Глава восемнадцатая. Размышляй.
Сердце под покрывалом одиночества тянется к кому-то кто не разумеет.
Кто еще слишком мал и глуп.
Она держит ее в своих руках и не знает что чувствует. Возможно это отвращение. А возможно нет...
Словоохотливый человек, размером с кисет, пахнущий молоком, касается ее груди, ведомый заложенной природой жаждой. Она позволяет ему утолить ее. В ее теле есть нечто живое. Животворящее.
Она предназначено для этого человека.
И вскоре он засыпает... Глаза, похожие на два мерцающих огранённых алмаза, потихоньку смыкаются. Дыхание замедляется. И невразумительные рассуждения утихают.
Она смотрит на нее, как на последнее, что осталось у того, кто потерял все, что когда-либо любил. Друг другу они совершенно чужие, но почему же тогда... все это так больно?
Юная Ясу, облаченная в старое, изорванное солдатами платье, безэмоционально глядящая вперед раздраженными от слез глазами, встает, и шатающейся походкой идет к шкафу. В нем несколько щелей. В нем маленькая самодельная колыбель.
Она укладывает ее туда и запирает двери одновременно с тем, как в комнату заходит тот, чьи глаза для нее подобны растопленным котлам преисподние.
Исполненный жестокости и бесчеловечия, он приближается к ней, обвивая сильными руками хрупкое, неоднократно ошельмованное тело, и шепчет яростно и вожделенно:
⁃ ты ждала меня?
Она сжимается. Глаза застилает пелена обжигающе горячих слез.
⁃ постойте... прошу вас...
Он не желает слушать ее нытье. Его рука, тяжелая, словно валун, ныряет за ворот ее уродливого платья, грубо сжимая преждевременно округлившуюся грудь.
⁃ нет! Умоляю, подождите! Я...
Замирает. Медленно вытаскивает руку, являя взору теплые белокипенные капли.
⁃ это... молоко? Как оно может быть у тебя? Разве ты рожала?
Тон его голоса, по обыкновению, властный, твердый и устрашающий. Но теперь и сконфуженность присутствует в нем.
Он не должен ни о чем узнать. Этот ребенок... не должен попасть в его беспощадные руки.
Она поворачивается, и раздосадованно восклицает, уткнувшись носом в его плечо:
⁃ наш ребенок!.. Они убили нашего ребенка, господин! Мой малыш... Мой прекрасный, бедный, ни в чём неповинный малыш... Я потеряла его из-за них. Нашего с вами ребенка они безжалостно отняли.
Его голос звенит гневом:
⁃ кто они?
⁃ солдаты, господин. Они искалечили меня. Искалечили и у меня случился выкидыш. А это молоко... - она до побеления сжимает ворот своего платья - это последнее что от него осталось. От нашего сыночка. Или от нашей дочки. От нашего милого ребенка. Вашего ребенка... Господин, за что они так со мной? Как они могли так поступить? Мой господин, молю, накажите их. Обрушьте на их головы свой гнев. За то что они отняли нашего ребенка...
Да... Этот гнев реален. Этот обман безрассуден. Но он слаще всего, от чего болят зубы и сводит челюсть. Риск, взращенный слепой страстью.
Какая же глупость...
⁃ умоляю, командир! Она лжет! Эта женщина лгунья!
⁃ командир, клянемся, мы не делали этого! Мы никогда бы не сделали ничего подобного!
⁃ прошу, послушайте нас, командир!
Безнадежно надрывают глотки, точно пойманные в сеть вороны, уничтожающие урожай.
⁃ Ясу, они утверждают, что ты лжешь.
⁃ мой возлюбленный господин, неужели вы не видели доказательства своими собственными глазами? Они боятся смерти. Но отчего же она страшила их в тот миг, когда они измывались над нашим ребенком? Над матерью, что носила его под своим сердцем. Когда они покрывали ранами мое тело, пребывающее в благословенном состоянии, они не боялись наказания. Они не боялись вас.
⁃ грязная ложь! - снова протестует один из солдат - Командир, эта женщина вами манипулирует! Почему вы не видите очевидного? Она одурманивает вас сладкими речами, сбивает с толку, это ее нужно убить! Поймите, командир, поймите, что если каждый раз, когда какая-нибудь шлюха-рабыня будет жаловаться вам на какого-то солдата и вы будете беспрекословно нас убивать, то очень скоро у вас не останется армии! Мы нужны вам, командир! Не будьте так расточительны и честолюбивы!
⁃ он угрожает вам? - негодующе спрашивает Ясу - Этот солдат... кто дал ему право так с вами разговаривать? Он возомнил себя Вашим братом? Или займодавцем? Его слова пусты, подобно бурдюку заблудившегося путника. Он говорит, что если вы будете убивать так каждого из них, то рано или поздно останетесь без бойцов, но, господин, разве не произойдет тоже самое, если они будут убивать так каждого вашего ребенка? Во мне мог быть ваш сын, который унаследовал бы все ваши боевые навыки, ум, силу. Из него мог бы вырасти солдат не имеющий себе равных. Такой, которых прежде никогда не было и никогда больше не будет. Но они убили его и лишили вас возможности обрести это сокровище. Они утопили ваше золото в грязи. В крови. Они не заслуживают пощады.
⁃ ты грязная шлюха! Закрой свой ебаный рот! Командир, убейте ее! Она пытается обвести вас вокруг пальца! Эта сука думает, что она умнее вас!
Бесполезно. Вся их жизнь одна большая бесполезность. И их не жалко.
Хочется лишь смотреть. Смотреть как их тела постепенно превращаются в груду мяса. Это вкусно. Это утоляет аппетит.
И она знает, что на этом ее страдания не закончатся, но она улыбается, ведь сейчас царит миг ее блаженства.
Пощады достойны лишь умнейшие, ибо только они способны быть глупее всех. Этот мир... он решил так. В нем иначе не выживают. И сколько бы не прошло времени. Сколько бы за спинами людей не осталось веков. Сколько бы раз солнце не зашло и не взошло- этот закон останется неизменным. В этом мире, исполненном боли и несправедливости, мерзости и корысти, смерти и агонии, выживают только глупцы. Выживают только трусы и ничтожества.
Так было, так есть, и так будет всегда.
*
Пламя в моей груди — новое явление, мгновенно разрушившее всё плохое. Я ищу тебя в толпе сливающихся лиц, зная, что твои глаза я узнаю сразу. Ощущения, ранее казавшиеся миражом, окутывают меня, и я задыхаюсь. Но в этом есть своя странная сладость... Недостаток кислорода приносит мне какое-то извращенное удовлетворение. Возможно, я схожу с ума. А может, иероглифы на твоей смуглой коже действительно несут проклятья, и теперь мне нет спасения. Я думала о нашем уединении много дней, но так и не нашла ответа. Ты прав... во мне нет определенности. Я словно лепесток, измученный порывами надвигающейся осени, оторвавшийся от ветки. Я витаю. Витаю между страхом и азартом. Мне кажется, что я переродилась. Но мое новое «я» стало таким огромным, что его половина запечатана в тебе. Ты согласишься? Я не знаю. Запах твоего тела засел в моем носу, как наркотик. Твой голос в моих ушах — неизлечимая галлюцинация. Я должна сказать, что люблю тебя, но это слово слишком простое, чтобы описать мои чувства к тебе. Мы — нечто большее.
Я почти уверена, что это мазохизм. Но та боль, которая раньше ставила меня на колени и рвала сердце в клочья, теперь приносит только блаженство.
Мой вывод неотвратим: она на нас двоих.
И каждый раз, слыша твой голос, я чувствую, как она своими гнилыми когтями ковыряет мою душу. Она играет. Она пугает. Но не пытается навредить.
Она хочет тебя так же, как хочу тебя я.
Я стала садом в твоем разбитом сердце, хотя думала, что от меня исходит лишь печальный смрад увядших цветов. Ты рассудил иначе, и я покорилась.
Пусть так.
Ты не сновидение и не иллюзия. Ты здесь. Ты в зоне моей досягаемости. Я протягиваю руку и сразу касаюсь твоей сильной груди. Я чувствую, как она лихорадочно вздымается. От одного моего присутствия ты мгновенно теряешь самообладание.
Любовь должна приносить покой, и поэтому я не могу назвать нашу историю историей любви, ведь в ней этого покоя нет... Я узнаю тебя по шагам. По энергетике.
Я обязательно узнаю тебя.
Ведь только после этого я смогу выдохнуть весь яд из своих легких.
— Я люблю Логана. Такого друга как он я никогда больше не встречу. Он кажется несерьезным, верхоглядствующим, но бойцов подобных ему здесь можно по пальцам перечесть. Решительный, смелый и отважный солдат, готовый всегда прийти на помощь и жизнь отдать за товарищей. Его внутренний мир гораздо богаче и глубже, чем это кажется на первый взгляд. Он мужественен - как на войне, так и в построении мира. Он может быть кем угодно для других, но для меня он всегда будет героем. В его жизни было столько боли, скорби и печали, были все причины, чтобы сбиться с пути, но он все вытерпел и вырос добросердечным, великодушным и искренним человеком. Одного этого достаточно, чтобы восхищаться им.
Коди сидит на каменном выступе, потирая кулаки. В его словах ощущается твердая убежденность и искренняя преданность.
Его зеленые глаза устремлены вперед, но охватывают гораздо большее, чем просто видимая территория. Они проникают в невидимое, доступное лишь для размышляющего.
Я сижу рядом, бессознательно сминая подол своего лилового сарафана.
— Вы были знакомы до вспышки?
На его моложавом лице появляется неуверенная ухмылка.
— Один раз выпили вместе. Нам было по девятнадцать. Мы только что вернулись из армии, и я предложил развеяться в одном из местных баров. Это был отличный бар на крыше, расположенный в районе Блэкстоун в Омахе. Коктейли, замороженные напитки, широкий выбор пива и спиртных напитков. Мы не планировали напиваться, просто хотели пропустить пару стаканчиков. Но в итоге не заметили, как опустошили две бутылки виски...
— Могу предположить, отдых удался на славу?
Неуверенность исчезает с его губ, и он прыскает в кулак.
— Да. Мягко говоря...
Представляя тебя без формы, на сердце становится тоскливо. Как будто передо мной стоит чужой, совершенно незнакомый человек. Испытываю ли я симпатию к этой форме? Возможно, ведь именно благодаря ей мы и встретились. Горький смешок срывается с моих губ, и Коди, наверное, думает, что это его слова меня развеселили.
— Логан очень исполнителен. Ему в этом может составить конкуренцию разве что Роуэн.
Это имя... Нет, я не испытываю неприязни. Просто я так давно его не слышала. Мы говорим об одном и том же человеке?
— Роуэн... — повторяю я полушепотом. — Логан и с ним когда-то был знаком?
— Нет. Роуэн жил более чем в шестистах милях от него. В Чикаго.
— Чикаго... Звучит, как лязг балисонга.
Он снова усмехается.
— В этом действительно есть метафора. Особенно учитывая, из какого района Роуэн.
— Наверное, не из самого благополучного?
— Ты выбираешь очень изысканные выражения. Фраза «не самый благополучный» в Саутсайде была бы воспринята как неудачная шутка, вроде тех, что позволяют себе новички в новом месте.
– В таком случае, что ты можешь предложить? Как бы ты его назвал?
Коди задумчиво прищуривается.
– Канцерогенная яма. – выпаливает он, словно пуля из дула, метко поражая цель. – Канцерогены – это факторы, которые повышают вероятность развития злокачественных опухолей. Проще говоря, это вещества или воздействия, которые могут вызывать рак. И для меня это самое точное описание Саутсайда.
– Насколько же он ужасен?
Он будто только и ждал этого вопроса. Его глаза впиваются в мои, и в них появляется хищность, заставляющая меня насторожиться.
Но разве это так необходимо?
– Взгляни на Роуэна. Это твой ответ. Он родился и вырос в Саут-Шоре, известном высоким уровнем социального насилия из-за постоянной борьбы между криминальными группировками. Некогда процветающий район с преимущественно еврейским населением, к началу 80-х годов он был практически полностью заселен афроамериканцами.
Я провожу рукой по затылку, слегка надавливая ногтями на кожу.
— Мы — не то, где мы рождаемся, — невольно произношу я.
— Но мы — то, под эгидой чего растем, — тактично возражает он.
Мы оба усмехаемся.
— Кажется, ты больше не сердишься на него...
— Я больше ни на кого не держу зла. Но это не значит, что я прониклась к нему симпатией. Я все еще держу дистанцию.
— Я заметил.
— Дело не в каком-то недопонимании. Просто Роуэн... От макушки до кончиков пальцев ног, я четко ощущаю, что он пропитан злостью. И в этом, похоже, весь его самоосознанный смысл. Его внутренний мир несбалансирован, но это не похоже на следствие чего-то... Все будто так и должно быть. И его это устраивает. Но даже при огромном желании я не могу понять почему.
Коди опускает голову.
— Удивительно, как точно ты передаешь это, даже толком не зная его. Это правда. Роуэн всегда был таким. Чрезвычайно раздражительным. Ничто, абсолютно ничто, никогда не приносило ему радость. Он движим бесконечной агрессией, которую научился выпускать только после вспышки, направляя её на заражённых. И я с абсолютной уверенностью могу сказать, что это в первую очередь тяжкое бремя для него самого. Одно дело — разозлиться на чьё-то упрямство или какую-то бытовую неудачу, а потом прийти к общему знаменателю или просто отпустить и расслабиться. Но совсем другое — постоянно вариться в этом состоянии. Он истощён. Эмоционально он полностью подавлен, потому что эта злость разъедает его изнутри, и лекарства от неё нет. Это не та боль, которую можно снять анальгетиком или хорошим сном. Нет. Его нервная система страдает, и он ничего не может с этим поделать. И это больше всего раздражает. Ведь каким бы смертоносным бойцом он ни был, каким бы невероятными навыками убийцы ни обладал, против самого себя он совершенно бессилен.
Сострадание... От его слабого укола сердце не болит, но трепещет, как будто отдалось в судорогах. Когда твоя боль — это ты сам. Когда твоя пожизненная ноша — твоя собственная душа. Конечно, это невыносимо. Я бы никогда не стала спорить с этим. Но почему всё так? Неужели этому нет объяснения?
Мои догадки уничижительны, но я лишь отталкиваюсь от услышанного:
— Значит, он просто оружие, — мои губы дрожат. Мой голос снова невольно срывается на шепот, — tsuneni netsu sera re shi kinzoku...
Коди смотрит на меня с горящими от любопытства глазами.
— Что это значит?
— Металл, который всегда раскалён. Так моя покровительница говорила про Такахама Кёси — генерал-полковника Бурэцу. Он был лицом своей армии. Исполнителен настолько же, насколько безудержен... Ни женщины, ни еда, ни даже алкоголь не могли удовлетворить его. Каждый миг своего жалкого существования он ощущал лишь злобу и ненависть. Он насиловал неполовозрелых девочек на глазах их матерей, перерезал глотки младенцам, мочился на трупы пленниц. — Слезы застилают глаза, но какое у меня право на них? Лоб пересекает вертикальная морщинка, лицо искривляется от отвращения к самой себе. — А я стояла в стороне, стояла, держа их детей, пока они вырывались, крича и зовя своих матерей, что умирали одна за другой. А я оставалась жива. И они ненавидели меня за это. Я не виню их... это действительно было несправедливо. Но я была безоружна. Я просто хотела жить. Я не знаю, почему я так цеплялась за эту жизнь, в которой для меня не было ничего, даже просто приемлемого. Почему я боялась смерти, ведь она могла стать моим истинным выходом? Не знаю! Но вот так! — я развожу руками и горько усмехаюсь. — Я жива. Но даже половина тех детей, которых я держала, надеясь спасти их от участи их несчастных матерей — нет. Так ради чего все это было? А я все еще... не знаю. И, завершая разговор о Роуэне, я скажу тебе, положа руку на сердце — я уважаю его. Уважаю. Но только как солдата.