Мёртвая голова

Простыни казались прохладными и шелковистыми; Миранда усомнилась, вдруг это вовсе не они? Вдруг шелк под пальцами — это холодный утренний песок, а покой ей только мнится? Стояла тишина, ни человека кругом, никакого другого звука, только её дыхание, а потом — прибой. Прибой густо шумел за плотными занавесями, и чье-то дыхание, новое, не своё, она услышала тоже, тихое и едва уловимое. Она устало обмякла в постели. Видение сменилось. Берег исчез, покой тоже.

Она всё ещё бежала там, под ледяным ливнем, в бурю, в ту ночь, когда Маттео так жестоко расправился с теми несчастными молодожёнами, которых заманил к себе в дом. Она кляла его, потом снова и снова звала его на помощь в той машине, когда едва не стало живым мясом для ублюдков с автозаправки, и имя на губах ещё не отзвучало.

Она прошептала его опять и ощутила прикосновение к щеке. Он дотронулся до её израненной кожи тыльной стороной ладони. Склонился ниже. Миранда ощутила жар его тела, содрогнулась от ужаса, из-за которого не могла дышать — и все кругом смолкло, напиталось давящей тишиной. Вот она позвала его, и он пришёл.

«Не нужно было делать этого. Лучше бы я умерла тогда».

Тень, упавшая от него, затмила солнечный сумрак под веками, и ей стало тревожно. Сам мир, покойный и теплый, стал жарким, полным пугающей тьмы. Поёжившись под покрывалом, она попыталась извернуться, чтобы он не прикасался к ней больше, никогда не трогал, и услышала сиплый вздох, поколебавший пряди у висков. Миранда сделала нервный рваный вдох, ещё один — когда большая смуглая рука легла ей на живот, а потом сгребла покрывало. Она вздохнула снова, почти расплакавшись; ладонь потянула ткань на себя, вторая рука обхватила Миранду за талию, проволокла ниже по постели, и послышалось потяжелевшее, жаркое дыхание. Тело обожгло агонизирующей болью, девушка засучила ногами, вскрикнула, и...

— Маттео!

Его имя погасло в тишине. Она растерянно села в постели и повернулась кругом. Нет, она там же, где и была, в безопасности: в штате Калифорния, в Сан-Франциско, в госпитале Джона Мьюра в Уолнат-Крик, далеко, слишком далеко от Аламогордо, и уж тем более от того места, где остался Маттео Кастос. И хотя она знала, что он был там, а она здесь, и их разлучили

она сбежала, ей наконец удалось сбежать

но не чувствовала себя спокойной.

Быть спокойной и ощущать себя ею — разные вещи, разве не так?

Всё, чему Миранда научилась за несколько месяцев жизни возле Маттео — не доверять никому, даже самой себе. Первые дни, оставшись одна, она не помнила. Она с трудом могла бы сказать, сбежала от него взаправду или ей это приснилось, ведь такие сны уже случались — но они никогда не длились так долго, и Миранде пришлось смиряться с тем, что это происходит на самом деле.

Вот и теперь она проснулась наконец. Подышав, справившись с привычно накатившей тошнотой (поначалу ей нужен был горшок или утка, а то выворачивало куда придётся), она легла на спину, тревожно раздувая ноздри. Доктор Тревероу в таких случаях советовал дыхательную гимнастику. Миранда послушно выполняла то, что он говорил. В конце концов, хуже от этого не было, да и пока она жила у Маттео, научилась выполнять чужие приказы... научилась этому на отлично.

Порой ей казалось, абсолютная покорность даже расстраивала некоторых докторов и медсестёр.

Но не всех. Брижит, которая ставит ей капельницы абсолютно безболезненно, беспокоится, кажется, искренно. Мистер Тревероу тоже. И ещё та молоденькая медсестра, Трейси, наверное — Миранда не запомнила её имени, но вроде бы таким оно было на бейджике. К Миранде был вхож ограниченный круг медицинского персонала. Двое лечащих докторов, две медсестры, две санитарки — посменно, и при необходимости ещё старшая медсестра, которая Миранде не слишком нравилась потому, что взгляд её был холодным и пустым, и смотрела она со странной смесью жалости и отвращения. Все дни в Уолнат-Крик Миранда спала. Сначала ей назначали капельницы, от которых клонило в сон. Затем давали успокоительные. Ее душевное состояние, видимо, не устраивало докторов, поэтому они пригласили к ней штатного психотерапевта, но разговор не клеился пока совсем никак — Миранда не хотела помнить то, что её заставляли вспоминать. Она жила только парой часов от одного посещения детектива до другого, и то были часы беспробудных грёз, в которых она бродила по воде вдоль побережья, а в ушах был шум прибоя — и больше ничего.

Мама приехала в первый же день, как Миранду транспортировали туда. Ее личность устанавливали порядка суток, чтобы ничего не напутать, не совершить никакой ошибки, и когда Брук Лоусон припарковалась возле госпиталя, по собравшимся вокруг выхода репортёрам поняла, что её девочка действительно жива. Никто ничего не говорил ей, детективы молчали, ублюдки, и строго, холодно твердили по телефону одно и то же: мы сообщим всё на месте. Характер у Брук был железный, как и воля, и она, бросив мужа в их квартире (он как-то скис, смирился со смертью дочери, успокоился, став жалкой тенью себя, а теперь совсем оторопел, не понимая, что ему делать), поехала в пригород. Через два часа она была на месте и с боем пробилась сквозь заслон из журналистов. Ей пришлось сердито толкаться локтями. Надо было бы — подралась бы, но её перехватил коп у самого входа, который быстро втолкнул её внутрь и закрыл стеклянную дверь. Брук выдохнула:

— Вот это ничего себе. И долго они тут стоят?

Коп был из молодых, зеленых, малоопытных. Он тяжко вздохнул, поправив фуражку на голове, и сказал:

— Больше суток. Вы шутите, что ли, такая сенсация: выжившая жертва серийного убийцы. Да они сами за такое глотки перегрызть друг другу готовы.

Брук усмехнулась. В общем и целом, их настрой она более чем понимала.

***

Первая встреча с мамой была странной. Миранда не совсем поняла, что именно произошло, но мама почти не плакала, и это только радовало. Миранда не могла бы припомнить обстоятельств, при которых мама проронила хоть одну слезинку. Если бы это случилось, значит, всё очень плохо, а так есть хотя бы какая-то надежда.

Седация действовала хорошо, Миранда была словно одурманена. Она улыбнулась матери, заметив ту в дверном проёме, в темнеющей арке коридора. Позади неё стояло двое полицейских. Почему-то Миранде стало смешно: от кого теперь они ее защищают? Если Маттео передумает умирать и придет за ней, эти ребята ничем ей не помогут.

Мама молча прошла к её койке и опустилась на стул, заботливо подвинутый медсестрой, той, что хорошо относилась к Миранде. Не сказать, чтобы после этого дня персонал питал к миссис Лоусон теплые чувства. Она была той ещё требовательной стервой, и им пришлось прочувствовать это на собственной шкуре. Тем не менее, встреча матери с дочерью, словно воскресшей с того света — зрелище сильное, пробивающее на эмоции. Правда, ее немногочисленные свидетели ожидали какого-то накала страстей, слома душ, видимой внутренней боли, которая вырвется с криком, плачем, рыданиями...

Ничего не было. Одна только тишина.

Брук села у постели дочери и опустила ладонь на её руку. Рука у Миранды была перевязана, хотя, честно говоря, спустя столько времени отрубленный палец совершенно зажил и почти не беспокоил. Миранда даже забыла о том, что искалечена: ей было не до того, и она настолько привыкла к собственному увечью, что не считала его уродливым и вообще заслуживающим внимания. Но другие люди делали на этом акцент. Детективы — и те интересовались ее раной. Она понимала, почему: к материалам дела отрубленный палец прилагался в качестве улики, а потому они тщательно изучили рану и даже пригласили собственного доктора, который осмотрел и зафиксировал некоторые показатели, измерив длину оставшейся фаланги и длину шрама, стянувшего аккуратную культю. Теперь же руку ей перевязали. Миранда не могла понять, к чему, но не сопротивлялась. Сил сопротивляться не было, так она думала.

Они с матерью долго сидели вдвоем, не обращая внимания ни на медсестру, ни на дежурных копов. По глазам Брук можно было прочесть всю ту вереницу боли, что она испытала в дни, когда считала дочь погибшей. По глазам Миранды неясно было абсолютно ничего. Она бесстрастно глядела в лицо матери, будто заново вспоминая родные черты, а потом крепко уснула, устав от созерцания.

Лечащий врач со вздохом признался Брук:

— Физически она в куда большем порядке, чем ментально, но вы всё понимаете и так. Это очевидно. Побывав в такой передряге...

— Она здорова? — Брук осторожно отвела от лица спящей дочери упавшую из узла прядь. — Он не нанес ей больше никаких иных увечий? Внутренних повреждений?

— Согласно нашим осмотрам, она здорова, не считая легких кровоподтеков и синяков. В целом, никаких видимых травм...

— Видимых?

— Мы доктора, миссис Лоусон, а не живой ходячий рентген, — голос его стал суше. — Если я считаю, что жизни вашей дочери ничто не угрожает, значит, это действительно так. Но для более точных выводов нам потребуется время. Кроме того, к делу подключится полиция и ФБР.

Брук вскинула брови. Доктор пробормотал:

— Она помогла задержать того маньяка, который удерживал её в плену. Господи Боже, с утра все телеканалы только об этом и трубят. Включите в гостинице новости.

— Я не поселюсь в гостинице, — вдруг громко перебила его Брук и поднялась, со щелчком захлопнув сумочку, из которой достала салфетку и промокнула влагу под глазами. — И уж тем более не собираюсь торчать возле телевизора, когда моей дочери нужна помощь. Я хочу жить с ней в одной палате.

— Исключено, — мигом сказал доктор Тревероу. — Во-первых, палата одноместная, охраняемая полицией. Во-вторых, при всём уважении и сочувствии вам, но лишний человек мне здесь не нужен.

«Со своим лишним же мнением касаемо того, как и кого я лечу» — завершил он про себя, понимая, какая эта Лоусон непростая штучка. Она обязательно будет везде совать свой наглый любопытный нос. Чего доброго, станет командовать! Тревероу этого не выносил. Он в больнице среди собственных пациентов был что Господь Бог, и паству свою не собирался никому уступать.

— Тогда в соседней палате, — невозмутимо настаивала Брук. — Я поселюсь там. Где-нибудь поближе к дочери. Но я не могу жить в отеле в то время, как она лежит здесь.

— Миссис Лоусон. При всем уважении и сочувствии к вашей ситуации, Миранде требуется сейчас врачебный надсмотр и покой, а вы можете навещать её в положенное время, не нарушая установленных клиникой и полицией протоколов.

И прежде, чем она могла бы возразить, добавил: это всё.

Что ж, Брук было нечего делать. Навестив дочь, она вынуждена была оставить её в больнице одну — с большой неохотой, но тем не менее понимая, что за то время, пока она числилась мёртвой, она переживала гораздо более страшные вещи. Здесь, под защитой следствия, ей теперь ничего больше не грозило.

Ведь так?

***

Кевин Олшейкер и Эдвард Кесслер были специальными агентами ФБР, которым передали громкое дело о Калифорнийском Палаче, пойманном в Аламогордо. То, что это был именно он, сомнений не оставалось: выжившая и крайне ценная свидетельница, единственная оставшаяся в живых Миранда Палм, уже дала показания детективам, подтверждая личность Маттео Кастоса, который на её глазах неоднократно совершал по степени своей жестокости невообразимые убийства. В тот день, когда требовалось навестить Кастоса в тюремной больнице Таоса, куда его транспортировали как особо опасного преступника, Олшейкер думал, каким образом следует этого ублюдка разговорить. Разговаривать приходилось каждого, кто попадал в их отдел, и таких людей между собой звали мотыльками.

Олшейкеру было тридцать четыре года, Кесслеру сорок три. Через них прошло не одно громкое дело, и они раскусывали одного маньяка за другим, но Палача не могли поймать уже много лет, притом не только они, но и профайлеры куда более матерые. Вопреки тому, что серийных убийц логично считают нарциссами, жаждущими, чтобы их нашли и наказали, и этой громкой личной минуты славы жаждущими тоже, Кастос скрывался очень тщательно и улик не оставлял. Он не хотел, чтобы его поймали, и действовал очень осмотрительно. Он не игрался с полицией, как Зодиак, оставляя насмешливые загадки, письма и ребусы; он не рисковал понапрасну. Его убийства отличались крайней кровожадностью. Они почти всегда были массовыми. Он никогда и никого не оставлял в живых. Что случилось теперь?

Загадка была в том, что с Мирандой Палм он поступил нетипичным для себя образом. С жертвами своими никаких отношений он не имел. Он не насиловал женщин и никого никогда, до Палм, не похищал. Он не проявлял ни одного насильственного действия именно сексуального характера. Все его убийства отличались бесчеловечной жестокостью, но по сути, он видел в людях не более чем мешки для потрошения, разве что расправлялся с ними очень разнообразно. Олшейкер молча ехал в «Бьюике» своего напарника, глядя в окно на улицы, пролетающие мимо. Чем ближе была окраина города и тюрьма, тем тяжелее становилось на сердце. Так было всегда, если Олшейкер не мог понять, как ему действовать. Каждый серийный убийца был новой загадкой, каждый казался новой неодолимой вершиной, но они с Кесслером преодолевали все, одну за другой, и вот теперь — пойман неуловимый Калифорнийский Палач. Да ещё так громко.

Дело осложнялось как раз тем, каким образом его нашли. В поимке ФБР участвовало только косвенно. Никаких особенных навыков они не проявили, заслуги их в том, что Палач попался, не было. Ситуация выглядела странно: в больницу города Аламогордо его привезла на машине, кое-как перевязанного, девушка, которую он похитил и удерживал в плену силой. Странным было во всём этом множество вещей. Почему Кастос изначально её пощадил? Зачем украл? Для чего имитировал смерть? Где они скрывались и кого он убил за это время? Что он планировал сделать с нею дальше? И самое главное, как ей удалось сбежать и почему она привезла его в больницу, чтобы спасти.

Агентам Уолшу и Денверу, которые работали с семьей Палм-Лоусон, Миранда не без труда, но пояснила что могла. Она без колебаний признала в серийном убийце Маттео Кастоса и прояснила, что он болен ГЭП, потому и выкрал её — рядом с ней он чувствовал облегчение, симптомы ГЭП отступали. Это тоже многое осложняло. Кто знает, как классифицируют его преступления исходя из болезни, считавшейся смертельно опасной и налагавшей отпечаток на разум и поступки людей? Правда, Олшейкер не думал, что дело было в ГЭП. Просто этот Кастос — настоящий психопат, и на его счету столько предварительных убийств, что папки со страшным личным делом просто пухли от бумаг. Кесслер полагал, что Кастос обладал некоей миссионерской задачей, которая двигала им и вынуждала убивать; но Олшейкер с ним был не согласен. Не было никаких улик, сопутствующих этой теории, вроде каких-то предметов, которые убийца подкладывал бы на место преступления, или вроде символов и знаков, или повторяющихся по принципу своему жертв (только проститутки, только женщины в откровенной одежде, только мелкие преступники или нечто вроде того) — Кастос убивал всех и без разбору. Основным, что объединяло тех, кого он убил, хотя бы кое-как, была сложность проделанных преступлений. Он убивал помногу, одновременно, ужасающе и продуманно. И он совершенно никого не боялся.

Потому Олшейкер, сделав выводы, изучив необъятную папку с его преступлениями — теми, которые хотели ему вменить — полагал, что Кастос был убийцей из породы гедонистов, тех, кто получает искреннее чувственное наслаждение от смертей, от их изощренности или массовости, и более того, скорее всего, он либо не имел привычки следить за ходом расследования собственного дела, что было редкостью — каждый убийца поневоле хочет быть пойманным — либо прятал свои находки по тайникам. Однако узнать все это предстояло вот сейчас, потому что до этого никто и никогда из спецагентов не говорил с Палачом, который только вчера вечером пришел в себя из глубокой отключки.

Последней загадкой, которую Миранда Палм прояснить по странности не могла — это было слишком похожим на ложь — являлось то, как Кастос получил страшную рану. В него словно выстрелили в упор из крупнокалиберного полицейского пистолета, притом таким образом, что стрелял будто бы он сам. Но что это за ерунда? Для чего он это сделал? Палм пояснила, что из отеля, где они проживали (и где он вырезал двух свидетелей, включая владелицу отеля), бежать ей помог некто Кори Спрингер, который представился детективом полиции. Позже Спрингер, заявив, что в поиске Миранды ему помогла ее мать, Брук Лоусон, усадил девушку в свой автомобиль и двинулся на городскую окраину в сторону старых складов. В одном таком складе он связал ее, предварительно вырубив, а когда она пришла в себя обездвиженной, рассказал историю о том, как в давние времена, в молодости еще, потерял родного брата-близнеца и с тех пор словно каратель вершил самосуд над серийными убийцами, значительно превышая свои полномочия. В нем, по словам Палм, словно бы жило два человека, и он определенно был психически нестабилен, поскольку порой говорил от лица погибшего брата. Денвер все подробно записал и позже выяснил, что абсолютно все детали, рассказанные Палм, точно совпадают с материалами дела Спрингера, разве что копа, исправно прослужившего до пенсии, в линчевании маньяков до того не обнаруживали. Палм утверждала, что Кастос приехал ни много ни мало за ней, чтобы спасти, и хотя говорила она уверенно, на лице ее отражались, как Уолш записал, стыд и ненависть. Словно она взаправду стыдилась то ли того, что он ей правда помог, то ли того, что лгала им.

Если допустить безумную мысль, что детектив полиции расследовал дела, чтобы мстить за гибель усопшего брата, можно допустить также, что на многие вещи, которые он творил, закрывались глаза, поскольку делать это долгие годы и оставаться незамеченным было бы дьявольски трудно. Если допустить эту безумную мысль, да, эту самую, общественности придется рассказать совершенно странную историю о том, как маньяк Кастос прострелил себ насквозь, чтобы смертельно ранить детектива Спрингера, превысившего полномочия до такой степени, что нанес повреждения и подверг опасности жизнь свидетельницы и жертвы серийного убийцы, что в общем приравнивало его самого к опасному психопату и преступнику. Олшейкер тяжело вздохнул. Он хотел бы закурить, но не стал: перед тем, как идти к маньяку, нужно держаться полностью нейтрально, стараться ничем его не раздражать. В его послужном списке были убийцы, которых бесило, если он являлся к ним по нечётным числам, не говоря уже о запахе дыма. Все эти люди были крайне своеобразными, и к каждому Олшейкер искал свой подход.

Какой подход нужен тебе, Кастос?

— Добрались наконец, — изнывая от жары, и это в октябре-то, буркнул Кесслер и заглушил мотор. — У тебя уже есть идеи, как будем крутить нашего мотылька?

Мотыльками они называли убийц, которым предстояло стать частью «послужного расследуемого списка», а проще говоря, коллекции закрытых дел. Каждому мотыльку предлагалось с помощью грамотно выстроенного допроса лететь на персональный свет, проще говоря, разговориться и дать признательные показания. Олшейкер предвкушал встречу с Кастосом. У него на счету висело триста пятнадцать жестоких убийств. Не факт, что все их совершил именно он, но по предварительным данным, по общности смертей и почерку, если даже большую часть убил правда Кастос... Олшейкер облизнул губы и вышел из «Бьюика». Это был бы просто восхитительный крупный мотылёк. Такой, какого прежде у них не было.

Их впустили в здание тюрьмы, провели по белым старым коридорам. Линолеум уже отходил кое-где от стен, к которым был приткнут без каких-либо откосов. Сами стены, свежевыкрашенные, кривые и вспученные слоями прежней старой краски, выглядели как изрытая рытвинами кожа больного оспой. Из-за верхнего освещения белый цвет смотрелся гнойным, нездоровым. Олшейкер на своем веку повидал немало тюрем, но эта была какой-то неказистой. Она совсем не соответствовала тому образу свирепого хищника, которого загнали в эти затрапезные унылые застенки.

Госпиталь был отделен двумя решетками изолятора, и в принципе от остальной тюрьмы отличался лишь тем, что за больными здесь совершался уход, а вокруг них было некоторое медицинское оборудование. В остальном камера, похожая на скудно обставленную комнату, глаз ничем не радовала, и окон здесь тоже не было. Начальник тюрьмы, мистер Флетчер, встретил агентов самолично и опять же сам проводил их к Кастосу, из чего Олшейкер выяснил: к прибытию ФБР тут готовились, но и Палач в здешних местах звезда слишком яркая, как если бы Элвис Пресли вдруг решил выступить в захолустном городке на юге Колорадо, среди картофельных полей и фермеров.

— Мы ему обеспечиваем весь положенный уход, мистер Кесслер, — говорил Флетчер с Эдом потому, что он был старше и внушал как-то больше доверия по одному невозмутимому деловому виду. Олшейкер всё же, на первый взгляд ясно, молод пока, хотя старается обрести те же волчьи повадки, что у напарника. — Подлечили, подлатали. Не до конца, кое-чего ещё нужно сделать, из бедняги кишки наружу лезли, когда его к нам привезли, хе-хе...

Олшейкер не понял, что в этом было смешного, но смех звучал не издевательски — хотя в отношении некоторых заключенных это было не редкостью — а несколько невротически. Невысокий усталый Флетчер с печальными карими глазами, залысинами и смурным лицом особенным шутником не выглядел, напоминая человека, замученного тревогами и заботами. Кажется, на его плечи свалилась ещё одна, не самая простая.

— Самострел у маньяка, — задумчиво и тихо сказал Кесслер, — Кев, что думаешь насчет этого?

— Не знаю. Пока смутно представляю, чего ради он будет подставляться под выстрел и как это все происходило, — ответил Олшейкер. — Они со Спрингером боролись, и судя по характеру ран, отдаче, углу вылета, дело было так. Кастос стоял впереди, он сопротивлялся Спрингеру, который пытался его удушить: на шее у Кастоса были обнаружены гематомы. Кастос каким-то образом завладел пистолетом Спрингера и прострелил себе брюхо, так что пуля прошла навылет сквозь них двоих.

— С такого-то расстояния неудивительно.

— После этого Кастос добил Спрингера выстрелом в голову. Потом...

Олшейкер почесал щёку. Втроем они подошли к охраннику, возле которого стоял надзиратель блока, высокий спокойный человек, который явно ждал гостей. Мужчины равнодушно поздоровались друг с другом. Пока открывались стальные решётки изолятора, Олшейкер продолжил совсем тихо, только для напарника:

— Потом случилось нечто для меня странное. Получается, что Кастос освободил Палм, а она помогла ему добраться до больницы. Зачем это? Как так вышло, если он её и притащил в ангар, и связал?

— Палм утверждает, это проделал с ней Спрингер, — с сомнением ответил Кесслер. — Но пока идут допросы. Когда она сможет покинуть больницу, мы проведем тест на детекторе...

— Прошу, — сказал Флетчер и первым вошел в больничное отделение.

За исключением работы медицинского персонала и некоторых приборов, а также лекарственного запаха, здесь всё было как во всей тюрьме. Это была исправительная колония среднего уровня, и по мнению Олшейкера, такая одежка была не по ублюдку Палачу, но на дальние расстояния его пока было невозможно транспортировать. Кастоса на днях, после проведённого лечения, планировали перевести в Калипатрию в Коркоран, в камеру для особо опасных преступников, чтобы уже там он был в заточении вплоть до суда. Олшейкер скользнул взглядом по персоналу: на пути ему попались две медсестры и врач, и заметил на их лицах холодные, нечитаемые выражения. Пожалуй, их работа — одна из самых сложных: лечить ублюдков, которые совершают самые разные и самые страшные преступления, вытаскивать их с того света и поддерживать жизнеспособность, чтобы потом их судили и приговаривали к самым разным наказаниям, включая смертную казнь.

Камера смертников Кастосу была обеспечена, но Олшейкер знал, что ФБР важнее закрыть все дела, все висяки, и узнать точное количество жертв, узнать со всеми подробностями — потому что такие сволочи как Кастос их помнят, мозг серийного убийцы устроен особенно извращенным образом — и если он пойдет на сотрудничество со следствием, то ему грозит в лучшем случае несколько пожизненных. Олшейкер шагнул за вторую решётку изолятора, которую отпер для них начальник блока, брякнув ключами на связке, и отрешился ото всех эмоций, потому что не мог прийти и работать с ними, и с презрением, и с ненавистью — тоже. Как профайлер, он этим делом интересовался особенным образом и подходил к работе бесстрастно: так разум оставался чистым, так было лучше соображать.

Кесслер ступил следом за ним. Флетчер остался за решеткой. С агентами пошли начальник блока, Хоули, и двое крепких охранников.

Больничный блок был пуст. Только в первой от входа камере кому-то накладывали шину на сломанную руку, но путь их лежал к камере самой дальней, и Олшейкер мысленно затаился, притих. Его обуяло странное беспокойство вкупе с предвкушением. Первая встреча со зверем — впечатление самое яркое.

Кастос лежал на больничной койке подключенным к капельнице и кардиомонитору. Его камера была заперта. Из-за двойной частой решётки вполоборота повернутое лицо было трудно разглядеть. Олшейкер изучил его личное дело и знал, как Кастос выглядит, но все же живьем маньяки всегда смотрятся иначе. Начальник блока лично открыл сначала одну решетку, затем сдвинул вторую и впустил мужчин внутрь. Охрана зашла вместе с ними. Похоже, к нахождению здесь Палача отнеслись очень серьезно. Или уже были неприятные прецеденты? Но он же едва живой, лежит под аппаратами.

— Будьте осторожны, — тихо сказал Хоули и пристально посмотрел на Олшейкера, остановив его рукой. — Это непростой клиент.

Судя по глазам, что-то да уже было здесь с ним. Олшейкер никак не отреагировал. Не хватало ещё, чтобы его запугивали тюремщики. Он собирался относиться беспристрастно к своему делу и тем более не испытывать ни благоговения, ни ненависти, ни страха перед серийным убийцей, в чью голову скоро погрузится. Кесслер встал перед койкой, Олшейкер — по правую руку от него, и увидел перед собой впервые, не на фото, а в жизни, крепко сложенного, кажется, среднего роста, судя по положению на койке, смуглого мужчину, мексиканца, с короткой стрижкой, с очень темными, почти что чёрными волосами, с широкими густыми бровями вразлёт, с неожиданно красивым, с правильными чертами, но почему-то отталкивающим — жутким, почему, неясно — лицом. Лицом убийцы. Олшейкер их много повидал и мог с уверенностью указать на убийцу в любых обстоятельствах: всех их роднило некое общее выражение, печать жестокости или что-то такое, чего он объяснить не мог. Несмотря на то, что человек был тяжело ранен, лежал перевязанным, подключенным к аппаратам, с иглой, введенной в вену на руке, его другое запястье было пристёгнуто к рукояти койки наручниками. Пускай он был бессилен, но все равно все словно понимали степень угрозы, исходившей от него. Олшейкер не мог бы сказать, отчего это, но даже воздух рядом с Кастосом был другим: от этого человека исходила неясное зловещее присутствие.

Когда к нему зашли посетители, он медленно открыл темные карие глаза без единого блика в них, без малого проблеска, и внимательно окинул ими каждого. Он не задержался взглядом на тех, кого уже знал, но агенты его заинтересовали, и Маттео, ещё бледный и измученный, едва дрогнул губами в странной улыбке, будто их ждал. Олшейкер нередко видел, как ему улыбается убийца. К этому зрелищу привыкнуть невозможно, однако он с этим неплохо справился.

— Добрый день, мистер Кастос, — сказал Кесслер. — Полагаю, кто мы такие и зачем пришли, вы уже догадались.

Тот не ответил, с интересом наблюдая за ними обоими. Кесслер продолжил разговор немного погодя, будто бы дал Маттео немного времени, чтобы освоиться. Он представился сам. Затем то же сделал Олшейкер. Он заметил, что Кастос задержался на нём взглядом более долгим: изучал ли потому, что Олшейкер был моложе напарника?

— Как находите место вашего заключения, мистер Кастос? — спросил Кесслер.

Хоули неприязненно поморщился, сузил голубые невыразительные глаза. Он презирал этого ублюдка, которого содержал под стражей. Он за всё время службы встречался с очень разными преступниками и не ко всем испытывал такое отвращение пополам с лютой ненавистью и презрением, но слава Палача и то, как он вёл себя здесь, то, каким он был... Никто в этом тюремном блоке, единожды столкнувшись с Кастосом, не проникся бы к нему даже раненому толикой жалости. Втайне и лишённые всякой неприязни к заключённым медики тихо желали ему смерти, пускай и выполняли свои обязанности как следует. Хоули хорошо знал это. А теперь эти двое из ФБР приехали сюда и стелются перед ублюдком, так мол и так, как вам, мистер Кастос, здешние застенки, нормально кормят? Матрас не тонок?

— Это удручающее место, — ответил Маттео.

Голос у него был мягким, среднего тембра, и совершенно невыразительным. Олшейкер, к слову, ничуть не удивился. Убийце можно и не говорить брутальным басом, чтобы брутально убивать — такие вот дела. Чаще всего маньяки представляли из себя людей, казавшихся от кровожадности далёкими: людей добродушных с виду, безобидных, забитых, тихих или напротив самых обыкновенных. Во многих отношениях это были волки в овечьих шкурах. Кастос не казался исключением. Не будь он так потрёпан, и Олшейкер назвал бы его вполне нормальным, для женщин — возможно, привлекательным даже, однако в его взгляде, мимике, улыбке было что-то очень неприятное, и это отталкивало от него.

— Что вы находите удручающим? — уточнил Кесслер. — Клетку? Наручники?

Кастос был пристёгнут к койке. Он пожал плечами.

— Нет, нет. Я в целом про обстановку. И вообще, удручает скорее факт изоляции. Я здесь как бы оторван ото всех новостей, — так он пояснил. — А ведь, я уверен, за это время случилось много всего интересного.

Олшейкер с любопытством подметил эти слова. Он, конечно, намекает, что в газетах пишут про его поимку. Многие убийцы не лишены тщеславия, и попадаясь в руки властей, вместо отчаяния испытывают удовлетворение. По крайней мере, несмотря на то, что их накажут, и очень строго, они станут известны — и получат то, чего всегда жаждали: внимание. Олшейкер решил, что подобного эгоцентрического желания Кастос не лишён, и сделал пометку в голове, внимательно наблюдая, что будет дальше.

— Вам здесь не приносят газет?

— О да, — Кастос состряпал печальное лицо. — Я по большей части лежу здесь без дела и думаю о своём, если не сплю. Но, надо сказать, это меня гложет. Я не привык обходиться без пищи для ума, хотя бы какой-нибудь.

— Мы могли бы устроить для вас что-нибудь вроде книги или еженедельной прессы, — миролюбиво сказал Кесслер. — Потому что, конечно, в этом вам отказать не может никто.

— Да, — охотно согласился Кастос, и взгляд его оживился. — Что-то такое мне и нужно. Только вот, гляжу, мистера Хоули это не радует. Что вы, мистер Хоули: вы полагаете, я смогу освободиться с помощью газетного листа или книжной обложки? Я сбегу, если прочитаю чей-нибудь некролог задом наперёд, потому что, я по-вашему, чернокнижник?

Один из охранников улыбнулся уголками губ, но спешно опустил голову. Хоули побагровел.

— Мы принесём для вас газету, мистер Кастос, — произнёс Кесслер. — Не беспокойтесь. Это случится в нашу следующую встречу.

— И я буду ждать её с огромным удовольствием, — обещал тот.

***

Миссис Беркли была её психотерапевтом. Миранда подозревала, что она была тесно связана с ФБР и наверняка прошла очень много проверок, да и вообще была «их» специалистом, что не внушало доверия. Тем не менее, миссис Беркли хорошо знала своё дело и на первой же встрече сказала Миранде, что всё произнесённое в её кабинете составляет суть врачебной тайны между ними двумя.

— Я хочу прежде всего помочь тебе, Миранда, — сказала она тихим и спокойным тоном. — То, что ты произнесешь в этом кабинете, останется в этом кабинете.

Миранда медленно посмотрела по сторонам. Они находились на момент первой встречи в больничной палате, и Миранда подозревала, что ФБР оставили в ней «жучков», но деваться было некуда — она знала, ей нужна была помощь, и отвергать её из-за паранойи так глупо. Тем более, что ей скрывать? Она готова была пойти на любое содействие следствию, хотя во время допросов слова стыли на губах, и Миранда отчего-то не могла себя пересилить и начать рассказ. Возможно, миссис Беркли поможет ей с этим. Возможно, она научит её снова нормально говорить.

— Расскажи, как ты чувствуешь себя сейчас?

Миссис Беркли была брюнеткой среднего возраста. Женщина с короткой стрижкой в костюме немаркого серого цвета и мягкого покроя, она не внушала никаких тревог. Одним своим видом она походила на человека, способного окутать заботой и вниманием даже такую раненую добычу, как Миранда Палм. Но если на неё раньше это подействовало бы, теперь — нет. Миранда в некотором ступоре разглядывала миссис Беркли, считывая её внешний посыл слой за слоем, точно снимала с лука шелуху, обнажая самую его суть. Оттого она не доверяла своему терапевту, по крайней мере, пока что. У неё в жизни уже был человек, который не внушал ничего ужасного своим видом, и он так мастерски обманывал окружающих и казался настолько нормальным, что становилось тошно.

Миранда полусидела в своей койке. Под спину ей подложили две большие подушки. Она была бледна и измучена. Миссис Беркли знала, что серийный убийца Палач не истязал её физически, по крайней мере, кроме одного очевидного увечья на её теле не оказалось никаких других страшных ран. Миссис Беркли прекрасно понимала сомнения ФБР, потому что это выглядело так странно и непонятно, что возникало чересчур много вопросов.

— Тебе в больнице всё нравится? — ласково спросила миссис Беркли, не дождавшись ответа на свой первый вопрос.

Миранда посмотрела в окно, медленно повернув голову. Хотя вокруг неё не было двойной решётки, но она чувствовала себя как в тюрьме, и знала, что тюрьма эта — не место, и покинуть её нельзя. Тюрьма отныне была всегда внутри неё самой.

— Все доктора и персонал ко мне добры, — очень тихо сказала Миранда.

Руки она уложила себе на колени и понемногу терзала плед, которым были накрыты её ноги. От пледа она методично отщипывала по крошечному участку ворсинок. Пальцы постоянно двигались, взгляд беспокойно скользил по стенам и потолку, но почти игнорировал лицо миссис Беркли.

— А здешняя еда тебе нравится? — вежливо спросила та. — Я слышала, здесь очень хорошо кормят.

Миранда не чувствовала вкуса еды, и это её поразило. Даже когда она была у Маттео в плену, она его ощущала. Что изменилось с тех пор? Почему, освободившись, она потеряла любую чувствительность к еде? Теперь вся пища для неё имела общий привкус картона, и Миранда ела очень мало и совершенно без аппетита.

— Да, всё очень хорошо, — устало ответила она.

Именно такое положение вещей убивало Миранду. Она никак не могла взять в толк, что происходит. Она много раз обдумывала тот день, когда вырвется из плена, и знала, что будет неимоверно счастлива — однако, когда день наконец наступил, почувствовала только невероятную тяжесть, точно ей на плечи опустилось огромное бремя. Что это за бремя? Она не знала и не могла обрисовать, отчего страх завладевал ею настолько, что она просыпалась посреди ночи, задыхаясь в непонятном приступе, таком сильном, что медсестры спешили на помощь с кислородной маской. Она не понимала, почему с каждым разом от порции положенных завтраков, обедов и ужинов она съедает всё меньше и меньше. Она не могла взять в толк, отчего мамино присутствие казалось таким... отягчающим. Единственное, о чём она хотела бы знать по-настоящему — во-первых, жив ли Маттео Кастос. Во-вторых, когда его будут судить.

Суд над ним она ждала с невероятной силой, и в то же время страшилась его. Странное отчаяние завладевало ею вместе с необъяснимым страхом, когда она понимала, что на суде ей предстоит встретиться с ним снова. А ещё — встретиться с родителями и близкими всех тех, кого он убил, и пережить эти кошмары заново. От одной мысли об этом Миранде становилось дурно, и всё, чего она хотела — заснуть и больше никогда не пробуждаться, пусть даже оказалась на свободе.

Но была ли это настоящая свобода? Вот главный вопрос.