Мёртвая голова

Брук часто видела это на примере других искалеченных судеб, но никогда — на примере своей, и почти профессионально и очень привычно отрешилась от того, что могло сломать её изнутри. Возможно, это был инстинкт самосохранения. Так зверь отгрызает себе лапу, когда попадает в капкан. Отгрызает, чтобы выжить. Но Брук была не зверем, а Миранда — не лапой, однако пять месяцев спустя ее возвращения Брук поняла, что Миранда изменилась. И той, что была прежде, она никогда не станет.

Может, именно поэтому к концу года муж ушел из дома. Он был ведь не только супругом ей, но и отцом девушки, которая вернулась, откуда не возвращаются. Он был публичным человеком, и когда слушал, что говорят люди о Миранде Палм, а она носила его, именно его фамилию, понимал: она-то воскресла, а его загонит в могилу или забвение. Теперь его знали не как ведущего вечерних новостей, а как отца той самой, ну её, которая замешана в деле Калифорнийского Палача. И ведь неясно, как она выжила. Как вообще выживают в таких случаях? Может быть, она делала всё, что он скажет. Может быть, он надругался над её телом и душой, и теперь она бедное искалеченное создание, таких лучше обходить стороной — их наносная грязь похожа на заразу. Коснёшься, и это перекинется на тебя. А может быть, она была с ним в сговоре. Кто знает, что в головах чужих людей, творящих страшные дела.

И постепенно он устал слушать это. Он устал калечиться сам об эту историю, потому что считал, что не обязан был — в конце концов, он же не виноват, что Миранде уже не помочь, так пусть она тонет одна, а не тянет его за собой. Кому будет легче, если они утонут вместе? Брук не удивилась, когда биологический отец её дочери и мужчина, с которым она прожила больше двадцати лет, однажды под Рождество собрал два чемодана и, неловко прощаясь, будто чужой, съехал от них.

Это было ясно как день — что однажды такое произойдёт, особенно когда узналось простое обстоятельство: Миранда беременна.

Она слишком похудела, чтобы это было заметным так сразу, и то ли это, то ли строение тела — но что-то, а может, сам Господь Бог, сделали так, что плод дожил до семи месяцев. Она всё куталась в свободные рубашки и штаны, и пряталась от целого мира, и Брук это было понятно. Пережив такое тяжёлое насилие, она хотела обезличить себя и скрыться ото всех. Но оказалось, пережитое здесь было не совсем при чём. Миранда вышла одним утром в плохо запахнутом халатике к завтраку и вяло завозилась у плиты, молчаливая, как и всегда, и Брук, выбежав из спальни и очень торопясь — она опаздывала на планёрку — остановилась как вкопанная. В одной руке она так и сжимала маленький серебристый телефон, а в другой держала ключи и папку с документами. Её выдержки хватило, чтобы все это не полетело на пол. Она была Миранде матерью и одного точного взгляда с определенного ракурса, немного сбоку, где едва-едва приметный живот облегала ткань. Она вспомнила себя в её возрасте, когда она сама была беременна, и свой острый, почти неприметный живот — тоже.

— Ты что, — это было похоже на фразу из дурного драматичного сериала, но она вырвалась из Брук, естественная, как крик, когда обожжешься. — Ты что, ждешь ребенка?

Мир превратился в сплошную цветную кашу, состоящую из оттенков всех вещей вокруг, и собрался, как конструктор, в уродливое подобие себя, когда Миранда, равнодушно ворочая лопаткой яичницу, бросила:

— Да.

Это было да усталого человека, который всё давно для себя решил. Брук сжала телефон до боли в пальцах. Ей нужно было бежать, а она не могла сделать ни шагу. Тогда она почувствовала себя преданной. Она вычеркнула из жизни несколько месяцев, а Миранда скрыла от неё то, что перевернёт их жизни. Нельзя было это скрывать. Нельзя!

— Почему ты не сказала?

Миранда промолчала. Она сжала плечи, зная, что на неё точно будут кричать. Возможно, она уже пережила всё это внутри себя, в мыслях, проиграла как сценку, и теперь просто пыталась перетерпеть. В конце концов, после всего, через что она прошла, любая реакция любого человека казалась ничтожной мерой, и ей было не страшно — Маттео заточён в Калипатрии, и пока он там, а такие люди, как Монд и Ньюс, приглядывают за ним, можно было не бояться никого.

Или почти никого.

Но она боялась людей. Всех людей до единого. Она не доверяла никому, даже своему психологу — та передавала всю информацию ФБР, это было ясно даже такой наивной прежде, верящей во врачебную тайну Миранде. Она знала — знали и Кесслер, и Олшейкер — что она носит под сердцем ребенка от чудовища. Возможно, это тоже был монстр, возможно, нет — это неизвестно; доктор сообщил ей о беременности ещё в госпитале, когда получил результаты анализа крови. Миранда могла прервать это, но не стала. Она не смогла.

— Я не выдержу, если кто-то ещё умрёт. Никто больше не должен умереть.

Она не говорила больше ни единого слова на этот счёт и не лгала. Никаких тёплых чувств по этому поводу она не питала, никаких надежд не было, желания быть матерью — помилуйте, нет! Но с неё хватит. Если кто-нибудь погибнет ещё, она не выдержит сама. Каждую ночь к ней приходили люди с фотокарточек, которые Олшейкер показывал Маттео на допросе, и, одну за другой, он разглядывал своими черными глазами, а после кивал.

Я убил её, задушив егозой.

Я убил его и подвесил вверх тормашками, намотав кишки на проволоку.

Я сделал ловушку с пистолетом. Она открыла дверь, она застрелила себя. Бах — мозги, кровь, кость брызнули на стену, остался широкий веер человеческой плоти, разлетевшейся как пятна от чернил.

Я убил их всех.

Миранда держала его за руку в моменты признаний. Она леденела от страха, а он перебирал ее пальцы и с каждой минутой выглядел лучше. Снова сильный. Снова здоровый. И всегда — хищный. Он говорил, только когда она прикасалась к нему, и замолкал, когда размыкала руки. Это продолжалось не больше полутора часов: слышать, что он рассказывал, было невыносимо. За два с лишним месяца этих страшных встреч Миранда с ужасом наблюдала, раз за разом встречаясь с Маттео в холодной допросной, как он из смертельно больного, полуживого человека в тюремной робе стал собой. И встречая её с мягкой, едва заметной улыбкой, он наблюдал. Наблюдал неотрывно, будто все эти оковы никак не могли остановить его. Олшейкер был на взводе. Он замечал перемены, и они ему нравились, потому что папка с бумагами и признательными показаниями росла и пухла на глазах, как крепнул и становился всё более плотным и тяжёлым, румяным, напитанным странной, страшной силой сам Маттео. И иногда Миранде казалось, он просто позволял делать им это с собой, потому что она приходила к нему дважды в месяц по три дня, и в эти три дня он съедал её, как хищная венерина мухоловка съедает муху, попавшую к ней в зубастый цветок.

В последний раз Олшейкер сказал ей:

— Очень скоро ваше положение будет заметно: и в обществе, и ему тоже.

Миранда растерянно посмотрела на него. Он улыбнулся:

— Нашему общему другу. Я, конечно, говорю про него. Он, видите ли, очень внимателен, и даже вы со всей вашей осторожностью не сможете долго его дурить. Возможно, он уже что-то подозревает. В любом случае, у нас есть ещё последняя встреча. Я хочу, чтобы вы заставили его говорить и выжали всё, что можно.

— Но я не...

Он остановил её жестом, и она замолчала.

— Вы, Миранда, упечёте его за решётку на несколько пожизненных в лучшем случае. И постараетесь навсегда забыть о том, кем был Маттео Кастос. Главное, действуйте, как я сказал, потому что по вашему лицу, по жестам, по силуэту, мало ли по чему, но при долгом допросе он увидит, что вы в положении. Не недооценивайте такого, как он. Он наблюдателен, он мигом всё поймёт, и к каким это приведёт последствиям, я не хотел бы узнавать.

Правда была в том, что даже если бы так и вышло, она не забыла бы его. Как не забыла и спустя почти что год, когда впервые оказалась на судебном заседании, одном из многочисленных заседаний по делу Калифорнийского Палача, хотя, кажется, должна была — потому что дело благодаря ней в том числе шло к приговору.

***

Пока живот не стал больше, им назначили последнее за минимум три месяца свидание. Маттео ещё ни о чем не знал, но Миранду предупредили: нужно держаться очень осторожно. Она хотела оставить свое положение тайной для всех, включая журналистов, хотя сделать это было бы невозможно — ей придётся рано или поздно выйти с ребёнком в люди, даже не афишируя этого, учитывая, что она не планировала от него избавляться. Но в ФБР ей предложили хорошую сделку: мы затыкаем репортёрам рты, вы делаете так, чтобы Палач заговорил.

Всё просто. Пророка Даниила бросили ко львам; Бог послал ангела, и ангел закрыл львам пасти, ибо он верил в Него. Миранда не была уверена, что верит в тех, кто убережет её от человека, сломавшего ей жизнь.

— Если сделать аборт сейчас... — начала было Брук накануне последней поездки, но Миранда остановила её рукой. Простым жестом, как это делал Олшейкер: хватит. И та смолкла, сузив глаза.

Какой же она стала! Какой же... другой. Кажется, теперь мало что могло теперь устрашить её. За чем угодно страшным, что происходило в мире, Миранда наблюдала со странной отрешённостью, а от мелочей суетливо вздрагивала, и глаза — глаза её бегали, будто она была в чем-то всегда виновата. Брук не сдавалась:

— Ты решила играть в благородство и оставить ребенка, потому что он ни в чем не виноват? Но подумай о нем самом. Что, если гены этого ублюдка станут сильнее генов нормального человека? Тот, кто сделал это с тобой, болен. Он психопат от природы; от рождения ненормален. В префронтальной коре его мозга есть дефект. Он не способен ни чувствовать, ни любить. Он не испытывает жалости. Ему неведомо милосердие. Он пощадил тебя, потому что ему так хотелось, и ты была ему нужна, чтобы пользоваться твоим телом и уничтожать твою душу. И ты хочешь сохранить ребёнка от этого урода?

Миранда всё это знала. Почистив зубы и сплюнув пасту в раковину, она положила щётку в стакан и спокойно спросила:

— Надеюсь, ты скажешь мне хотя бы что-то, чего я не знаю?

Брук смолкла. Откуда в ее послушной тихой дочери столько бритвенной остроты? Она восхищалась этим: в Миранде больше её черт — и была уязвлена. Чтобы не повздорить, она вышла из комнаты и уселась за работу.

Она работала над крупным проектом, равных которому в её карьере прежде не было, и если за это не получит Пулитцера, значит, дело дрянь.

Она заводила с Мирандой разговоры о том, что ребенка после можно устроить в семью, не знающую о биологических родителях ровным счетом ничего. Миранда была равнодушна. Брук до сих пор не знала, что она затевает, понимает ли степень ответственности за принятые решения. Как она будет жить с младенцем, выношенным от убийцы? Как будет выходить в люди? Она ведет жизнь затворницы с тех пор, как освободилась от плена, и кажется, угодила в ещё один плен, не менее страшный, чем был прежде. Только теперь он был добровольным, а пленяли её собственные страхи — и безликая, беснующаяся, многоголосая толпа, которая хотела снова того же, что и всегда.

Подробностей. Грязи. Крови. Жертвы.

На седьмом месяце, вынашивая ребенка — Миранда не узнавала пол, она не хотела этого, но наблюдалась у врача потому, что боялась за своё и его здоровье — она уехала в Коркоран в самый последний раз. Брук помогла ей донести до такси спортивную сумку. Ехать с дочерью было бессмысленно: её сопровождали Кесслер, Олшейкер или их люди. Был февральский холодный день; стеной шёл дождь. Брук проводила дочь взглядом из окна, острым, как нож, и крепко выпила перед тем, что сделала.

Когда она села за рабочий стол и приступила к процессу, менять что-либо было уже поздно.

***

Монд встретил Миранду улыбкой, как и всегда. И как всегда, он мягко пожал ей руку, как старому другу, а она пожала руку ему — и мило заметила:

— А вы вроде как отдохнули.

— У меня был короткий отпуск, — с готовностью сказал Монд. — Две недели. Мне его дали, чтобы сегодня я был в форме, в наш последний день. Ну вы поняли.

— Ещё бы, — иронично сказала она. — Меня в последний раз отведут на съедение льву.

Монд шёл рядом с ней своей тяжелой поступью, большой и внушительный человек в форме тюремного охранника — и Миранда неосознанно жалась к нему ближе, потому что этот человек никогда не обижал её. И он был точно не из тех, кто ею пользуется и распространяет слухи в газеты, которые она давно перестала читать, хотя спина горела — горела каждый раз, как Миранда выходила из дома даже в магазинах через дорогу за молоком и крекерами. Люди вокруг косились на неё. Из газет они знали о ней больше, чем она — сама о себе.

Монд мрачно посмотрел вбок, затем вздохнул. Ему нельзя было никак касаться этой девушки, хотя хотелось заслонить, сжать плечо, развернуть к себе, посмотреть в глаза — просто чтобы она почувствовала, что не одинока.

— Только он — не лев, — сказал Монд. — А это уже очень важная штука для понимания происходящего.

Они свернули в уже знакомый коридор. От поворота — двенадцать шагов. Миранда равнодушно проделала их все. Она была одета в короткий свободный сарафан и водолазку. Волосы убрала в косу. Она знала, что сегодня случится, и была к этому готова. И когда Монд завел её в допросную, сказала ему, глядя точно в лицо, как он и хотел:

— Со мной полный порядок. Я в норме. Я выдержу.

Олшейкер обещал, что ребенок останется маленькой тайной прямо на виду. Олшейкер обещал, что ее действия помогут засадить Маттео навсегда. На несколько жизней вперёд. И он обещал, что от нее отстанут — целый мир забудет о ней, потому что по программе защиты свидетелей ей дадут возможность исчезнуть, так она надеялась. И больше всего хотела теперь только одного: чтобы никакой Миранды Палм больше не было.

***

Маттео был уже готов, когда за ним пришёл конвой. Он сидел у себя на койке, в обычной красной робе, с убранными в хвост волосами, и долгое время смотрел в никуда как всякий раз перед тем, как увидеть Миранду. Сегодня ему сковали руки сразу впереди, и оковы были куда более серьезными, нежели раньше. Двухшарнирные наручики с широкой дугой замкнулись на его запястьях. Маттео тихо усмехнулся: да будто его могло это остановить. Покрыв глаза тяжелыми веками, он едва заметно наблюдал за охраной. Разумеется, никто не ждал, что Кастос сбежит из Калипатрии, но ему не из-за побега надели всю эту чушь. Кесслер предлагал еще смирительную рубашку: почему нет? Для буйных тут всегда держали экземпляр. Но Олшейкер напомнил: нужен контакт с кожей, вот и всё.

Конвой сопроводил его до допросной, и в этот раз в комнате осталось двое охранников. Маттео спокойно шёл до этого между ними по коридору и с наслаждением чувствовал, как они ненавидят и боятся его. Они хорошо знают, кто он такой. Они знают, что при очень большом желании он может убить их, даже будучи скованным. Он убивает не только с помощью физической силы: он хороший аналитик, он стратег. Задайся он целью, и в Калипатрии он умрёт или убьёт их. Сидя в камере заключения, Маттео сообразил около двадцати способов того, как ему оттуда выбраться — но ни в одном из них он не мог быть рядом с Мирандой дольше чем на несколько часов. В противном случае, он был бы убит, это определенно так — у ФБР и полиции все схвачено, там тоже не дураки работают. Но пока он сидит здесь, в клетке, как послушный матёрый зверь, пойманный по счастливой случайности, у него есть эти короткие встречи.

Он считал шаги, как и Миранда, но она делала это от страха, а он — в предвкушении. Он безмятежно смотрел в пустоту, пока его провели по коридору, а после оставили в допросной, где, как всегда, на своём стуле тихо ждала она. Его усадили напротив, а потом пристегнули руки за спиной, заведя их за спинку стула, так, что заломило плечи. Маттео не понял, для чего это нужно: впервые за долгое время на лице его промелькнуло удивление. Олшейкер участливо спросил:

— Вам удобно, Маттео?

Удобно ли ему? Нет, чёрт возьми, неудобно. Он исподлобья взглянул на агента, не зная, что тот затеял. А охрана уже сковала его ноги между собой и по кивку Олшейкера покинула комнату.

— Будьте неподалёку, — напоследок напомнил им Олшейкер. Маттео прищурился, поджал губы. Оценивающе посмотрел на человека, больше похожего на офисного клерка: серая моль, совершенно не опасный с виду, очень обычный. На деле — паразитирующая на хищниках рыба самых глубоких вод.

— Я бы не очень хотел, — намекнул Маттео, — чтобы вы делали со мной что-нибудь противоправное на её глазах. Вы уж не поймите неправильно, меня это особенно не трогает. Но на глазах у женщины...

Олшейкер рассмеялся, и Миранде, сжавшейся на стуле, стало вдруг не по себе.

— Ничего подобного, Маттео, что вы! Мы же не звери, или что вы о нас подумали? Расслабьтесь, всё в порядке. Сегодняшние вопросы мало чем будут отличаться от предыдущих разов.

— Да неужели? — Маттео приподнял брови. Он улыбнулся. Глаза его оставались чёрными и безразличными, как пустые, жуткие комнаты.

— К сожалению, нас поджимает время, а так я бы с удовольствием с вами об этом поговорил, — Олшейкер мягко постучал себе по запястью, где были его часы. — Миранда. Прошу, приступим.

Впервые за всё время, сколько она находилась здесь, она встала, и Маттео проследил за ней долгим взглядом. Она переменилась; стала усталой и измождённой. Всё повторялось, как в те дни в Тихоокеанской Роще. Он крепнул, она угасала, и одно это постоянно беспокоило его. Он беспокоился из привычки одержимости одной только ей, а не из теплых чувств, не из любви — его привязанность была болезнью, обострившейся, когда Миранда обошла его стул и встала немного сбоку и со спины. Маттео покосился на неё.

Она ощущается так близко и целиком всей. Он медленно прикрыл веки. Одно это чувство — плотское тепло её тела, живого, дышащего, с током бьющейся крови — было ярче самой эротической фантазии, ярче секса, ярче чего угодно. Маттео не видел, как Монд, наблюдая со стороны, крепче сжал ладонь на кожаном ремне. Маттео не знал, как побелела Миранда, как схлынули с её лица краски перед тем, как она положила руку ему на плечо.

Олшейкер начал допрос. Он проходил одно дело за другим играючи, уверенный в том, что Кастос во всём сознается. И Маттео его не разочаровывал: он рассказывал. Оказывается, он хорошо помнил многие детали и был достоверен в том, чтобы говорить размыто о том, что в памяти не отложилось бы. Он дополнял материалы дела, деликатно и тонко указывая там, где детективы ошиблись. Он указывал, и всё сходилось. Олшейкеру оставалось только писать его тихий голос на кассету и делать быстрые пометки на бумаге. Кастос теперь не был против магнитофона и записей. Он был не против всего, что привело бы к нему Миранду на несколько часов адских мук в его компании.

Она была за спиной и непрерывно касалась его. Будучи в небольшом отдалении и всё же ближе прежнего, она туманила разум. Маттео был послушен, как леопард, вдруг обратившийся котёнком. Он покорно говорил всё, что от него требовалось, и его насквозь убитый болезнью мозг молил — ещё немного, ещё немного того, что она даёт мне! И пусть это длится вечность. Маттео не хотел замечать, что рука её дрожит. Он не думал о том, что она испытывает смертельный ужас, просто находясь рядом с ним, и не знал, что она делает это ради своей безопасности — и чтобы он ничего, ничего не узнал о ребёнке. Олшейкер не хотел этого, чтобы не было проволочек в признательных показаниях. Миранда — чтобы он не причинил ей новой боли. Одно только хоть немного успокаивало её: Монд. Он стоял позади, незримый наблюдатель, и в оба глядел за Кастосом, готовый среагировать в любой миг. Он был рядом, и Миранда чувствовала это.

Олшейкер беседовал с ним два часа. Миранде нужно было отдохнуть: садиться она боялась, а стоять устала, и, переминаясь с ноги на ногу, привалилась бедром к спинке стула Маттео. Это было мимолётное касание, но её тяжесть и вес он заметил. Он оборвался на полуслове, задумчиво повторил последнюю фразу, слегка выпрямился, чтобы почти что дотронуться до неё затылком.

Вздрогнув, Миранда успела отпрянуть.

Слишком долгий допрос подходил к концу. Маттео устал тоже; он начал раздражаться, уклончиво ответил на последних два вопроса, касающихся убийства в пансионе — последнего крупного убийства, и всячески показывал, что больше не хочет говорить. Миранда поймала взгляд Олшейкера, незаметный, почти скользящий, и, пересилив себя, будто её призывали прикоснуться к нечто мерзкому, сродни змее или пауку, положила ладонь на другое плечо Маттео. В тот миг она почувствовала импульс его тела, порыв, с которым он подался к ней, и ощутила давно забытый жар, который заключало его поражённое болезнью тело.

Выбитый этим прикосновением из колеи, он бросил Олшейкеру короткий ответ на вопрос; их беседа стала похожа на игру в пинг-понг, где мячик перескакивает через сетку с дробным стуком с успехом, зависящим от мастерства оппонента.

«Старайся не слушать, что он рассказывает» — повторяла себе Миранда, как мантру, но слышала всё, от начала и до конца, как и кого из её знакомых он убивал, как готовился к этому и как встретил её. Она едва заметно сжала руку на плече, когда услышала своё имя, и Маттео смолк. Стало так тихо, что она чувствовала, как сердце бьётся сквозь всё его тело. И хотя он был чудовище, которое уничтожило её жизнь, это было чудовище, с которым она теперь была неотрывно связана.

Немного ближе подступившись к нему и снова прислонясь бёдрами к спинке стула, она не отстранилась, когда Маттео едва заметно коснулся головой её живота. Её пронзила, скрутила, сжала, как в проволочных кудрях, острая фантомная боль, но вместе с ней приходило удовлетворение: он сознавался. Он говорил.

И он получит то, что должен был получить.

Прощания не было. Маттео не знал, что она приехала в последний раз, ведь у Олшейкера была ещё полна папка дел — там вовек не закончить. И потому, когда его увели, он бросил на Миранду взгляд вскользь. Такой, как прежде, когда он считал её только своей — он так ведь и до сих пор считает, она это хорошо понимала. И, оставшись с Олшейкером наедине, когда Монд вышел за дверь тоже, Миранда тихо спросила:

— Но ведь вы совсем не спросили в этот раз про Спрингера. Думаете, он сознается после?

Олшейкер собирал папки в бумагу, весьма довольный тем, что вышло. Пока Миранда устало присела на стул, ещё согретый теплом тела Маттео, он скрепил документы скобой и равнодушно ответил:

— Это признание мне было ни к чему. Особенной роли в контексте произошедших событий оно не сыграет.

— Но Спрингер же был ненормальным, — возразила Миранда. — И то, что он хотел со мной сделать, было ничем не лучше тех убийств, которые совершал Кастос. То, что случилось с нами там, в том ангаре... И то, зачем я спасла Кастосу жизнь. Это ведь будет приурочено к материалам дела?

Олшейкер помолчал. Он закончил со сборами, поправил галстук, одёрнул пиджак и встал. Взгляд его был холоден, и не впервой он солгал:

— Конечно. — И прибавил. — Конечно.

***

Спустя три месяца и неделю Миранда Палм родила сына в частной клинике, куда её определила Брук. Трудно было ответить, сколько средств она вложила в это дело, но персоналу заткнули рот деньгами — и новость осталась в стенах больничной палаты. Миранде Брук сказала: подумай, оставь его здесь; ты уже потеряла год. Ты потеряешь больше. Но Миранда только усмехалась: год. Она потеряла всю жизнь — что такое какой-то год?

Её беременность протекала удивительно легко: ребёнок не доставлял хлопот. Последние два месяца мать вывезла её к побережью, и они жили у океана в частном бунгало. Каждую ночь Миранда вспоминала Тихоокеанскую Рощу, каждую ночь она кричала — но утром ей становилось легче, и с приходом света и солнца она вспоминала, за что любит океан, солёный воздух и побережье, так не похожее на то, где была заточена несколько месяцев кряду.

Прошло ещё четыре месяца прежде, чем Брук приняла решение вернуть Миранду в город. Но время до, первое после родов — то время она жила одна, исключая пожилую экономку, которая так долго работала на Лоусон-Палмов, что стала почти членом семьи. Женщина помогала с ребёнком и по хозяйству: ничего другого от неё и не требовалось. К тому же, она была одинока, не амбициозна и не болтлива: ей не ради кого было пойти с сенсацией в газеты, она не продалась другим, потому что хозяйка и так платила ей исправно больше положенного. Она делала это не по доброте душевной, и младенца невзлюбила сразу, потому что была не глупой и знала, что он из себя представляет. Но Миранда — нет. Что-то в её уме изменилось, гибко подстроилось, отстранилось от Маттео, и она смотрела на смугленького ребёнка с удивительно тёмными для младенца глазами так, будто он был рождён только ей самой от ветра, моря и прибоя, а больше — ни от одного мужчины мира.

Любимым занятием Миранды было сидеть с ним, завёрнутым в муслиновую пелёнку, и книгой на террасе. Холодные ветра доносили солёные брызги до кожи. Пряча существо, ставшее ей поразительно близким, под пальто, Миранда подолгу читала: книги она выписывала исправно. В тишине и покое, в каждодневной рутинной заботе о том, чьи потребности были несоизмеримо проще её собственных, она забывала свои боли. Говорить ей было здесь не с кем и незачем. И когда она вернулась к матери в квартиру, в пентхаус, стало непривычным такое количество людей вокруг, такой шум на улицах, так много лиц. Но повод был, и нужда была, потому что спустя ещё три месяца Брук уведомила: пришло письмо, и Миранда должна явиться на судебное заседание. Их прошло уже два, закрытых, а это было третьим, и на него пригласили репортёров, не меньше тридцати человек.

Так, она попала в ещё одну паутину, и если Маттео между собой агенты звали мёртвой головой — он был их самый жуткий мотылёк, которого обязательно сохранят для коллекции даже если он запутается и погибнет, то её с бесцветными-то крылышками просто сметут, как сор. И больше ничего.

***

Можно было не сомневаться: даже если она изолировала себя от людей, люди не забыли про неё. С чего бы им забывать про сенсации? Она была сенсацией, по-прежнему мелькала на передовицах газет. Миранда нашла подшивки всех изданий с упоминанием своего имени, когда отпросилась у матери на прогулку, оставив её с внуком — удивительно брезгливую и не питающую никаких тёплых чувств. Она вызвала такси и поехала прямиком в центральную библиотеку. Затем засела на два часа в архиве — и ощутила себя человеком, на которого опрокинули ведро с помоями.

Она знала, всё так и будет, но масштабов не понимала. Ее обвиняли в том, что она выжила, хотя должна была умереть; говорили, что она спала с убийцей, говорили, она была его любовницей. Столько грязи и клеветы Миранда не видела никогда, и уши, и щеки её горели, а сама она была поразительно заторможенной и спокойной, зная, что всё худшее случилось и продолжает случаться. Был только один вопрос: как жить дальше?

От библиотеки она прошлась пешком. Надвинув на глаза очки, сунув руки в карманы пальто, из которого не вылезала с приходом холодов, Миранда брела старыми улицами. Давно ее здесь не было. Знакомые мостовые, магазины, лавочки, киоски — всё напоминало о счастливом, светлом прошлом, перечёркнутом так легко и до обидного быстро. Надеялась ли она, что когда-нибудь станет снова свободной и побывает здесь? Остановившись посреди пустой улицы, она посмотрела в небо и глубже вдохнула разреженный прохладный воздух. Гнетущая, страшная пустота сквозила в самом сердце, как пробитая дыра. Она так и не освободилась из того плена. И ей это было ясно так же, как и Маттео.

Девятнадцатого марта прошло третье слушание публичного заседания по делу серийного убийцы Маттео Кастоса. Первые два были отведены для обвинений в ряде убийств, датированных пятью, шестью, семью годами раньше. Журналисты не допускались, судебная инстанция и полицейское ведомство сами передавали итоги для печати. Однако третье заседание по требованию специальной комиссии было сделано публичным. Ни у кого не оставалось нелепых мыслей о том, что оно могло стать последним: вовсе нет. Единственной разницей было одно: на нем появится в качестве свидетельницы Миранда Палм, единственная выжившая в той жуткой бойне в пансионе, вдобавок — пленница Кастоса. Он держал её в заточении несколько месяцев. До неё он никого и никогда не щадил.

В день суда был большой ажиотаж. Репортеров с допуском было всего тридцать человек, однако гораздо больше них набилось перед зданием суда. Когда на спец машине под конвоем привезли закованного, со всеми мерами предосторожности транспортируемого Кастоса, репортёры сошли с ума.

— Мистер Кастос! Это правда, что вы убили больше трех сотен человек?

— Ваш комментарий по поводу выжившей Миранды Палм? Она помогала вам в череде убийств?

— На какое решение суда вы рассчитываете?

— Вы дали признательные показания по делу Палм?

Маттео, молчаливого, с волосами, упавшими по обе стороны лица, провели в зал суда, за решётку, где он должен был провести весь процесс. Такой же ад происходил и первые два заседания: журналисты не испытывали ни пиетета перед законом, ни трепета перед тем, кто жестоко прикончил три сотни людей. Они рвались вперёд, желая получить свою секунду внимания и славы от Маттео Кастоса, который был настоящей сенсацией. На фоне всего этого человечность могла и подождать.

Зал был битком; Маттео ни на кого не смотрел, как и прошлые разы. Все эти скорбящие родственники, заплаканные родители, угрюмые присяжные с кислыми лицами, качающие голыми — полная хрень. Он брезговал всеми ними. Он не сожалел ни об одном из них. Когда в прошлый раз его пытались принудить к извинениям и воззвать к состраданию, он отказался говорить — ему это зачем? Он не убивал их близких потому, что чувствовал к ним ненависть или ярость. Он не чувствовал ничего, потому теперь они были мертвы. Им просто не повезло быть в тех местах и в те часы, когда Маттео выходил на охоту, вот и всё. Он с одинаковым равнодушием убивал бездомных и богачей, он завалил бы, не морщась, даже члена британской королевской семьи и гордился бы этим не более, чем убийством кого угодно другого, да и гордости не испытывал. Он убивал, потому что так ему хотелось.

Маттео снова был изнемождён болезнью. Под глазами залегли глубокие тени, голова постоянно болела, всё тело ломило; он испытывал облегчение в редкие часы, в основном же организм давал понять, что для него почти всё кончено. Кастос, согнувшись, положил локти себе на колени и привалился к ним, пока не начался процесс. Когда в зал войдет судья, за это могут сделать замечание — и хотя ему было плевать на все замечания мира, но убраться скорее в камеру, в тишину и покой, ему хотелось. Даже если уснуть, боль не уходила; но если подумать о Миранде, которую больше не приводили к нему — которой он не видел столько времени — ее было хотя бы легче терпеть.

Судью он знал. Это была женщина средних лет, её звали Гертруда МакЛэндон, она была нрава жёсткого, и процесс под её руководством проходил стремительно. То, что нужно. Маттео под требование «встать, суд идет» безразлично поднялся, сглотнул кислую слюну и поморщился, потёр мокрый от пота лоб. Сбоку его даже под закрытыми глазами озарила вспышка фотокамеры, и он резко открыл их и свирепо взглянул в ту сторону. Но это было ни к чему, охрана уже подошла к журналисту и взялась выводить его, поясняя, что здесь нельзя фотографировать, особенно в ходе процесса.

Он сел на деревянную скамью, снова безразлично скользнул взглядом по толпе и вдруг среди нее увидел лицо, которое узнал бы, даже будучи насквозь больным и уже не видящим. Всё кругом, подёрнутое алым цветом, кипело в его глазах, как в море крови, но Миранду он разглядел, замерев с тихим, жутким любованием. Он оживился и воспрянул. Она здесь.

Впервые за почти что год она здесь.

Она пришла не просто так: зная Миранду, он понимал, они вызовут её как главного свидетеля. Зачем тогда сделали заседание публичным? Решили показать, как судят кровавого Палача? Так они судили его и до этого без проблем и журналистов в зале. Что изменилось теперь? Они позвали её. Маттео медленно потёр занывшую грудь. Это не к добру. Он чует, здесь есть какой-то подвох.

И подвох был.

Рассматривали убийства последних полугода, от пансиона — и те, что были сопряжены со свидетельствами самой Миранды. Насколько бесчеловечно бросить её репортёрам, как лакомый кусок — голодной своре? Они хотят сделать это заседание показательным процессом? Судья вызвала её не сразу. Прошло полтора часа, был короткий перерыв по требованию государственного обвинителя. Возможно, Миранда не хотела говорить: в перерыв она стремительно вышла из зала, и при ней был человек, показавшийся Маттео смутно знакомым. Наверное, это тот Кесслер, которого он видел очень редко. После перерыва Миранду всё же вызвали.

— Клянитесь на Библии, что вы, Миранда Палм, будете говорить правду, только правду и ничего, кроме правды.

Секретарь поднесла к ней Слово Божие. Миранда, в светлом костюме — жакет и юбка, вся узкая, как тросточка, странно, нездорово исхудавшая, быстро взглянула на Маттео, посечённого решёткой, и вымолвила, положив ладонь на Писание:

— Клянусь.

Маттео вперился в неё долгим взглядом. Это было форменной пыткой: быть от неё так близко — и в такой страшной недосягаемости. Одно прикосновение облегчило бы его участь, но никто ему этого не подарит, не стоило и надеяться. В нем поднялась злоба. Он, вскипев, опустил глаза и провёл языком по ноющим, ломящим как от ледяной воды зубам. Он знал, что Олшейкер и Федеральное Бюро Расследований утаили тот факт, что он был болен ГЭП, и это его более чем устраивало. Светить своей болезнью, которую стали бы ставить в причину его жестокости, когда он убивал согласно своей воле — ну уж нет. Он им такого удовольствия не подарит. Пусть лучше боятся его самого, чем ГЭПа: так честнее. Так правдивее. Он вспомнил вдруг мать и подумал, так ли больно ей было перед смертью или нет — и нехотя отвернулся.

Миранду допрашивали. Ее опросили по тому, что она помнила в пансионе: кого убили на её глазах, кого и как мучили, узнает ли она по фотографиям опознанных жертв. Затем — почему Маттео похитил её.

— Я не знаю, — замешкавшись, растерянно сказала Миранда. — Но он сделал это со мной сначала на их глазах, силой. Чтобы они, раненые, видели, что я выживу но попаду к нему в плен. А после вытащил меня наружу... во дворик пансиона, где стоя большой дуб, старое наше дерево, мы под ним часто любили собираться с ребятами, и...

Она сглотнула. Ей было тяжело говорить. Маттео снова посмотрел на неё, долго и пытливо. Миранда подняла искалеченную руку.

— Он отрезал мне мизинец. Я ещё не понимала, зачем, но сообразила, когда он сделал с телами... — она поморщилась, пробормотала тише. — То самое. Порубил их... газонокосилкой.

— Вы пытались бежать от него в тот момент?

Миранда тихо покачала головой:

— Я боялась. Я даже не думала о побеге. На моих глазах убили тогда каждого человека, которого я знала, мэм. Нет, я не пыталась; я не понимала, что со мной происходит. Мне кажется, в какой-то момент я даже отключилась. И мне было страшно.

Она отвечала, вопрос за вопросом — прошлись по всему времени заточения. По дороге в Висейлию. По убийству на автозаправке в пустыне. По Тихоокеанской Роще. По Халлекам. По поджогу. Миранда рассказывала, что дом загорелся, когда она была прикована к газовой трубе на чердаке, и когда осторожно упомянула, что это мог быть Спрингер, её прервали и сделали второй перерыв. К ней тут же подошли двое: незнакомый Маттео мужчина в черном костюме и Олшейкер. Миранда что-то отвечала им, напряженно качая головой, и, побледневшая, бросила между них короткий взгляд на Маттео, в котором мелькнуло что-то быстрое, что-то, похожее на сожаление. Или он сам нарисовал себе это? Он не знал, но встал и подошёл к решётке, придержавшись за неё рукой. Он нахмурился, с нарастающей тревогой наблюдая за тем, как Миранда тихо отнекивается.

— Сядьте на свое место, — вдруг сказал ему один из охранников.

Маттео резко перевел на него взгляд. Это был молодой мужчина, на поясе его были дубинка и тазер, и сил в нем было больше, чем в Маттео, но он не сомневался, что разорвал бы этого парня голыми руками, окажись на воле. Каждая клеточка его тела заполнилась чистой ненавистью.

— Уберите руки от решётки и сядьте на своё место, — жестче повторил охранник. К нему подошёл второй. Маттео нехотя выполнил требование, сел на скамью и мрачно задумался о своём.

То, что они выгораживали Спрингера, было ясно. Он читал в газетах, которые ему любезно приносил Олшейкер: Спрингер — герой; он и погиб как герой, пытаясь спасти пленницу и остановить маньяка. Маттео рассказал Олшейкеру всё, как было, и Миранда это подтвердила. Но, видимо, добавлять этот пункт в материалы дела было невыгодно никому.

После перерыва обвинитель стал допрашивать Миранду немного иначе, и зал оживился. Вы говорили, что над вами регулярно совершалось сексуальное насилие. Согласно медицинским протоколам, вот такие повреждения внешние и внутренние были засвидетельствованы на вашем теле при задержании и первом осмотре. Вызвали в свидетели доктора Хемлок, которая проводила тот осмотр. Она сказала:

— При тех действиях насильственного характера, которые описывает свидетельница, у неё должны были остаться множественные внутренние травмы и разрывы. Однако ничего страшного и критичного при поступлении в моё отделение не было. Это была картина не более чем типичная для... даже не знаю, как сказать мягче...

Лицо Миранды закаменело. Она сжала руки, лежащие на трибуне, в кулаки.

— Я бы сказала, типичная для жесткого секса по обоюдному согласию, без сопротивлений. Я имею в виду, госпожа судья, что при акте насилия и сопротивления жертвы картина повреждений выглядит совсем иначе.

— Он не истязал меня, — перебила Миранда очень тихо. — Он лечил меня. Я говорила об этом. Не знаю, зачем он делал это, но у меня было время оправиться.

Людям это не понравилось. Им было интереснее и увлекательнее, понятнее по мотивам справедливости знать, что перед ними сидит стопроцентная жертва, безо всяких увиливаний. Она что же, не страдала в плену? Маттео заметил, что люди в зале переглядывались и перешёптывались друг с другом. Олшейкер занервничал. Он перебрал пальцами по столу, бросил предупредительный взгляд на обвинителя. Тот игнорировал.

— Я хотел бы вызвать второго свидетеля, — произнес он. — Стивена Дэнверса, отца Джейкоба Дэнверса, погибшего от руки мистера Кастоса. Мистер Кастос, напомню, согласно материалам дела и собственных показаний, обездвижил его, перебил ему позвоночник и после заживо переехал газонокосилкой.

Миранда смертельно побелела. Она проводила Дэнверса долгим взглядом. Он сидел ею незамеченным в задних рядах и теперь, пройдя до трибуны, посмотрел в ответ с пренебрежением и ненавистью, граничащим с упоением собственной властью. Он хорошо знал, какие вопросы сейчас ему зададут и как он на них ответит. Маттео нахмурился. Он не совсем понимал, что происходит: они собираются доказать, что Миранда была с ним соучастницей? Зачем им это нужно, если Олшейкер знает, как дело выглядело в реальности?

Дэнверс был высоким крепким мужчиной с темными волосами, убранными на один бок; гладко выбритым, светлокожим, голубоглазым. Маттео смерил его взглядом. Он ненавидел его и без допросов по другой причине и очень хотел бы поговорить с ним наедине по душам. Дэнверс был явно из породы людей, смелых только при гарантированной защите. А был бы он таким один на один со мной? — подумал Маттео.

Рука на Библии. Не лгать, говорить только правду, ничего не скрывая. Обвинитель спросил:

— Год назад, в прошедшее Рождество вы имели случайную интимную связь с Мирандой Палм. Впоследствии это переросло в постоянные встречи. Это так?

Стивен кивнул. В зале снова стало неспокойно. Судья постучала молотком по досочке, призвав всех к порядку. Миранда сжала плечи: она уже сидела возле Олшейкера, вся пошедшая пятнами по бледной коже.

— Вы это подтверждаете, мистер Дэнверс?

— Да, сэр. Она в тот вечер выпила. Она прежде была девушкой моего сына, Джейка. Поэтому мы оказались вместе на одной вечеринке... — он усмехнулся, покачал головой. — Что там, я тоже немного выпил, и когда она начала на меня вешаться, я... я был не прав, но я не устоял.

Пришлось снова стучать молоточком: тише не стало. Миранда опустила голову ниже.

— В течение какого времени вы встречались с Мирандой Палм?

— Следующие пять месяцев.

Миранда открыла было рот, чтобы возразить, но Олшейкер коснулся её руки. Не стоит, так он, наверное, шепнул ей. Обвинитель продолжал:

— Расскажите подробнее о вашей связи. Кто был инициатором последующего разрыва?

Дэнверс начал говорить. Она была его любовницей; они встречались несколько раз в мотелях за чертой города. Она сама этого хотела, он не неволил её. Со временем она перестала быть осторожной, о связи узнал Джейкоб, и Стивен прервал её, потому что больше так продолжаться не могло. Он во всем признался жене, Кэтрин, и они приняли решение сохранить брак.

— В связи с открывшимися нам обстоятельствами, как вы оцениваете личность мисс Палм? — спросил обвинитель.

— Оцениваю как малодушную, — с презрением ответил Дэнверс. — И не удивлен, что она не покалечена после того, как её истязали. Возможно, истязаний этих и вовсе не было, как знать. Я хочу сказать, случай уже был — со мной. Я не удивлен, что она пошла бы на все, чтобы выжить. Я не удивлен, что она теперь живее всех живых, в то время, как наши дети приняли мученическую смерть от рук этого зверя. Которому она потакала, — он с вызовом взглянул на Маттео. Затем на судью. — Которому она угождала и перед кем выслуживалась.

— Протестую, ваша честь, — выступил Олшейкер, но судья и так остановила Дэнверса.

— Я попрошу вас не высказывать оценочных суждений. Делаю вам замечание, — отреагировала та.

Но Маттео знал, что эта короткая речь была все равно что выстрелом в лоб для Миранды. Он не испытывал к ней жалости. Он не сочувствовал и не раскаивался в том, что содеянное им сломало ей жизнь, а то, что оставило относительно целым, доломает на выходе из зала суда. Но он чувствовал слепую раскалённую ярость к Дэнверсу, севшего на свое место очень довольным — и набрался того, что умел чувствовать лучше всего прочего.

Терпения.

К концу шестого часа заседание подходило к концу. Стороны высказались; согласно государственному порядку, Маттео дали своего адвоката, от которого тот отказался — впрочем, и его не особенно горели желанием защищать. Выступило ещё несколько свидетелей, в том числе мальчишка из Аламогордо: его мать, владелица отеля, была в числе прочих убитых. Маттео слушал его скучая. Он не убивал ни его мамашу, ни других ублюдков из этого отеля — это сделал Спрингер. Он это знал и прямо сказал так Олшейкеру. У Олшейкера не было ни единого шанса ему не поверить: Кастос нигде ни разу не солгал, и эти убийства особенно ничего не изменили бы — жертв на счету Палача было и без того слишком много. Однако мальчишка, который на признательных показаниях утверждал, что не видел убийцу, теперь говорил, что это был Кастос, и он в этом уверен. Понятно; значит, Спрингера совсем убрали из этой цепочки следствия. Маттео это было безразлично. Он со Спрингером поквитался сам, справедливость его не интересовала.

Сторона обвинения высказалась. Дали слово Маттео, как всегда. Два прежних раза он отмалчивался. В этот — медленно встал со своего места, и журналисты, и весь зал, все в нём заметно напряглись, и воцарилась звенящая тишина.

Люди смотрели на изнемождённого, мокрого как мышь, болезненного вида, но ещё крепкого мужчину с темным лицом, с зачёсанными назад влажными волосами, в тюремной чистой форме, с глазами, не похожими на человеческие. Они смотрели на него, как на смертельно опасный механизм, по какой-то причине сейчас не работавший, но способный на очень страшные вещи. Маттео и не взглянул на Миранду, хотя знал: она тоже смотрит на него. Он равнодушно, тихо сказал:

— В материалах дела этого нет. Таких подробностей я не рассказывал. Но я вспомнил того парня, о котором сегодня говорили. — Он нашел глазами Дэнверса и его белое лицо, и бледную жену, блондинку без единой краски в чертах, рядом. — Я бросил его на газон, и он полз по траве, как только мог, пока ждал, когда я перееду его газонокосилкой. Вообще, это делать почти невозможно с перебитой спиной, но он как-то смог. Он громко орал, потому что лезвия...

Заработал молоток. Люди зароптали. Маттео улыбнулся:

— ... рубили начиная его с ног. Они предназначены, чтобы косить траву и мелкий сор, мелкие ветки — а не человеческие кости, поэтому я уверяю, что ему было очень.

Снова три удара: судья приказывала молчать.

— Очень.

Миранда вся сжалась.

— Очень больно.

Ему сделали замечание: судья была в гневе. Маттео на это наплевал: он знал, что он уже и так не жилец, ни в одном из обстоятельств, и со спокойным, расслабленным лицом сел на скамью, сложив руки на коленях и сгорбившись. Он дождался, когда стороны обвинения закончат, и конвой придет в движение, чтобы вывести его. Людей отсекли подальше, но репортёры не желали уходить. Кастоса выводили первым. Он знал, что Дэнверс будет поблизости; так и случилось — он рыскал возле клетки, он хотел посмотреть в лицо человеку, который пытал его сына. Все случилось за мгновение. Маттео сковали руки, его повели между двух охранников. Дэнверс подался к нему; выкрикнул — тебе гореть за это, ублюдок! Тебе за это гореть! А потом Маттео стремительно, в одно мгновение, на него бросился.

Охрана среагировала на две секунды позже нужного. Они рванули к Кастосу, вынули дубинки и шокеры, и его тело осыпали градом ударов. Но он уже сомкнул руку на горле Дэнверса. Секунда, и тот оступился, подался назад и, клокоча, задыхаясь, рухнул на пол. Кастоса оттащили от него, продолжая жестоко бить. Пока из него делали отбивную, он жестоко ухмылялся.

Дэнверс распластался возле чужих ног; жена к нему не могла пробиться; прибежал штатный врач. Миранда стояла неподалёку, прежде чем к ней не подошёл взволнованный Олшейкер.

— Пойдемте отсюда, быстро!

В суете её вывели прочь. Пока волокли за собой, она обернулась и встретилась с Маттео взглядом. Он улыбался, и впервые за долгое время выглядел веселым и почти здоровым, хотя и был теперь весь в собственной крови, с разбитым лицом. Он сделал то, что считал нужным, и плевать хотел на последствия.

Он сломал Дэнверсу шею, и тот умер, немного помучавшись.

***

Четыре месяца спустя Миранда Палм возилась с сыном на ковре в гостиной. Мальчишка рос здоровым и шустрым, без тени каких-либо проблем: крепкий, темноглазый, смуглый ребёнок, на мать мало чем похожий. Такое поразительное сходство с биологическом отцом возвело непреодолимую стену между ним и Брук: она не могла видеть этого ребенка, не могла относиться к нему как-то иначе, кроме что с раздражением и ненавистью. Пока он слюнявил игрушечного жирафа, Миранда изучала экзаменационный лист: она подала заявление в университет Сан-Франциско, на вечернее отделение, и планировала учиться дистанционно. Желания посещать занятия не было, даже если бы экономка взяла на себя заботу о малыше полностью, но вдобавок Миранда серьезно прикипела к нему; она не хотела уходить из дома, однако занятие себе искала.

Еще дважды её приглашали на заседания, но она наняла адвоката, и тот отклонял вызовы вместе с Олшейкером. Миранде вынесли предупреждение о неявке, тем дело и кончилось. Она дала все нужные показания и могла бы считать себя свободной.

Регулярно она получала коробки с письмами и сначала даже читала их, но потом перестала: сжигала, не распечатывая, в камине. Их было так много, что можно было топить ими сутки напролёт. Это было любимое занятие Миранды: смотреть, как конверт вспыхивает и расползается, обнажая листы с чернильными строками чужой ненависти. Она не читала ни газет, ни журналов, и пока в прессе бесновались, делая догадки о том, кем же она была для убийцы, и является ли жертвой на самом деле, вела образ жизни настолько закрытый, что даже соседи не знали, в самом ли деле она живёт в пентхаусе с матерью или нет.

Изредка, полностью закрывая лицо головным убором и очками, в сумерках она выходила на улицы и брела, не зная, куда именно держит путь, по тихим мостовым. Покинуть клетку ей так и не удалось, и ей всегда казалась, что шаг в шаг с ней скользит длинная густая тень Маттео, и если повернуть голову, он никуда не денется и будет рядом. И спустя столько времени, оставшись несвободной, Миранда даже с этим смирилась.

Ее сломали: она это знала. Сломал он, довершили дело другие. Она хотела бы съездить на кладбище, где похоронили её друзей, особенно к Нику хотела бы попасть, но её сразу поймают репортёры, и придётся несладко. Миранда была лишена привилегии обычной жизни. Теперь на ней всегда было несмываемое пятно, кровавый след, и со временем она привыкла к бремени вины, который тяготил её плечи.

Когда лето подходило к концу и жар сошёл с города, когда у ребёнка начали потихоньку резаться первые зубы, и ему уже давно ввели прикорм, когда Миранда получила письмо о зачислении по результатам экзаменов и письма, Олшейкер позвонил ей и сообщил, что восемнадцатого августа Маттео Кастос будет казнён в тюрьме Калипатрия в двенадцать часов дня, и если она хочет, она может присутствовать. А потом добавил, что он изъявил в качестве последнего желания повидаться с ней. Формально, отказать они ему не могут, но она — вполне.

Тихо качая на руках задремавшего сына, Миранда в белую переносную трубку безразлично ответила:

— Я приеду.

Она приехала в Коркоран на машине, которую арендовала сама, а до того прибыла на самолете. Сын остался с Брук и экономкой дома: она не волновалась за него. В любом случае, только им двоим она могла бы довериться, и пожалуй, ещё одному человеку. Остановившись у тюрьмы и оставив на парковке машину, она прошла привычную проверку. Было семнадцатое августа. Встреча с Маттео была назначена накануне казни: привычная процедура, отработанная десятилетиями законодательного аппарата на таких, как он. Миранда была одета в джинсы и простую черную футболку с длинным рукавом. Она сняла ремень с пряжкой и оставила его на проходной, как и серьги, как и часы. Ее ещё раз тщательно досмотрели прежде, чем впустить в блок заключенных, готовящихся к смертной казни.

Возле него её встретил Монд и не сумел сдержать улыбки. Ньюс рядом ответил тем же.

Когда охранник помоложе отошёл, Монд молча взял девушку за руку и пожал в своей лапище.

— Как малыш? — сразу спросил он.

— Полный порядок, — Миранда просияла.

Эти двое за все время допросов стали ей ближе родных. Невозмутимый, но добрый Монд и строгий, справедливый Ньюс. Они никогда не утешали её и ни слова ей не говорили о том, что она пережила, но Миранда знала. Это были хорошие и надежные люди. Теперь она в этом разбиралась.

Монд больше не лез с вопросами. Он отвёл Миранду в блок. Камер здесь было немного, всего шесть, и находилось там только двое заключенных: печального вида немолодой уже мужчина, лежавший на койке с книгой, и Маттео. Миранда проскользила мимо них, заметив, как он встрепенулся и мигом встал с койки, выйдя к решётки из тени. Монд отвёл её в специальную комнату и закрыл дверь. Снаружи загромыхала железная дверь. В комнате, безликой и серой, было только два стула. Монд предупредил:

— Я всегда рядом, а он в оковах. Но ничего не бойся.

— Я и не боюсь.

А что он мог ей сделать? Убить? Она не боялась смерти и равнодушно села, дожидаясь, когда Маттео приведут к ней.

Открылась дверь, охранник завел его и усадил напротив, пристегнув запястье к спинке стула. Монд отошёл Маттео за спину, и Миранде вдруг показалось — почему-то — что они остались одни. Может, это зрение ее подводило, и мир вокруг размывался, а может, она все же волновалась. Маттео был ровно таким, каким она помнила его во время первой встречи в пансионе: страшный, измученный зверь.

Некоторое время они молчали. Так, разглядывали друг друга. Миранда не знала, что говорить — Маттео, кажется, этого не хотел. Он тихо смотрел на девушку, словно впитывая в себя то, какой она была теперь.

— Ну, — сказал он спустя полчаса их молчаливой встречи, — ты получила то, что хотела?

Голос был тихим, хрипловатым, шелестящим. И Миранда подумала: будто она и не сбегала никуда. Будто он всегда был рядом, как в самых страшных её кошмарах. Вроде отвыкнув от него, стараясь забыть, она не могла этого сделать — он каленым железом отпечатался на её коже изнутри, он стал её плотью и кровью, он никуда никогда не денется от нее, а она — от него.

— Не сказала бы.

Он посмотрел на её руки. Одна была покалечена. Он её покалечил. Ни жалости, ни вины Маттео не чувствовал. Он хмыкнул и немного сполз на стуле, устало обмяк, раздвинув колени. Он был болен и приговорен к смертной казни: он мог вести себя, как хотел.

— Как сейчас казнят людей? — вдруг спросила Миранда. — Не электричеством же?

— Нет, — равнодушно ответил он. — Делают смертельный укол. Там специальная инъекция. Что-то типа яда. Собирают людей, желающих посмотреть на казнь, за стеклом. А я буду по ту сторону. Меня привяжут ремнями к койке, похожей на медицинскую. Введут в вену иглу. Дадут последнее слово. А потом в мой организм поступит яд, и я умру.

Он говорил это так буднично, так спокойно, словно это проделают не с ним. Миранда сжалась. Он тут же почувствовал это, хотя даже не касался её и сидел достаточно далеко: сфокусировал взгляд, и в нём вспыхнуло удовольствие.

— Тебе будет больно? — её голос дрогнул.

Маттео сузил глаза. Он помолчал прежде, чем ответить — внезапно мягко:

— Нет, детка. Эту казнь придумали, чтобы просто усыплять нас. Как собак. Без мучений, без боли, ну как вы любите, гуманно.

Повисла тишина. Миранда пристально смотрела на него. Она вспоминала, что он делал, кем он был, но ненависти или страха не чувствовала: только непонятную тоску. Она созналась:

— Я хотела бы, чтобы наши пути никогда не пересекались.

— А я не стал бы ничего менять. — Он помедлил. — Я рад. Завтра ты получишь то, что хотела.

— Я этого не хотела. Я не хочу, чтобы кто-то умер.

Он нахмурился. Он явно не понимал, что она имеет в виду. Миранда покачала головой, и по реснице на щёку скатилась слеза.

— Дело не в тебе. Я больше не могу видеть, как умирают люди.

Она потянулась к нему и, вопросительно взглянув на Монда, получила тихий кивок в ответ. Она опустила руку Маттео на запястье, крепко сжала его. Она его ненавидела, но попрощаться должна была. Прежде всего, ради самой себя.

И когда она снова дотронулась до него, он впервые растерялся. Глаза его блеснули. В них появилось что-то, чего Миранда никогда прежде не видела. Болезненно горячее тело пульсировало, как огромное, налитое кровью сердце; напряглась каждая тяжелая мышца. Маттео медленно опустил голову, и волосы упали ему на лицо.

«Он боится, — вдруг подумала Миранда и содрогнулась. — Ему страшно».

Но отчего, она не знала. Он спрятал глаза, пока влажный блеск в них не погас, и не двинулся, даже когда Монд сказал:

— Еще пять минут.

Миранда приблизилась. Она не знала, поступает ли правильно, но должна была сделать это. Запустив руку в задний карман джинсов, она достала свернутый пополам клочок бумаги и протянула Маттео. Он взял.

Бумага была теплой, плотной; гладкой: Маттео сразу понял, это фотография. Он развернул её и вгляделся, не поднимая головы. То, что там было, осталось только между ним и ней, как эхо, и Миранда заметила — он улыбнулся уголками губ.

— Время вышло.

Монд постучал кулаком в дверь. Вошел конвой. Маттео сложил карточку пополам и сжал её в кулаке. Он посмотрел на Миранду совершенно новым, другим взглядом, будто она сумела чем-то его удивить, и сказал:

— Я догадывался ещё тогда. Ты стояла со спины, и я почему-то подумал об этом.

Она смотрела, как его подняли. Сердце бешено заколотилось в груди. Она знала, что больше они ничего никогда друг другу не скажут, и внезапно у неё закололо под рёбрами.

— Имя хорошее. Удачи вам обоим. Мне не жаль.

Он мазнул по ней коротким взглядом, сжал карточку в кулаке. Его отвернули, вывели, громыхнула дверь. Миранда, вся дрожа, соскользнула со стула на бетонный пол и, кажется, ненадолго выключилась. Монд подлетел к ней и сгрёб на руки, пытаясь дозваться, и когда спустя несколько долгих секунд она пришла в себя, сказал:

— Я выведу тебя наружу, ты только держись.

***

Восемнадцатого августа в тюрьму Калипатрия города Коркоран прибыл капеллан, отец Клайв Морли. Охранники блока для смертников, по его наблюдению, отнеслись к нуждам заключенного мужчины очень деликатно, а к нему самому были даже дружелюбны и спокойны.

Отец Морли очень переживал, что к такому преступнику, как Палач, будет отношение совсем иное, но здесь, в блоке для казнимых, ненависти места не было. Он ответит за все свои грехи, он за них заплатит: сегодня в двенадцать часов всё будет кончено.

Отца Морли, священника шестидесяти двух лет, невысокого, плотного, среднего сложения, с блёклыми глазами под одутловатыми веками, с венчиком поседевших волос, завели в ту же тихую комнатку, где вчера сидела Миранда. Он был тюремным капелланом уже много лет и совмещал эту работу со служением в церкви, но каждый раз, отпуская грехи смертнику, он не чувствовал, что хорошо сделал свою работу. Чем дольше он был на этом месте, чем больше людей пропустил сквозь себя, тем увереннее был в том, что смертная казнь — как мера — только множила страдания и не приносила облегчения никому, в том числе — близким тех, кто был убит преступником, но вовлекала в тьму боли, причиняемой друг другу.

Мужчина напротив него был мексиканцем. Весь тёмный, будто фигурка, вырезанная из дерева, с покрасневшими белками глаз, он равнодушно и безразлично смотрел сквозь отца Морли. Тот завел разговор о том, что с ним можно побеседовать о спасении души. Не сразу, конечно: сперва старался просто мягко обратиться к человеку, которому жить остался всего два часа. Маттео не отреагировал. Тогда уже он предложил исповедаться.

— Я не буду, — сухо сказал Маттео.

Отец Морли удивился. Это был на его памяти первый раз, когда человек отказывал в исповеди на пороге смерти. Даже закоренелые преступники в это время беспокоились о своей душе. Даже атеисты. Даже безжалостные нелюди. Он сказал:

— Это может принести твоей душе облегчение.

— Вчера мне стало легче, — ответил тот и криво усмехнулся. — Исповедь не поможет, падре, не обижайтесь: я не испытываю раскаяния. Я убил их всех и повторил бы это снова.

Отец Морли тяжело вздохнул. Он не хотел настаивать. Неволей ничего не поделать: тогда он решил, что в этот час, отведенный для исповеди, он просто поговорит с Кастосом, облегчит ему душу своим присутствием. Он знал: тот отказался от последнего ужина. Когда его спросили, что он хочет, ответил — ничего не хочу, и лежал у себя на койке, заложив руку за голову и глядя в потолок. Отец Морли предложил:

— Если тебе тяжело, сын мой, если ты в смятении или страшишься того, что будет, ты можешь сказать все мне. Ни одна твоя тайна не покинет эти стены.

— Все мои тайны уже давно известны целому миру. Осталась только одна, и я не хочу ею делиться. Оставьте меня, падре. Здесь нет души, которую надо спасать.

Они молчали весь час, и когда Монд завел Кастоса обратно в камеру и запер, отец Морли печально сказал:

— Надеюсь, все пройдёт хорошо, потому что дело очень резонансное, и он — человек непростой.

— Да тут все ещё проще, — ответил Монд, отойдя от решетки. — Он не человек, вот и всё.

В половину двенадцатого в комнатке за стеклом, откуда можно было наблюдать за казнью, проводимой в таком же точно безликом небольшом помещении, но по другую сторону стекла, в Калипатрию прибыло несколько журналистов с одобренными документами о присутствии на казни, а также родные тех, кого убил Маттео, пожелавшие видеть его смерть, и Миранда. Она была в их числе, как и Олшейкер. Он советовал ей не приходить, но она не послушалась. Препятствовать он не стал. Она имела полное право это увидеть.

Миранда заняла место во втором ряду, на простом сером складном стуле, рядом с незнакомой ей женщиной в твидовом костюме. Миранда была одета в коричневую рубашку и джинсы. Волосы она убрала в хвост. Она тихо мяла руки, дожидаясь казни, и замечала на себе взгляды тех, кто здесь собрался, но вела себя тихо и ни на что не реагировала. Впрочем, никто не провоцировал её. Люди замерли в тревожном, смутном беспокойстве ожидания чужой смерти. Репортёры ждали с азартным предвкушением, и Миранда сразу поняла: в газетах снова появятся большие подробные статьи о том, как умер кровавый Палач. Может, и о ней тоже напишут.

Маттео вели в комнату другим коридором. Делали это двое охранников, Джексон и Монд, а у последней в жизни Кастоса двери их ждал Ньюс. Они осмотрели Маттео ещё раз, но ничего не нашли, кроме какой-то бумажки, которую он сжимал в кулаке.

— Маттео, — спокойно сказал Ньюс. Он хорошо относился ко всем заключенным, и даже к Кастосу, и тот никогда не делал Ньюсу ничего дурного. Между ними был полный нейтралитет. — Туда ничего нельзя проносить. Ты же знаешь, ну. Оставь это мне.

Он, спокойный и по-прежнему волевой, ничуть не напуганный, вдруг взглянул на Ньюса странно помутившимся взглядом. Он не терял лица, когда преклонял колени перед входом в коридор смертников, он не терял самообладания, когда его вывели из камеры до этого и надели наручники, хотя были те, кто в приступе бессмысленной борьбы за свою жизнь мог драться, стенать, рыдать. Маттео ни разу не сдал, однако теперь что-то в нём изменилось.

— Пожалуйста, сэр, — вдруг сказал он, опустив лоб и упрямо глядя на Ньюса. — Пожалуйста, оставьте это мне.

Ньюс переглянулся с коллегами. Те были растеряны. Кастос и пожалуйста? Он сидел в этой тюрьме почти два года и никогда таких вещей не говорил. Он вообще почти всегда молчал. Только теперь Ньюс вдруг понял, что они немного ошиблись, и он был не совсем нечеловеком. Мягко, почти по-отечески, он сказал:

— Ладно. Покажи, что это, и если всё в порядке, можешь проходить.

Кастос кивнул и протянул бумажку Ньюсу. Тот её развернул. Он ничего не ожидал увидеть, потому что не знал, за что может просить Палач — но когда всё же посмотрел, на его лице проступили непонимание, боль, тоска. Он в смятении опустил глаза. Подержал бумажку при себе, притом сразу сложив пополам, и, поджав губы, передал обратно Кастосу, а охране кивнул.

Впервые на памяти всех троих Маттео улыбнулся им. Спрятал обратно в кулаке влажную от пота фотокарточку, которую видели в целом свете только он, Миранда и теперь вот Ньюс, и благодарно, с облегчением сказал:

— Спасибо.

Его ввели в комнату. Он прошёл до койки. За стеклом он видел лица тех, кто пришёл посмотреть на его казнь, и дрогнул, когда заметил в их числе Миранду. Единственным его последним желанием было — чтобы она ушла отсюда, но он, конечно, ничем не выказал этого. Отраженными действиями двое других охранников быстро уложили его на койку, затем стянули кожаными ремнями обе ноги и правую руку. После — сняв наручники — левую. Маттео не двигался. Он хорошо знал, что будет дальше, Ньюс рассказал ему порядок казни ещё вчера. Он говорил, что казнь через укол считается самой гуманной, но он, конечно, многое недоговаривал. Даже в их блоке было две плохих казни, во время которых заключённые испытывали боль. Один из преступников умолял заменить укол на расстрел. Впрочем, вряд ли эта правда как-то помогла бы Маттео: это ничего не изменило бы в любом случае.

Койка располагалась так, что Маттео мог полулежать и немного видеть окно. Это его немного утешило, он и сам не знал, почему, и нашёл взглядом лицо Миранды, неотрывно глядя на неё. Ему оставалось жить четыре минуты.

— Приговорённый к смерти заключённый Маттео Кастос, вам предоставляется право последнего слова, — сказал Монд.

Маттео перевёл на него взгляд и молча покачал головой. В глазах его пряталась злая усмешка. Монд кивнул и подал знак рукой. Тогда к Кастосу подошла молодая медсестра. Рукав у тюремной робы был коротким: ей не потребовалось задирать его. Она взяла ватку, в воздухе запахло спиртом. Она протёрла Маттео руку, нашла вену, ввела в неё шприц и закрепила пластырем. Маттео с пристальным вниманием наблюдал за выражением её лица. Она, эта девушка, убивала таких, как он, и это было таким же грехом, как его грех. И это страшно забавляло его.

Она проделала то же самое с веной на другой руке и отошла от Кастоса. Монд сказал:

— Сейчас вам последовательно введут три препарата. Мидазолам — успокоительное, получив его, вы лишитесь сознания спустя десять секунд. Затем вам будут последовательно введены векурония бромид и хлорид калия в утверждённых дозах.

Люди по ту сторону стекла притихли. Для Маттео эти названия были не пустым звуком. Он знал: это очень болезненные препараты, и если его не усыпят, он будет страдать. Бромид векурония применяют в хирургии для расслабления мышц, чтобы те, сокращаясь, не мешали в ходе операции. Он знал: если он был бы в сознании, то чувствовал бы, как части его тела отнимаются одна за другой, и когда дело дойдёт до груди, он будет задыхаться. Бромид его парализует, после чего в его тело поступит хлорид калия. Его сердце продолжит биться, и без анестезии хлорид калия ощущается как огонь, опаляющий вены. Он вызывает сильные судороги. Достигнув сердца, он собьёт пульс, и сердцебиение остановится. На то, чтобы умереть, Маттео даётся десять минут. А если что-то пойдёт не так, персонал скроет его с глаз, задвинет шторки на стекло и приступит к первому протокольному шагу до тех пор, пока Маттео не умрёт.

Монд выдержал паузу и спокойно, без ненужной патетики, но так, как положено, уважительно и безэмоционально, продолжил:

— Маттео Кастос. Вы приговариваетесь к смертной казни через смертельную инъекцию посредством трёх вводимых препаратов согласно закону штата Калифорния восемнадцатого августа две тысячи второго года в двенадцать часов ноль-ноль минут в тюрьме Калипатрия, Коркоран. Да примет Господь вашу душу.

Он медленно кивнул, и тюремные сотрудники, никому не видимые, скрытые от чужих глаз, нажали на кнопку.

Первые два вещества медленно заскользили по трубке в его кровь. Маттео перевёл встревоженный взгляд с капельницы на стекло и поискал лицо Миранды. У него расплывалось зрение и он нашёл её не сразу, но когда уловил, успокоился. Тогда же он ощутил слабость, охватившую всё тело: она была похожа на истому. Маттео устало вздохнул, сделал новый вздох уже открытым ртом и прикрыл глаза. Прошло одиннадцать секунд прежде, чем он отключился. Из другой трубки в другую руку поступила, медленнее, новая жидкость.

Миранда похолодела. Вся ледяная, неподвижная, она смотрела стеклянными от слёз глазами на то, что происходило за стеклом. Она ненавидела человека, прикованного к койке, но сдержать себя не могла. То, что было там, почему-то заставило оцепенеть всех и каждого в комнатке, и те, кто наблюдал за казнью, чувствовали себя странно. Странно и жутко одновременно. Сглотнув, Миранда видела, как закатились его глаза и он, казалось бы, словно уснул. Голова покачнулась. Тело обмякло в ремнях. В гнетущей тишине, когда стихло любое дыхание, потекли минуты.

Их прошло ровно три, когда Маттео вдруг проснулся. Ньюс, наблюдая за казнью от двери, тихо сказал: чёрт, но сделать тут что-либо было невозможно. Сразу стало ясно, эта казнь гладко не пройдёт. Только открыв глаза, Маттео громко застонал и задышал так тяжело, точно ему сломали грудную клетку. Он откинул голову назад, чувствуя, как отнялось тело, и беспомощно хватал губами воздух. Казалось, все кости переломили в нём, и теперь он задыхался. Даже парализованное препаратом, его тело вдруг напряглось, и он упёрся в кожаные ремни, с рыком втянув воздух в лёгкие, которые тут же вытолкнули его. Страшно побагровев, Маттео смолк на коротких несколько мгновений.

А потом он рванулся вперёд. Третий препарат был не жидким огнём: он был пламенем, охватившим его заживо. Маттео горел, весь горел — сосуды в глазах полопались, он не мог кричать из-за спазма в горле, и только надрывно, рвано, невыносимо громко стонал и метался в ремнях, будто нечто ломало его изнутри. Люди начали вставать со своих мест. Репортёры подошли ближе к стеклу, заслонили вид. Кто-то захотел уйти. Соседке Миранды стало плохо, к ней бросились на помощь. В сутолоке Миранда скользнула к окну, пробилась в угол, взглянула. Издавая всё те же страшные стоны, Маттео теперь смертельно побледнел. Его бросало в агонизирующей дрожи, и казалось, в какой-то момент ремни на нём просто лопнут, так он упёрся в них всем телом, пытаясь вырваться. Чертыхнувшись, Монд и Джексон подлетели, удерживая его за плечи, но он метнулся с такой силой, что Джексон поскользнулся и едва не упал.

Миранда не чувствовала своего тела, будто укол ввели по ошибке не ему, а ей. Дрожа от страха, она стукнула кулаком в стекло: в таком шуме её просто не заметили. Она стукнула ещё раз и громко крикнула его имя.

Что-то долетело до его слуха. Изнемогая, разрываемый жидким огнём в своих венах, неспособный сделать вдох Маттео — и неспособный умереть тоже — он почти невидящим взором скользнул по стеклу и, кажется, заметил её. На короткое мгновение он усилием воли заставил себя застыть, рыкнул, метнулся вбок. Потерявшись в своих страданиях, он захотел к ней. В его помутившемся разуме это было стекло машины той ночью, когда она сбежала и закричала, чтобы он ей помог. А потом его отбросило к спинке койки, и всё началось с начала.

Прошло одиннадцать минут, Маттео не умирал. Торопливо, Ньюс и Монд закрыли шторы. Монд с тяжестью на сердце видел по ту сторону стекла лицо Миранды. Можно было закрыть вид на страдания убийцы, который теперь умирал отнюдь не легко, но нельзя было заглушить его стоны и крики. Людей стали выводить из комнаты: все были в ужасе. Каждый ненавидел себя, и каждый ненавидел Кастоса больше прежнего, будто он заставил их сделать это с ним — и теперь они были так же испачканы в крови, как он. Никто из них не наслаждался его страданиями, как рисовал себе это. Репортёры отказались уходить. Миранда затесалась между ними. Пока с ними воевала охрана, она слушала, как он стонет, почти оцепенев, и считала минуты занемевшими губами. Там, за шторкой, ему ввели инъекцию ещё раз, и он загорелся снова.

— Лучше бы мы делали это одной пулей, — едва слышно сказал Монд Ньюсу, и тот заломил брови.

Всех удалось выгнать, и казнь продолжилась без лишних ушей и глаз. Миранда молча стояла у своей машины снаружи, на парковке, не в силах даже пошевелиться. А когда наступил вечер, и она поняла, что проторчала под палящим солнцем, не помня себя, весь день, к ней вышел Монд, и она, всхлипнув, молча бросилась ему на грудь и разрыдалась. Монд не стал ей говорить, что Кастос умирал сорок минут.

***

Через две недели после казни Миранда увидела в книжном магазине, мимо которого ходила на прогулках, том, сразу привлекший её внимание. Он был выставлен на витрине с большим постером, на котором она узнала свою мать и себя. От названия её прошибло в пот: «Выжившая. История матери, чья дочь выжила в плену у самого опасного маньяка в истории».

Не помня себя, почти мёртвая, Миранда вошла в магазин, не слыша колокольчика над головой, не замечая приветливой улыбки консультанта. Она молча взяла со стенда книгу с лицом Брук Лоусон в чёрно-белых цветах и, открыв первую страницу, прочла:

«Посвящается Миранде, моей дорогой дочери, покалеченному, хрупкому созданию, поддавшемуся чарам чудовища».

Ей стало плохо. Она как-то нашла в себе силы, чтобы оплатить книгу, и вообще не замечала, что в магазине её узнали. Она вывалилась оттуда в вечерних сумерках. Мир погас, звуки стихли. Она села на скамейку под вязом в сквере неподалёку, открыла книжку, сломала корешок с громким хрустом — и начала запоем читать.

Всё, что было написано там, Брук взяла из отчётов ФБР, иначе как объяснить такую осведомлённость? Как и всегда, она провела скрупулёзный анализ серийного убийцы в самых разных его проявлениях, от убийств до похищения. Она писала в духе художественной документалистами, что позволяло эмоционально погружаться в текст. И Миранда признавала, люди сметут эту книгу, потому что она написана невероятно увлекательно.

Она не имела ничего общего с тем, что было на самом деле.

Факты, выхваченные из эмоционального контекста, были перевёрнуты так, что Миранда почти даже не запоминала их. Здесь она представала в образе жертвы, ослеплённой виктимной привязанностью к своему истязателю. Здесь она была той, кого мучили и похитили, и кто ради выживания научился привязанности к своему жестокому пленителю. Этим объяснялись многие вещи, от отсутствия полового, интимного калечения до того, почему Миранда спасла Маттео, привезла его в больницу со смертельным ранением и придумала обвинения в сторону Спрингера. Она, конечно, не виновата: рассудок её пошатнулся. Она сама не ведала, что творила ради своего выжигания. Всё было подвязано так убедительно, что Миранда подумала — да кто знает, может, так оно и было.

Но так не было. У неё дрожали руки. Она не знала, почему мать ничего не сказала ей про книгу, но в предисловии прочла, что идея пришла, когда Миранду считали мёртвой. Сбор информации начался уже в то время. Отложив книгу, Миранда без движения просидела час-другой на скамейке, а потом побрела домой.

Матери не было: она допоздна засиделась в офисе, а может, праздновала выпуск книги с коллегами. Что она скажет ей, когда вернётся домой? Миранда не хотела знать. Она молча и быстро собрала два чемодана. Сын уже спал в кроватке. Миранда отпустила экономку. Затем вызвала такси. Она взяла наличными около семи тысяч и из своей личной заначки — ещё три. Она полагала, мать с блеском продаст весь тираж. Миранда не чувствовала себя должной: эта книга будет кормить Брук Лоусон ещё очень долгое время.

Она оставила том на кухонном столе, а когда приехало такси и ей позвонили по домашнему телефону из холла, надела специальный детский рюкзачок, похожий на слинг, посадила в него спящего сына и в руку взяла по чемодану. Она заперла дверь ключом, ключ положила под коврик. Затем спустилась на лифте вниз. Таксист помог ей уложить вещи в багажник, она укачала проснувшегося ребёнка и поехала в аэропорт.

Брук разминулась с ней на пятнадцать минут и с тех пор ни внука, ни дочь никогда не видела.

***

— Майкл!

Он убежал слишком далеко, потерял резинку, и волосы рассыпались по плечам. На песчаной полосе прибоя оставались вдавленные следы его маленьких ног. Догонять его было бесполезно, он был шустрый, озорной, бесстрашный. Он мигом нашёл тут каких-то ребятишек и бросился с ними играть. В свои шесть лет он был просто дьяволёнок, от его проделок стонали все соседи, но его любили — он был добрый малый.

— Майкл!

— Он тебя не слышит, — заметил Монд.

Они крепко дружили с тех пор, и он не остался в стороне, когда она попросила его присмотреть за Мико. Монд сразу согласился: он, тем более, давно не бывал на побережье и не задавал лишних вопросов. Миранда была благодарна за это: он понимал всё даже без слов.

— Ты главное смотри, чтоб он не утонул и не мучал медуз каких-нибудь.

— Да он скорее меня замучает, чем медузу! — улыбнулся Монд. Они с пониманием переглянулись. Этот ребёнок страшно любил животных, поэтому Миранда не стала сопротивляться и завела ему собаку породы колли, чтобы рядом всегда была друг. — Ты сама будь осторожнее, хорошо?

Она кивнула, завозилась с сумочкой и ключами от машины. Монд печально посмотрел на неё, погладил по макушке:

— Ты уж возвращайся к нам поскорее.

Она поднялась по пляжу, с высоты посмотрела на сына: Монд всё же потрусил за ним, а тот играл во фрисби со своей колли по кличке Леди. Что поделать, она была вылитой Леди, вся пёстрая, с голубыми яркими глазами, с не по-собачьи изысканными манерами. Миранда, поправив сумку на плече, прошла в рощицу до джипа и отправилась в путь. Ехать здесь было — полчаса, но места были знакомые. Зеленая полоса деревьев не скрывала вид на побережье. Океан бликовал в дневном солнце. Джип скользил словно тень по дороге. Наконец, Миранда въехала в Тихоокеанскую Рощу и мгновенно узнала этот городок, ничуть не изменившийся за прошедшие шесть с лишним лет.

Она помнила адрес наизусть, Узнала его заранее и теперь вот, когда владелец дома умер, а новые хозяева выставили его вещи на гаражную распродажу, поняла, что пришло время. Старый, но красивый дом был неухожен; подъездная дорожка к нему не расчищена, однако за него явно взялись со знанием дела. У гаража стояли банки с краской, на траву выкатили газонокосилку, двое мужчин что-то сколачивали из досок неподалёку. У обочины стояло несколько больших коробок, кресло-качалка, комод и старый столик с зеркалом. Миранда припаркована автомобиль на другой стороне улицы, вышла, поправила майку на бретельках. В ней, слаксах и сандалиях она выглядела ещё очень молодо: не сказать, что уже мама и ассистент юриста при солидной фирме в Мемфисе. Она перебежала через дорогу, посмотрев, нет ли на ней машин, и неторопливо подошла к деревянному ограждению. На коробках, поставленных на старые стулья, были надписи: пять долларов, десять долларов, двадцатка. Она равнодушно посмотрела на содержимое.

Посуда, старые чашки, книги, статуэтки, ракушки. Какие-то чужие вещи, вроде зажигалок и шляп, и бинокль, повешенный на спинку стула, и горсть старых монет россыпью в банке. Миранда с волнением сглотнула запекшуюся слюну в горле. Эти вещи принадлежали отцу Маттео. А может, и ему самому.

— Доброго дня! — поздоровалась с ней девушка лет тридцати и махнула рукой с крыльца. — Вам чем-нибудь помочь?

— Не стоит! — Миранда миролюбиво помахала в ответ. — Возьму пару вещей у вас на распродаже?

— Конечно! Зовите меня, когда выберете: я отнесу своим лимонад, — и она действительно вытащила из дома поднос со стаканами и кувшином.

Миранда задумчиво проводила её взглядом. Возле мужчин вились мальчик и девочка. В этом доме теперь живут дети... Она опустила взгляд в коробки и нехотя начала копаться в них. Ничего интересного не попадалось, но в коробке «всё по доллару» она нашла старую деревянную рамку, обклеенную ракушками, а в ней — фотокарточку. С рассохшейся поблёкшей бумаги на неё посмотрели знакомые чёрные глаза. Маттео был на том снимке, и мир потерял краски и звуки, когда она посмотрела на него, снова оказавшись в том времени, когда её страшно, очень страшно сломали.

Он стоял на пляже, на фоне волн, в одних свободных брюках, и с улыбкой держал сёрф. Волосы, намокшие и просоленные, были зачёсаны назад, но это не помогало их держать в порядке. С Майком то же самое, на голове — вечный бедлам. Они стлались у Маттео по плечам. Сколько ему здесь лет? Ну, двадцать пять, не больше. Он был ещё здоров и физически крепок, и почему-то на себя совсем не похож.

Миранда будто не помня, что делает, взяла рамку, а потом достала, почти не глядя, керамическую чашку из коробки за пять баксов и отнесла это новой хозяйке. Она протянула деньги. Девушка хмыкнула:

— А я думала это тоже выкинуть. Вчера сожгли все-все фотокарточки, у старика их было много, но тут рамка красивая — подумала, вдруг кому понравится?

Дорога до побережья заняла минут десять от силы: отсюда по склону, Миранда знала, бежать было столько же. Она уже проделывала это однажды ночью, продираясь сквозь шипастые кусты. Остановив машину на склоне, с обочины дороги, она вышла, потянулась и спустилась вниз, на пляж.

Ветер и песок уже давно смешали с пейзажем останки сгоревшего дома, но что-то было ещё там: доски, заметённые дюной, утоптанная каменная лесенка. Миранда прошлась мимо, разметала песок, посмотрела на дом. Помолчав, постояла немного там, вспоминая, как впервые её привели туда, а потом вынесли оттуда из огня. Она закрыла глаза. Лицу и рукам снова стало жарко, будто её охватило пламя и обжигающий воздух. А когда открыла, снова был шум прибоя — и тишина.

Миранда с тоской посмотрела на дюны. Затем — на океан. Монд попросил её управиться побыстрее, но она, соглашаясь, знала, что солжёт. Она устало прошла до воды, села на песок и обняла себя за колени, притянув их к груди. Ветер трепал её волосы. Она вспомнила, что на следующей неделе ей надо дать правки по книге. Она решила дать людям свою версию случившегося и заработать на ней, если на то пошло: не ради них, не ради себя, а просто так, чтобы это не умерло вместе с ней, когда придёт её время. Задумчиво вздохнув, она положила подбородок на колено, наблюдая, как океан, вечный и покойный, колышет солнце, опускающееся к его кромке, как в объятиях. Она думала, когда придёт сюда снова, какая-то часть её боли погаснет вместе с закатом, но этого не случилось. Глядя в тёмные волны, набегавшие на берег, Миранда думала о названии, и поняла, каким оно будет, когда солнце поблёкло, а мир погрузился во тьму.

Ей показалось, что за спиной в несуществующем сгоревшем доме зажёгся свет, и он вышел на крыльцо, где возле лампы вились ночные мотыльки. Название было только одним. Океан шелестел, из глубины поднялся гулкий холодный вздох, пошедший по поверхности рябью.

Миранда повторяла про себя два слова, шепча одними губами. Мёртвая голова. Мёртвая голова. Мёртвая голова.

Конец