В огне

Бассейн восславленной купальни необозрим. Нефритовые воды его точно сотканы из воздуха, ибо мягки настолько, что едва ощутимы.
Каменные стены, плавно переходящие в сводчатый потолок, украшены искусной росписью. Сильное эхо обращает кристаллическим звоном даже едва слышный вздох.
Сияющий ореол мягко окутывает алебастровую наготу их тел. Обезоруженные, обнаженные... Мать и ее двадцатичетырёхлунный сын. 
Маленькое хрупкое тело. Тонкие кости, обтянутые нежнейшей кожей. Она целует его. Целует самозабвенно, прижимая к себе с такой силой, словно пытается  слиться с ним воедино.

    ⁃    мамотька... мамотька моя...
Он уже засыпает.
Она поднимает его, устремляя свой любопытствующий взгляд к его неприкосновенному месту. 
    ⁃    хм... он отличается от тех, что я видела прежде.
    ⁃    думаю это из-за того, что господин еще очень мал.
Робко предполагает служанка.
Бай Лин притягивает сына поближе.
    ⁃    похож на камешек. Крохотный мягенький камешек.
    ⁃    камесек. - с изумлением повторяет Каму - это камесек, мама?
Уголки губ госпожи тянутся вверх.
    ⁃    можешь называть это так. К тому же их истинное название мне чрезвычайно претит.

*

Кровь залила небо. Это небо - бесконечное и безутешное.
Моя наркозависимость - бесконечный сон, из которого не проснуться. Я лежу в грязной луже, глотаю её и задыхаюсь. Это не кажется таким уж ужасным.
Я смотрю вверх, мои глаза - словно хрустальные шары, покрытые трещинами, звенящими от боли.
Моё тело - жалкий мешок с нечистотами. Возможно, это мой последний шанс умереть. И потому я остаюсь недвижим.
Я хочу просто исчезнуть. Исчезнуть навсегда, а не на мгновение. Сколько раз до этого дня я отпускал свою измученную душу?
Я уже сбился с счета.
К чёрту смысл. Наши слова разбиваются о пустоту, словно засохшие листья в середине октября.
Нас никогда не поймут.

- Бери автомат! Поднимайся, сука!

Эти крики не стихают ни на миг. В них сосредоточены все ушедшие, все неумолимо гремящие в моей голове жетоны.

Ты Даббс Грир? Так точно!
Ты мёртв, Даббс Грир.
Ты Мак Майлз? Так точно!
Ты мёртв, Мак Майлз.
А ты, трусливый сукин сын? Ты Билл Маккинни? Т-так точно!..
У меня для тебя новость, Билл Маккинни: ты тоже мёртв.
Я стою перед толпой когда-то вызволенных из ямы крови, кажущейся им адом, и едва не закусываю губу до мяса, чтобы не рассмеяться.
Мы спасли стольких, чтобы из-за них же в итоге не осталось никого.
Мрази без имени и прошлого, беспрекословно преклоняющиеся перед своим же собственным членом.
Человек - существо мерзкое настолько же, насколько возвышенное.
Мы воюем за мир, который вы так отчаянно пытаетесь разрушить. Почему? Потому что вы куски дерьма. А дерьмо либо смывают в канализацию, либо закапывают поглубже в землю.
Сдохните вы в море, или в земле, неважно, ведь так или иначе, вы все равно сдохнете.
И единственное, что провоцирует во мне тошноту - это то, что вы будете делить землю с ребенком, растленным и убитым по вашей милости.
Если бы только вас можно было похоронить в воздухе, но как же нам тогда дышать? Уж лучше я собственноручно вырву себе легкие, чем стану дышать воздухом, пропитанным вашим бесчеловечием.

И вот ты падаешь к моим ногам, ударяясь лицом в громко хлюпающую слякоть.
Прыщавый подросток, вчера оторвавшийся от маминой сиськи. Бесхребетный, воняющий потом за милю, худой настолько что кажется, будто моей ноге достаточно будет просто подняться, чтобы переломать тебе все кости.
Ты дрожишь, как не дрожал ни один за нас, сражающийся в беспристрастную вьюгу за тех, кто теперь вытирает твои сопли.
Ты боишься. Боишься, что я убью тебя. Но почему эта мысль не пугала тебя, когда ты трахал ребенка?

Мои заскорузлые пальцы сжимаются на твоих сальных волосах и дергают голову вверх, чтобы я мог получше рассмотреть твое сморщенное от боли и страха, в буквальном смысле слова - гниющее лицо.

Хах...

Глаза голубые. С виду сама невинность. Всего-навсего щегол.

- Как тебя зовут?
Спрашиваю я и ты почти мочишься в штаны, издав девичий писк.
Я не слышу, но даю тебе еще немного времени.
Проходит секунда. За ней вторая. Потом третья.
Желваки начинают играть на моих скулах и я встряхивая тебя, словно тряпичную куклу.

- Как тебя зовут?
Кричу уже без напускного дружелюбия, орошая твои щеки зловонной слюной.
- Барри Пеппер!
Твой голос такой же жалкий, как и ты сам.
Получив то, что хотел, я возвращаю тебя к исходной точке - к луже, в которую ты умудряешься снова окунуться, и даже что-то из нее отпить - и выпрямляюсь, попутно вынимая из кобуры свой незаменимый SIG Sauer M17.
Когда дуло встречается с твоими обманчивыми глазами, ты съеживаешься и снова издаешь нечто наподобие вскрика, заставляющее мою переносицу собраться морщинами.
Толпа, окружающая нас, напрягается, и ты знаешь, я отнюдь не удивлен тому, что подавляющему большинству из них куда интереснее узнать, выстрелю ли я, нежели то, пощажу ли.
Это и есть - твой мир. Мир, выбравший тебя и устраивающий тебя. Мир, которому ты всецело соответствуешь.
Мой палец на спусковом крючке, лишь одно ничтожное секундное нажатие - и на одну тварь в этом лагере меньше.

И на грядущем Божьем суде, я непременно засвидетельствую, что мне не страшно сгореть на костре из жертв моих деяний — детей, новорожденных, ползающих, неговорящих. Ведь для меня не найдется участи милосерднее, чем та, что смоет с меня всю вину, пожирающую меня изнутри день и ночь, вину и ненависть. Но если среди дров этого костра окажется твое, я, ценой всего, сброшу его оттуда, потому что ты не один из них. Ты к этим детям не причисляешься.

И я готов. Прямо сейчас закончить с тобой. Но твой отец...

- умоляю вас! Я умоляю вас, не надо! Прошу! Ради Господа! Не убивайте моего ребенка, прошу! Прошу вас!
Он кричит, удерживаемый людьми и солдатами, и плачет.
- Ллойд тоже кричал не убивать его! Тоже кричал! А твой отпрыск услышал? Убирайся, Гарри!
Доносится чей-то прокуренный голос из толпы.
- Нет! Нет, прошу вас! Пожалуйста! Он мой единственный сын! Единственный ребенок! Не убивайте его, пожалуйста, прошу вас! Прошу, умоляю!

Его лицо багровое от неистовых рыданий. Тело дрожит. Но не как твое. Да, от страха тоже, но этот страх иной.

И всё же...

— Убейте его! Убейте! Этой гниде не место среди наших детей! Убейте его!
— Нет! Нет! Нет! Я прошу, не надо! Прошу вас, пожалуйста! Убейте меня! Убейте меня! Убейте! Только не моего ребенка!
— Да какой он ребенок? Это убийца! Самый настоящий убийца! Насильник! Убейте его!
— Нет! Его поступки — это плоды моего воспитания! Я виноват во всем! Так убейте же меня!
— Да что вы медлите? Прикончите обоих! И отца, и сына его ублюдка! И всё! Давайте!
Каждый выносит свой приговор. И каждый свято верит, что его убеждения верны.
Я перевожу взгляд на тебя, всё так же трясущегося и скрученного, безнадежно ожидающего своего конца.
Ты жалок.
Хотя... нет.
Полагаю, называть тебя жалким — значит оскорбить всех жалких людей на свете.
Ты намного хуже.

И ты... определённо не заслуживаешь такой легкой расправы.

Возвращая ружье в кобуру, я жестом подзываю солдат, стоящих позади.
— Обрейте его и выдайте форму. У нас пополнение.
Солдаты переглядываются, в замешательстве смотрят на меня, а затем хватают тебя под мышки и волокут на АПЛ.
Я бесстрастно оглядываю толпу и делаю шаг вперед.

- С этого дня каждый, кто отнял чужую жизнь, будет мгновенно мобилизован. Больше не имеет значения, почему вы это сделали. Если другой человек, его будущее, его ценность в нынешних реалиях не имеют для вас никакого значения, значит, и жизни зараженных теперь вам не почём. Сегодня Барри Пеппер стал солдатом, и отныне, будет он трахать этих безумных ублюдков или убивать их — неважно. Больше ему в этом никто не помешает.
Толпа замирает. Голоса затихают, пусть и на миг, но этот миг кажется вечностью.
— Нет... Нет! Он не выживет там! — снова кричит твой беспомощный отец. — Ему ведь даже восемнадцати нет! Он и дня там не продержится! Не делайте этого!

Я смотрю на него, окруженного презрением и отвращением, без каких-либо эмоций.

Все уже решено.

Есть ли смысл что-то отвечать? Я просто ухожу. Под усиливающиеся, становящиеся все более невнятными, одинокие вопли. И под злорадный смех. И под конвой тяжелого топота.

Капли дождя падают на землю одна за другой. Рев грома разносится по небу, невольно заставляя вспомнить о давно позабытых провинностях. Казалось, что они уже канули в лету. Но нет. Они по-прежнему с нами.

И в их голосах все, кого мы потеряли. Потеряли под градом вражеских пуль. Потеряли под разрушенными цитаделями.
Потеряли здесь.
Родных и сроднившихся.
И все как сон — завтра останутся лишь вспышкой. Секундной. Но до невозможности болезненной.

Сегодня 22 августа. Ты могла бы родиться в двадцать седьмой раз. Но послезавтра ты умрешь в шестой.

Не увековечена ни в медальонах, ни в надгробиях, ни в татуировках. И внутри меня... оставшаяся лишь холодным портретом.

Там, на Западной Роско-стрит в Чикаго, округ Кук, штат Иллинойс, в апартаментах по адресу 431 West Roscoe Street, в той студии, которую мы так и не смогли отремонтировать, ты исчезла на нашей постели, одетая в ночнушку с фиолетовыми цветами, купленную на твою первую зарплату.

Эта, на первый взгляд совершенно непримечательная ночнушка, служила для тебя предметом величайшей гордости.
Ты бесчисленное количество раз перешивала её, стараясь сохранить как можно дольше.
Даже если бы она превратилась в лохмотья, ты бы никогда её не выбросила.

И ты исчезла в ней... исчезла на наших выцветших простынях, потому что я не мог позволить тебе гнить в том же месте, где однажды окажусь сам. Это было бы несправедливо. И какой бы сволочью я ни был, ты этого не заслужила.

Твое день рождения вновь стало днем, когда кто-то от чего-то страдал. Если бы боль не разрывала меня изнутри, я, наверное, усмехнулся бы. Ведь в моей жизни ты была единственным человеком, который искренне желал добра всем вокруг.

Вопреки насилию, мучившему тебя с ранних лет.
Вопреки нищете.
Вопреки мне...

С днем рождения, Энжи.