страшным, воспалённым. Тело было таким напряжённым, что Олшейкер видел его перевитые венами руки и легко представлял, как Кастос бросился бы на него. Придется мириться с тем, что записать ничего будет нельзя: все детали, даже малейшие, придётся запоминать — а потом сразу после допроса заполнять пятьдесят семь страниц криминального профиля, как это полагалось делать каждый раз.

Речь шла о преступлениях семилетней давности. Олшейкер называл места, фамилии, даты, но Кастос оставался безучастен и холоден.

— Я не помню этих людей, — только и говорил он, пожимая плечами. — Я их не знаю.

Так прошло сорок минут. Олшейкер, поглядев на наручные часы, смекнул, что времени оставалось не так уж много.

— Принесите, пожалуйста, папку, — попросил он конвой; охранник вновь вышел и скоро вернулся. — А если я покажу вам лица, Маттео? Тогда вы что-нибудь вспомните?

— Как знать, — вежливо ответил тот.

На бумагах были отпечатаны изображения людей, изуродованных мучительными, жестокими смертями. По выражению глаз Кастоса, по сумрачному блеску в них Олшейкер угадывал, что каждая из жертв была на его счету, но то были лишь догадки, а догадки, интуицию свою к делу не подвяжешь.

— Столько лет прошло, — мягко заметил Маттео, легонько постукивая пальцами по столу. — Разве всё упомнишь? Я вот позабыл, что ел на завтрак вчера. А вы говорите, несколько лет назад каких-то незнакомцев...

Он хмыкнул.

— Но это не совсем же незнакомцы для вас, — возразил Олшейкер.

Маттео опять пожал плечами и скучающе смотрел на фотокарточки, перебираемые агентом. На них были запечатлены десятки обрубленных человеческих жизней, которые не значили для своего убийцы совершенно ничего. Взгляд его был пуст и холоден. Такой нечеловеческой жестокости и чёрствости Олшейкер не видел никогда и ни у кого. И бровью не поведя, в общей стопке жертв, убитых за последние пять лет, он ещё до допроса втасовал карточку Миранды Палм. Одно мгновение — Олшейкер даже не видел, что попалась именно она, однако по переменившемуся лицу Кастоса всё моментально понял.

Маттео дёрнул щекой, впился взглядом в фотоснимок. Приподнялись густые тёмные брови, глаза дрогнули, у сузившегося в чёрную точку зрачка появился блик. Олшейкер остановился, не стал листать снимки дальше. Маттео скривил рот:

— Вы прекрасно знаете, что она жива.

— Вот как? — удивился Олшейкер и посмотрел на карточку.

На нём был фотопортрет Миранды из личного дела, формальный снимок, бездушный снимок. Сам Олшейкер не увидел в нём ничего особенного, однако, кажется, он был особенным для Маттео Кастоса. Чего он хотел? Убить её? Она — его незавершённое на свободе дело? Нет, решил убить бы — убил. Значит, здесь есть что-то другое, не смерть их связывает. Олшейкер поднял глаза на узника. Он медленно сказал:

— Я мог бы пригласить её сюда в качестве свидетеля. Я мог бы сделать это.

Маттео застыл, задумчиво глядя в пустоту, сквозь Олшейкера напротив, и напряг челюсти, когда тот прибавил:

— Для вас.

— Только для меня?

Олшейкер любезно улыбнулся.

— В интересах следствия, конечно. Не подумайте, что это будет сделано для вашего развлечения только. Или, может быть, для того, чтобы немного облегчить вашу участь?

В чёрном взгляде что-то зажглось; Олшейкер попал в самую точку. Ни Палм, ни Кастос не сознавались по некой непонятной причине, что имеют некую пагубную связь из-за ГЭПа. Хорошо, допустим, Кастос это скрывал, но почему так же поступала Палм? Разве что она не знала о его заболевании. Что ж, возможно, Палач не посвящал её в такие подробности. Это нужно было выяснить: Олшейкер ещё день назад выдал запрос в управление Бюро, а Кесслер взял ситуацию на карандаш, чтобы всё проконтролировать.

— Хотите сказать, — тихо произнёс Кастос, — вы устроите нам свидание?

— Ну, можно сказать, это будет самый обыкновенный допрос, только в присутствии потерпевшей, — уточнил Олшейкер. — Как вы понимаете, Маттео, я был бы рад ответной услуге в обмен на мою услугу.

Тот ухмыльнулся, посмотрел вбок, откинулся на стуле. Весь мокрый от пота, с блестящей смуглой кожей, с влажными волосами, сосульками повисшими вдоль лица, он выглядел больным, но не сломленным, и Олшейкер вдруг задался вопросом, что могло бы на самом деле сломить его волю — и отчего он решил, что Кастос размякнет и пойдёт ему навстречу.

— А я, мистер Олшейкер, — произнёс он и протянул руку конвоирам, давая понять, что допрос хотел бы закончить, — об услугах вас не просил.

***

Четыре месяца спустя Брук отказала в поездке в Коркоран, сказав твёрдое нет — в основном даже не Миранде, которая была все еще сама не своя, и очень исхудала, и, едва выписавшись из госпиталя, вновь оказалась там на капельницах, потому что совсем не брала ничего в рот: от любой пищи её воротило, а порой она и воды в рот взять не смела.

— Послушайте, джентльмены, — говорила она агентам, — вы можете подтереться, строго говоря, своей бумажкой, которой вы вызываете мою дочь на допрос с нелюдем, который её столько мучил.

— Не можем, миссис Лоусон, — разводили они руками. — Бумажку эту прислали из Бюро: извольте, но явиться в Калипатрию ваша дочь должна.

— А если у неё есть веская причина не лететь? Она больна, она никак не оправится от случившегося!

— Сожалеем... сожалеем... сожалеем...

Они напирали, объясняли, сочувствовали и угрожали ровно столько, что Миранда спустилась из своей комнаты в одном только домашнем платье и шёлковом халате поверх него. Немного послушав, что творится в дверях — мать не впустила агентов, они стояли на пороге — Миранда сказала:

— Я поеду.

И это было ее первое и последнее слово на эту тему. Возражать было бессмысленно.

Брук не стала мешать. Когда она услышала, что решила дочь, отговаривать не взялась — что ж, поедет так поедет, она знает, что делает: ей уже достаточно лет, чтобы она решала такие вопросы сама, и пережила такое, сколько самой Брук не пережить вовек. Яростно взглянув на агентов, мол, ваша взяла, о'кей, она решительно удалилась прочь, чтобы собрать свою дорожную сумку и отзвониться шефу по важному делу. Муж сидел в гостиной за стаканом виски. Он пил его и читал новый сценарий, совершенно не участвуя в том, что происходило, и будто отрешившись от всего. Агенты потом делились, что обстановка у них в доме была странной. Напряжённой, что ли; несчастливой, точно ни один член семьи не чувствовал облегчения оттого, что Миранда вернулась живой.

Брук задала только один вопрос, помогая застегнуть молнию на чемодане:

— Зачем тебе это?

Она посмотрела на дочь. Та, скользя между шкафом и постелью со стопками вещей, сложила их на одеяло и, задумчивая, заторможенная, как сомнамбула, снова расстегнула чемодан. Она молча делала то, что считала нужным, не живая и не мёртвая, никакая — и у Брук возникло неприятное желание взять ее за плечи и встряхнуть. Но это не помогло бы. Правда была в том, что Миранда сама не знала ответов.

Она ехала за ними в Калипатрию.

***

В округе Кингс, в городе Коркоран, большого аэропорта не было: только узкая полоса для частных рейсов. Ближайший находился в Хэнфорде, и Миранде вместе с Брук пришлось проделать небольшую поездку из одного города в другой на арендованной машине прежде, чем они добрались до тюрьмы.

В Коркоране их встретил сопровождающий: средних лет невыразительной внешности мужчина по фамилии Кесслер. Здесь было жарко, жарче, чем дома, и Миранда, почему-то вспомнив Тихоокеанскую Рощу, неприязненно вздрогнула. На ней было темно-синее платье средней длины с короткими рукавами, с закрытым горлом, на жемчужных пуговках, с белыми оборками, похожими на фиалковые цветки. Вытачка в талию подчеркнула её худобу; лицо потеряло цвет и живость, приятные, миловидные черты не отражали никакой эмоции. Брук не помнила, когда прежде Миранда в обычной жизни носила такие безликие вещи. Кесслер вежливо пожал руку ей и Брук в светлом брючном костюме и сопроводил женщин до Калипатрии, находившейся в трех милях от городского центра.

Тюрьма была большой — очень даже большой, и сложенной из кирпича, покрытого светло-серой краской. Она занимала более тысячи с лишним акров. С четырех сторон за заключенными наблюдали с вышек. Периметр — окружён высокой бетонной стеной, укутанной в вуаль колючей проволоки. На много миль дальше была рыжая и бежевая каменистая пустыня. Поглядев на кудри егозы, вздымающиеся над монолитом стены, Миранда вздрогнула и сползла чуть ниже по сиденью, и Брук, знакомая с материалами дела, поняла, почему.

Машины оставили снаружи. Все трое вышли из них, когда случилась заминка на входе.

— Вы останетесь здесь, — произнес Кесслер, обращаясь к Брук.

— Я не согласна! — взвилась она.

— Это не просьба, миссис Лоусон, — возразил Кесслер. — Ваша дочь совершеннолетняя, она не нуждается в сопровождении опекуна. Это закрытый объект, и мы не можем впускать на территорию всех, кого...

Он вовремя замолчал, пока не сказал лишнего. Брук и так сверлила его яростным взглядом. Кесслер открыл было рот, чтобы вступить в новую перепалку, но Миранда устало вмешалась:

— Я сама справлюсь. Мам, останься. Закончим с этим и вернемся в отель.

Двое прошли в небольшую дверку сбоку от внушительных ворот. Палм и Кесслера тщательно досмотрели, проверили на металлодетекторах, отрядили охранника с проходной. Кесслер предъявил удостоверение сотрудника ФБР, на документы для Миранды потребовалось заполнить несколько проформ. Устав расписываться в документах, Миранда с облегчением выдохнула, когда их поток иссяк, поставила закорючку в журнале посещений и последовала за Кесслером, прямым и невозмутимым, как птица-секретарь. Она с интересом смотрела на тюремный пустой двор за сеткой-рабица. Выпускают ли сюда Маттео, чтобы он бродил среди остальных заключенных, или держат его отдельно, без возможности бывать на свежем воздухе? Вроде бы так делать нельзя: заключенных содержат согласно регламентам, Миранда немного узнала об этом за прошедшее время. Каково ему просыпаться и засыпать здесь? Он носит эту уродливую оранжевую робу? Миранде ужасно захотелось увидеть его в ней, увидеть его, как в оковах; в ее душе всколыхнулся мстительный огонёк.

Кесслер вёл её молча, ничего не поясняя: это было лучше всего, Миранда слишком волновалась, чтобы понять что угодно из сказанного. Они обошли тюрьму с западного торца по огороженному сеткой коридору и попали в одно из зданий, как после поняла Миранда — блок для особо опасных заключённых. Потом она узнала, что здесь располагался, правда, немного отдельно от остальных, изолированный блок для тех, кто был приговорен к смертной казни.

На входе их встречал ещё один человек, среднего роста, в простом костюме клерка, с ясным и чистым лицом, с зачесанными на пробор волнистыми тёмными волосами, со светло-серыми глазами. Его фамилия была Олшейкер, он понравился Миранде больше Кесслера — с первого же взгляда. Он сразу пожал ей руку и сказал: благодарю, что приехали. Других слов ей было и не нужно. Она понимала, что выбора у неё нет — и кивнула. С Олшейкером стоял рослый мужчина лет сорока, блондин с короткой стрижкой, невозмутимый, в тёмно-синей форме охранника, которая ему очень шла. Он держал руки на ремне. Его широкое лицо было очень и очень добродушным, несмотря на грозный вид и могучее сложение, он не выглядел человеком жестоким; человеком, которого стоило бояться. Третьим был мужчина помельче охранника, в тюремной же форме, в фуражке, худощавый, лет сорока пяти, с острым, умным взглядом и лицом, посечённым усталыми морщинами.

— Мистер Ньюс, мистер Монд, — представил их Олшейкер. — Мистер Ньюс — начальник блока, а мистер Монд будет вас сопровождать в камеру и допросную комнату.

— Мы вам подрядили самого надежного человека, — с пониманием сказал Ньюс и тоже пожал Миранде руку. — Так что ни о чем не беспокойтесь, у него большой опыт работы с... ну, вы понимаете.

— Понимаю, — только и произнесла она.

Наверное, они часто встречались с такими, как она: жертвами преступников. Часто смотрели им в глаза и лица, оттого вели себя так спокойно и естественно, и в то же время — со странным, показавшимся удивительно правильным, тихим сочувствием. Сочувствием не напоказ. Ньюс и Монд были людьми, которые первыми отреагировали так, как должны были — как нужно было, чтобы она поняла: в случившемся её вины нет, в том, что она выжила — тоже, и вместо неё жертвой Маттео Кастоса мог стать какой угодно человек. Обвинить её в этом было так же безумно, как обвинить в собственном калечении того, кто очутился под ударом торнадо.

Помещение было прохладным, чистым, опрятно выкрашенным всё той же краской. Монд шёл близ Миранды, она чувствовала его тень на себе, и отчего-то ей стало спокойнее, что он рядом: этот рослый человек с добрыми, спокойными глазами. Ньюс и Олшейкер шли чуть впереди, тихо разговаривая. Миранда ничего толком не слышала: уловила только «ухудшилось», «с капельницами, но...», «в больничное отделение». О ком это они? О Маттео? Её вдруг охватило странное неприятное ощущение. Замутило; затошнило. Миранда медленно опустила ладонь ниже диафрагмы, в навершие живота, где пекло так, будто она проглотила раскалённый камушек.

— Сюда, — вдруг сказал ей Монд, остановившись возле двери.

Глубоко задумавшись, она едва не прошла мимо поворота прямо, туда, где начинался изолятор, отсечённый от коридора двойной решёткой. Спохватившись, Миранда стыдливо кивнула и скользнула мимо Монда, очутившись в новом небольшом коридоре. Он заканчивался двумя дверьми. За одной из них была пустая комната, в центре которой стояли средних размеров деревянный стол и три стула. Два рядом, один напротив.

Стена справа была затянута плотным черным стеклом. Казалось, это было простое зеркало, но до Миранды быстро дошло, что через него можно было легко подсматривать и подслушивать за всем происходящим в допросной. Кесслер остался снаружи, Ньюс вышел следом за ним. В комнатке были теперь только Миранда, Олшейкер и Монд, который встал у двери сбоку, равнодушно сомкнув руки за спиной. Миранда беспокойно огляделась, затем посмотрела в его мясистое простоватое лицо, тем не менее, обладавшее и волей, и мужественной жёсткостью. Когда он поймал её взгляд, то малость смягчился.

— Что именно вы от меня хотите? — тихо спросила Миранда у Олшейкера. — Будете снова задавать вопросы? Я на все отвечаю и так, без утайки. Хотите посмотреть на его реакцию? Увидеть, на самом ли деле он мог меня убить? Или мы действовали как сообщники, или как там считают ваши...

— Он умирает, мисс Палм, — откликнулся Олшейкер так дружелюбно и легко, что Миранда осеклась. — Это процесс необратимый, поскольку он давно болен ГЭП. Меня не интересуют ваши ответы; я материалы дела изучил и безо всяких детекторов лжи могу твёрдо сказать, что ваша вина заключается лишь в том, что вы случайно попались Кастосу на пути. Однако моя теория строится вокруг того, что вы стали его жертвой ещё и потому, что в вашем лице он видел некое, кхм, облегчение, проще говоря — вы были единственным человеком, который остановил его заболевание. Как это бывает с некоторыми, кто является носителем ГЭПа.

Миранда затравлено взглянула на Олшейкера. Затем на Монда. Он только вскинул светлые брови, ничем больше не выдав своего удивления. Болтать он бы не стал, так почему-то показалось Миранде, но ей было горько, что её правду спустя четыре месяца раскусили. Она поклялась себе молчать об этом. ГЭП — болезнь табуированная, связаться с ней — все равно что замараться на всю жизнь. Она и так нежелательная персона номер один повсюду, потому что посмела выжить. Не хватало ещё быть той, кто обеспечивал серийному убийце комфортное существование.

И всё же слова Олшейкера шокировали больше его догадки. Он умирает. Маттео умирает? Быть того не может. Он не должен умереть. Он должен дожить до суда! Миранда лихорадочно закусила губу. Почему-то казалось: если случится так, что он умрет до приговора, вся её жизнь будет разрушена окончательно. Миранда гулко выдохнула.

— Вы говорите, что всё знаете и так. Тогда зачем я здесь, повторю вопрос.

— Я, кажется, сказал уже, он умирает, — удивился Олшейкер. — В ваших интересах, мисс Палм, как и в моих, чтобы подсудимый дожил до того момента, как судья и присяжные выдвинут ему обвинения и проголосуют за меру наказания, достойную его преступлений. И кроме того, мы обязаны развязать ему язык, чтобы он дал признательные показания. Потому что сейчас он молчит, как покойник. Рановато в его-то положении.

— Вы хотите скормить меня ему снова? — устало покачала головой Миранда. — Поманить его мной, чтобы он во всем сознался?

— А вы не хотите, чтобы его наказали так, как он заслужил, за то, что сделал с вами, вашими знакомыми, со всеми остальными? Лучше будет, если правда умрёт вместе с ним?

Миранда задумалась. Хотела, больше всего, пожалуй. Это единственное, что у неё осталось: больше нет ни надежды на будущее, ни доверия к близким, кроме пожалуй что матери, да и другие люди от нее отвернулись. Никто из друзей ни разу не позвонил ей, хотя все Штаты, а может, и не только, знали о том, как девушка избежала смерти, будучи пленницей в руках маньяка. Соседи косились на неё во время коротких прогулок вокруг дома. Прохожие сторонились, будто она была прокажённой.

«У них есть хотя бы лепрозории» — вспомнила она слова Маттео и вздрогнула.

А ведь она ничего не сделала; она только выжила. В этом её вина. Но даже отец избегал говорить с ней; он не смотрел ей в лицо, он даже не обнял её ни разу, узнав, что она жива. И может, ему было бы легче, если бы она была мёртвой; мёртвой, как все эти люди.

Снаружи послышались шаги, и Миранда оцепенела. Знакомая реакция на знакомый звук, ставший ей таким привычным, что тело моментально напряглось, и для неё не было разницы, сидит она в допросной комнате с двумя взрослыми мужчинами, один из которых — агент ФБР, а второй — вооруженный шокером охранник намного крупнее Маттео, или ждёт своего палача в темной комнате, пристёгнутой к кровати. Когда дверь открылась, момент освобождения канул в ничто, словно его и не было. Маттео вошёл в комнату, глядя перед собой, и в первые мгновения он даже не обратил на Миранду внимания. Прижавшись к спинке стула, она впилась в колени пальцами, приподняла плечи, будто вздыбившая шерсть кошка. И пускай теперь на руках Маттео были кандалы, бесполезно убеждать себя, что она его не испугалась — во рту стало сухо, живот заныл, руки моментально вспотели, и ей захотелось возвести между ним и собой непреодолимую стену... Хотя и увидеть его она отчего-то хотела тоже.

Увидеть его после столького времени вместе было болезненным желанием, которого Миранда боялась.

Он похудел, стал плохо выглядеть. Бледный, медлительный, будто тень себя, Маттео был одет вовсе не в оранжевую робу: Миранда удивилась. Она думала, преступники носят только такие. Его была красной. На груди белела нашивка с его именем: М. Кастос. Отросшие снова волосы он убрал в короткий хвост. Только глаза остались прежними, и когда он сфокусировал взгляд и встревоженно нахмурился, Миранда поняла: даже таким он разорвет всех этих людей на части, если захочет этого.

Она никогда не была в безопасности, даже вырвавшись от него.

— Добрый день, Маттео, — сказал Олшейкер. — Простите, что не навестил вас в камере лично. Я был, как видите, немного занят.

Маттео не сводил с Миранды глаз. Он смотрел и смотрел на неё, будто не веря, что она, живая, настоящая, из плоти и крови, сидит перед ним. Он остановился возле стола. По протоколу, охранник должен был заковать его заново, так, чтобы ему было удобно сидеть. Обычно Маттео не доставлял с этим проблем. Всё это было ему безразлично; он понимал, что бежать не сможет, что драться бесполезно, да и желаний таких не имел — но теперь он застыл, скользя взглядом по девушке перед собой. Она принадлежала ему. Ради этого он мог сотворить столько жестоких вещей.

Он должен был отвернуться, но не двигался с места. Тогда охранник, невысокий молодой мужчина, легонько подтолкнул его в плечо. Маттео вздрогнул, словно в него ткнули дубинкой или шокером: медленно взглянул на конвой — недобро смерил глазами, и послушно повернулся.

Миранда замерла. Вот он, самый опасный момент, когда ему разомкнули руки. Она ждала чего угодно, затаив дыхание: что он бросится к ней, вырубит охрану, нападет на Олшейкера. Вот сейчас... Неважно, сколько людей вокруг него. Маттео отчаянный безумец, он готов буквально на всё, и Миранда в этом не сомневалась.

Он повернулся, протянул запястья. Щёлкнули наручники. Его усадили за стол.

Теперь их с Мирандой отделяло друг от друга расстояние такое маленькое, что его словно вовсе не было.

Встречаться так было делом странным. Вот она вырвалась от него, и словно бы опять никуда не могла деться. Миранда чувствовала себя так, будто всё это не было настоящим: она просто спит, и ей снится сон о чудовище, которое снова догнало её. Щипать себя она не стала, что за дешёвый приём из дамских романов? Она знала, всегда знала, что это происходит в реальности, но часть неё — та, что погибала от страха — всё отрицала. Нет, конечно, она по-прежнему заточена в том пляжном домике; так думать даже спокойнее. По крайней мере, Миранда уже знала, что ждать от Маттео тогда.

А сейчас — нет.

Вот и второго охранника отпустили. В допросной комнате остался только Монд. Он смотрел перед собой, словно совсем не интересуясь происходящим, но Миранда замечала, что изредка он быстро косился на нее: беззлобно, без чуждого ей любопытства, скорее — с человеческим пониманием, непонятной ей теплотой, о которой она отныне позабыла.

— Все прошлые разы мы общались безуспешно, — сказал Олшейкер. — И я подумал, что вы, вероятно, нуждаетесь в некоего рода поддержке в такой непростой период. Не так ли?

Маттео Кастос смотрел на Миранду не отрываясь, но когда Олшейкер закончил говорить, медленно перевел взгляд на него. В нём отчётливо читалась ненависть.

— Зачем вы привели её сюда? — коротко спросил он, и Миранда едва заметно вздохнула. В его голосе она услышала холодную злость. — Это было к чему?

Она видела его таким не часто, но воспоминание о том, что он сделал с Шерил Халлек в таком же состоянии, всплыло само собой. Миранда затравлено сжалась на стуле.

— Я думаю, вы и сами хорошо знаете, — сказал Олшейкер. — Потому что, быть может, память вам туманят неприятные ощущения как последствия от вашего недуга, и кто знает — нашли мы способ справиться с ним?

Он смолк и внимательно посмотрел на Маттео. Тот только поджал губы и выпрямился. Он понял всё, чего хотел Олшейкер: это был шантаж, самый гнусный и подлый из всех, какие он мог представить. Маттео ничего не имел против жестокости, и он понимал, что машина правосудия не может быть беззубой; в ней работают люди, умеющие добиваться своего. Но он даже не воображал, что увидит Миранду не в зале заседания, до которого может не дожить. Он полагал, что увидит её только в своих воспоминаниях, вот и всё. Однако Олшейкер сумел его удивить.

Не зря он всегда нравился ему больше напарника.

— А вы беспринципный человек, мистер Олшейкер, — сказал он, тихо посмеиваясь. — Любыми путями проторите дорогу в рай?

— Не подумайте, что я мисс Палм пользуюсь, — возразил тот. — Может сложиться такое впечатление, понимаю: но поверьте, никто её не неволил. Всё добровольно, в рамках человеческого согласия.

Миранда усмехнулась, и Маттео блеснул глазами, заметив эту едва уловимую усмешку. Видел бы он, как мать стояла в дверях перед агентами. Видел бы он это «добровольно». Впрочем, Миранда была с собой честна, она не могла не поехать. Маттео был её незавершённым делом. Покуда он был жив и не наказан, она жить спокойно не могла.

— Она представляет хотя бы, о какой помощи вы попросите? — мягко спросил Маттео, подавшись вперёд.

Он смотрел Олшейкеру в глаза: ему хотелось запомнить их выражение и холодный блеск, похожий на серпы полумесяцев — и на его собственные глаза тоже. Он видел такое ледяное бесчеловечное спокойствие в зеркале каждый день, три с лишним десятка лет. И дрогнул, только когда Миранда, сжав в кулак руку, лежащую на колене, ответила вместо Олшейкера:

— Она представляет.

И протянула руку.

Всё, чего он ждал — прикосновение. Всё, что было его персональным раем где бы то ни было — тепло ее тела, соприкоснувшегося с ним. Второй раз в жизни Маттео ощутил толчок в глубине самого себя, где-то в центре груди, будто болезнь, давшая в нём корни, распустилась чудовищным цветом именно там. Толчок — и от него к Миранде Палм протянули тонкую, но невозможно прочную нить. У него закружилась голова; он гулко, тяжело дышал, опустив взгляд на пальцы, которые коснулись его запястья чуть ниже наручников. Его охватила злость на самого себя; Олшейкер своё получил. Это значило, Маттео в их упорном противостоянии проиграл — а проигрывать он не любил. Но он уже понял. Чтобы он раскололся, как миленький, не обязательно включать «плохого полицейского», особенно для такого, как Кастос, когда он расколется гораздо быстрее при виде человека, которого пощадил единственным за целую жизнь.