Глава 4
В землянке повисла мёртвая тишина. Только потрескивание догоревшего костра и тихий, едва различимый звук капающей с потолка воды.
Дверь со скрипом открылась, и в проёме появились три фигуры. Стражники, закованные в тяжёлые доспехи, осторожно вошли внутрь, осматриваясь. Запах крови бил в нос, и одному из них даже пришлось отвернуться.
— Хватит, мы закончили. — Голос первого звучал глухо под шлемом. — Двоих казнили. Всё, как велел император. Уходим.
— Подожди... — Второй, моложе, настороженно поднял руку. — Ты слышал?
Они замерли.
И тогда в тишине раздался тихий, надрывный плач.
Стражники резко повернулись на звук. Один из них приподнял меч, готовый к любому нападению. Но вместо врага в углу, в тени, лежала крошечная кроватка, сбитая вручную. И в ней — младенец.
— Чёрт... — пробормотал третий, тот, что раньше молчал. Он шагнул ближе, глядя на ребёнка. — Они прятали его.
— Убить. — Первый стражник занёс меч.
— Нет! — Второй резко схватил его за руку.
— Что?
— Мы получили приказ казнить только предателей. Про ребенка ничего не говорилось.
— Да плевать! Если он выживет, он станет такой же мразью, как его родители!
— Ты хочешь сказать, что император одобрил бы убийство младенца? Ты хочешь испачкать руки его кровью, а?
Первый стражник сжал рукоять меча, явно раздумывая. Ребенок продолжал плакать, крошечными ручками цепляясь за воздух, будто искал защиты.
— Чёрт с ним, — рявкнул первый, отводя оружие. — Но если кто-то узнает...
— Никто не узнает. — Второй посмотрел на третьего. Тот молча кивнул.
Младенец снова тихонько всхлипнул.
— Мы уходим. Здесь никого больше не было. — Первый развернулся к выходу. — Пошли, пока не передумал.
Стражники молча покинули землянку, захлопнув за собой дверь.
Плач ненадолго стих.
И внутри землянки, в углу, в кроватке, оставался Теодор Райсандор — последний, кто остался в живых из своей семьи.
* * *
— Шли долгие минуты, прошёл час, а плач маленького Теодора не смолкал.
Вдруг из леса вышел пожилой дровосек. Короткие седые волосы были усыпаны мелкими опилками, а за спиной он нёс охапку дров. Услышав хриплый, надрывный плач младенца, он замер, прислушиваясь. Сделав несколько шагов, взгляд его упал на окровавленное тело, раскинувшееся посреди поляны.
— Господи... — выдохнул он, чувствуя, как сердце проваливается в пятки.
Перед ним лежал молодой мужчина, не старше двадцати трёх. Его тёмные, как смола, волосы слиплись от крови, а в застывшем взгляде, устремленным в голубое небо, не осталось жизни. Один глаз был оливково-тёмным, второй — ярко-янтарным. На скуле, под янтарным глазом, виднелся тонкий шрам.
Дровосек судорожно сглотнул и перевел взгляд. Возле порога землянки распростерлось тело женщины. Светлые, длинные волосы скрывали её лицо, а тонкие пальцы застыли в судорожном движении, словно она в последний момент пыталась дотянуться до любимого. Грудь у обоих была насквозь пронзена.
В этот момент плач младенца стал громче, болезненнее. Дровосек резко сорвал с плеча вязанку дров, бросив её на землю, и бросился к землянке, распахнув дверь.
Внутри, на полу, в грубом лоскутном одеяле лежал ребёнок. Его маленькое личико покраснело и опухло от слёз, а хриплые всхлипы сотрясали крохотное тело.
Дровосек осторожно поднял малыша на руки. Его натруженные, дрожащие пальцы коснулись крохотной спины, и ребёнок, почувствовав тепло, затих.
— Кто же с вами так жестоко поступил? — прошептал старик, качая малыша. В ответ он получил лишь тяжёлый, полный надежды взгляд младенца.
— Пойдём, я отнесу тебя в безопасное место. В твой новый дом, — сказал он, выходя из землянки.