В огне

  Темнота... С самого первого дня своего существования она пропитана холодом, который оседает на моих щеках тонкой коркой. 
— Почему... почему ты не можешь просто исчезнуть... — её глаза, как два разбитых сосуда, из трещин которых сочится бурлящая ненависть. Эти потоки обжигают моё лицо, оставляя неизлечимые ожоги. — Почему ты так цепляешься за эту жизнь? Почему не можешь просто смириться? Неужели тебе это нравится? Почему, Рей? 
Руки, которые ещё вчера нежно расчёсывали и заплетали мои волосы в косы, теперь сжимают мою глотку, стремясь отправить меня туда, откуда нет возврата... 
Слёзы бегут по моим горячим, до боли пульсирующим вискам и затекают в уши, которые вот-вот оглохнут от того, как громко в них стучит моё испуганное сердце. 

Ясу... Наше с тобой начало ничего не определяет. И твой облик... бренчащие серьги, сверкающие ткани, окутывающие тебя. Ты лишь призрак. Но боль, причиняемая тобой сейчас, и боль, причиняемая тобой когда-либо... Невыносимо.

И если я не задыхаюсь от твоих рук, значит задыхаюсь от голоса.

- shi ha tanomu...shi haana ta o tanomu, shi ni shi no kodomo o ataeru. ...shi ha nandemo shima su. ...onegaishimasu, onegaishimasu, musuko o tsure modoshi te ku dasai. (умоляю... Я умоляю вас, отдайте мне моего ребенка... Я сделаю всё что угодно... Только прошу, умоляю, верните моего сына).

Он смотрит на нее, как и прежде, глазами бездонно жестокими и кровожадными. Восседает на троне из черного металла. Растрепанные, черные, как крыло ворона, волосы облепляют взмокшее от взбудораженности и опьяненности лицо.

Он медленно поворачивает голову к конвоирующему его солдату и тихо, спокойно велит:

- kanojo no akachan o tsurete kite kudasai. (принеси ее ребенка).

Солдат ухмыляется и уходит.

Я стою, поглощенная толпой, захлестнутая страхом и злостью. Хочу отвернуться, хочу убежать, но ты держишь меня, не давая даже пошевелить головой.

- mite, Rei, shinchou ni mite kudasai. meosorasu koto sae kangaenaide kudasai. (смотри, Рэй, смотри внимательно. Даже не думай отводить свой взор).

Из-под раскаленных колец твои тонкие амиантовые пальцы врезаются в мою кожу, разнося под ней заразу. Но это не та зараза, что поражает мир, не та, что можно искоренить. Она мгновенно охватывает мои ребра, надежно их обвивая.

Солдат возвращается. В его руках холщовый мешочек. Он останавливается в нескольких шагах от измученной до предела женщины и бросает его к ее босым ногам, изъеденным кровоточащими язвами.
Грубая ткань раскрывается, и по полу катятся свежие кости...

Почти ослепленные беспрестанными рыданиями глаза широко раскрываются. Кровь отступает от ее лица. В одно мгновение она полностью, от макушки до кончиков пальцев ног, сгорает. Ее крик безумной боли превращается в дымку и поднимается над горизонтом ржавым рассветом. Он сотрясает пол, стены, потолок. Нас.

Ее лицо искажает гримаса мучительного страдания, и она хватается за живот — за то место, где когда-то обитал ее ребенок, пребывая в неприкосновенности.

-onegaishimasu. .. shi o yuki ka se te. ... mie nai.. (пожалуйста... отпусти меня.... я не могу этого видеть..).
-de ki masu. meirei ni juu wa nai jin ni ka ga okoru ka o mi te oboe te oi te ku dasai. ana ta ga shourai arera no naka ni tsui wa rana iyo u ni, gouman na orokamono no unmei ni me o mitsu ra se te ku dasai. (можешь. Смотри и запоминай, что происходит с теми, кто не подчиняется приказам. Следи за судьбой высокомерных дураков, чтобы в будущем не оказаться в их числе).

Ты держишь меня. Держишь так сильно, что я слышу как хрустит моя нижняя челюсть.

- musuko o kaeshi te hoshii noka? (Ты хотела чтобы мы вернули тебе твоего сына?) - спрашивает солдат, хватая ее за волосы когда она хочет склониться к останкам ребенка - watashitachi haana ta ni sore o kaeshi mashi ta！ sore o uru！ koko ni ana ta ga modottekuru you ni yori nda ana tanoko tomo ga i masu！ kare ni zan tte i ru no ha sore da ke desu！ so shite, su be te ana tano tame ni！(мы вернули его тебе! Подумай! Вот все что от него осталось! И все из-за тебя!). - он кричит ей прямо в лицо, окропляя ее лицо густой слюной - ana tanoko tomo ha ano hahaoya ga kanojo no gouman sa o kokufuku su ru koto ga de ki naka tsu tano de shi nda！ omai ga koroshi tan da! kanojo ha jibun no te de kare o koroshi ta！(твой ребенок умер, потому что его мать не сумела превозмочь свое высокомерие! Ты убила его! Убила своими собственными  руками!) 

Его щеки судорожно подергиваются, на шее вздуваются вены. 
Она плачет. Плачет, в его глаза, где не осталось и следа от человека, от существа, наделенного душой. 
Это всего лишь чудовище. 
У него нет ни нации, ни языка, ничего.
Он просто существует, и от этого становится еще более отвратительным.

- ana tano jinsei haana tano mono janai rei kanojo ha arera ni zoku shite i masu. ana ta ha arera no fuhen no zaisan desu. arera no dorei, arera no petto. so shite, ana ta ni ison su ru tadaichi noko toha, ana ta ga koko o hanareru houhou desu. chuui shite shinchou nishite ku dasai. 1 tsu no machigai ya fuchuui ha, sorega ana ta o korosu toi u jijitsu ni tsu naga ru kanousei ga ari masu, ma ta haana ta haana tano jinsei no nokori no tame ni sore o shiharai wa nakerebanaranai deshou. (Твоя жизнь не принадлежит тебе, Рэй, она принадлежит им. Ты - их непреложная собственность. Их раб, их домашнее животное. И единственное, что зависит от тебя, - это то, как ты отсюда уйдешь. Будь осторожна и предусмотрительна. Одна твоя ошибка или беспечность может привести к тому, что это убьет тебя, либо за это придётся расплачиваться до конца жизни). 

До конца...
до самого...
конца.

- Рей... Милая, проснись.

Легкий ветерок нежно обнимает мои плечи, словно ласковый шепот утра. Мурашки, как капли дождя, пробегают по спине, растворяясь в тепле твоего присутствия. Твое сильное тело, обитель всех видов ран, прижимается ко мне, и я чувствую, как твое сердце бьется в унисон с моим. Так рождается моя мелодия жизни.

Аромат твоей кожи, пропитанной нежностью и теплом, ласково  обволакивает меня, не позволяя утренней прохладе разбудить.

— Логан...

— Я здесь. Все хорошо. Это всего лишь кошмар...

Твои слова, полные противоречий, звучат, как эхо твоих собственных надежд и боли. Ты сам едва веришь в то, что говоришь, потому что это — твоя самая глубокая рана.

— Где мы?
Ты отпускаешь легкий смешок.
— В буферной зоне.

Я осматриваюсь, приподнявшись на локтях. Вокруг — огромный шатер, больше всех остальных, а пол устлан выцветшими простынями. Твоя рука, со  следами былых боев, скользит под мою тонкую майку, вызывая сладкие воспоминания о прошедшей ночи.

Кровь, словно керосин, воспламеняется от этих необычайно приятных прикосновений, и мои щеки разгораются огнем смущения и тяги.

- Я разбудила тебя?
- Нет. Я не спал.

Твои губы, припухшие от сна, нежно касаются моей шеи. Одна рука блуждает под задравшимся верхом, вторая — под резинкой трусов.

Взгляд погружается в сладостную тьму, наполненную ароматом утреннего холода и твоим подхриповатым голосом.

- Логан...
- Да, детка... Мое имя. Продолжай его шептать.

Мысли, словно стадо, загнанное волчьей стаей, в панике мечутся в разные стороны. Новые поцелуи накрывают прежние. Из груди вырывается поток тихих стонов.

Я обвиваю твою шею, готовая снова отдаться тебе без остатка, когда вдруг из живота доносится приглушенное урчание. Ты останавливаешься, замираешь, а потом с твоих губ срывается легкий смешок.

- Нужно позавтракать, — говоришь ты, целуя меня в щеку. Затем встаешь, одеваешься и выходишь, оставляя меня одну, бороться с беспощадным чувством стыда.

Снаружи слышны голоса. Женские и мужские. Каждый занят своим делом.

  Возвращаешься ты уже с двумя банками консервов.
Мы садимся друг напротив друга, но я не могу отыскать в себе силы, чтобы посмотреть тебе в глаза. Каждый раз на мои верхние веки словно сваливают груду камней.
- а что означает... tsu no... m-machigai...
Я поднимаю на тебя удивленные глаза, поначалу совершенно не понимая откуда ты знаешь об этих словах... но спустя несколько секунд на меня снисходит озарение. Я потупляю взор и тихо, едва ли слышно трактую:
- tsu no machigai ya fuchuui ha, sorega ana ta o korosu toi u jijitsu ni tsu naga ru kanousei ga ari masu, ma ta haana ta haana tano jinsei no nokori no tame ni sore o shiharai wa nakerebanaranai deshou. - переносица собирается морщинами, как если бы эти словами были гноем, струящимся по стенкам моего горла - Одна твоя ошибка или беспечность может привести к тому, что это убьет тебя, либо за это придётся расплачиваться до конца жизни.

Ты замолкаешь. Кладёшь пару ложек в рот. Хочешь еще что-то спросить, но не решаешься, очевидно опасаясь ранить меня. Я сглатываю слюну, откладываю банку и прижимаю колени к груди. Нет ничего более болезненного для меня, чем вспоминать об этом месте и людях, связанных с ним. Но ты заслуживаешь знать правду. С трудом преодолевая себя, я говорю:

— Это сказала женщина, которая растила меня.

Ты выпрямляешься.

— То есть твоя мать?

— Нет. Я не знаю своих биологических родителей. В подземный город я попала младенцем. А эта женщина... Ясу, она меня вырастила. Она не испытывала ко мне любви. Но и не презирала. Это был сломленный, психически больной человек. Вчерашняя двенадцатилетняя девочка, чью семью безжалостно убили прямо на её глазах. Ясу рассказывала, что когда солдаты Бурэцу ворвались в их дом, они вырезали её родителям языки и сказали, что если те сумеют произнести имена своих детей, то они пощадят их и уйдут. Но, конечно, они этого не смогли сделать. Солдаты лишили их жизни, медленно и мучительно, а затем забрали с собой невинную Ясу. Растленная тридцатитрёхлетним контрабандистом и рабовладельцем, ставшая одной из его самых любимых игрушек, она была вынуждена удовлетворять его извращённые желания в любое время дня и ночи. Она жертвовала своим сном и здоровьем, развлекала его озабоченных солдат унизительными обнажёнными танцами и беспрестанно раболепствовала, чтобы не лишиться конечностей за «грубость». Каждое утро для неё начиналось с тоскливой надежды на спасение, которое так никогда и не приходило. В ее сланцево-серых глазах можно было прочитать бездонное отчаяние и боль, которые, казалось, уже навсегда поселились в её душе. Она не была госпожой. Нет, она была мученицей и жертвой, в которой скрывалась глубокая ранимость. Это была чаша, ваза, в виде зрелой, прекрасной женщины, внутри которой хранились осколки некогда растоптанной маленькой девочки. Ясу не стремилась стать моей матерью и всегда честно говорила об этом. Но она с добросовестностью и заботой выполняла эту нелегкую задачу.
У нее был шанс отказаться. Когда меня впервые принесли к ней, солдат, услышав ее возмущение, предложил отказаться, но предупредил, что в этом случае он просто убьет меня, задушив раскаленной цепью. Ясу не смогла сказать "нет."
Я стала ее первым ребенком, первым опытом. Она даже кормила меня своим молоком. У Ясу была галакторея — загадка природы, которая позволила ей не беспокоиться о моем вскармливании.
Она была неопытна, но от смерти или необратимой травмы меня спасала ее внимательность и неравнодушие. Мое благополучие и безопасность всегда были для нее важны.

Конец моих слов вызывает в тебе лишь грусть. Ты опускаешь голову, погружаешься в раздумья, сопоставляешь услышанное с тем, что на душе.

Неожиданно ты склоняешься ко мне и нежно касаешься моих губ. Это не страстный поцелуй, а скорее выражение сострадания и жалости, которые ты испытываешь ко мне после всего, что услышал.

Отстранившись, ты смотришь мне прямо в глаза. Ты так близко, что я могу разглядеть каждую деталь в зелени твоих чарующих глаз.

— Я больше не позволю тебе чувствовать боль. Обещаю, — говоришь ты.

Сердце замирает от твоих слов, и я кладу свои ладони на твои щеки.

Наши губы вновь встречаются. Я ложусь на спину, ты — на мою грудь.

Ты высокий, широкоплечий и мускулистый, но совсем не тяжелый. Я чувствую себя словно под теплым шерстяным одеялом, защищенная даже от самой сильной снежной бури.

Я запускаю пальцы в твои волосы, ты зеваешь, а затем издаешь глубокий, протяжный стон.

Мои губы вновь изгибаются в горькой улыбке.
—Несколько дней назад ко мне подошел молодой мужчина, японец, и попросил о помощи. Ему нужно было обратиться к солдату, но его знание английского оставляло желать лучшего. Человек, который обычно становился его переводчиком, на тот момент был в буферной зоне со своей супругой. Я согласилась помочь, и мы вместе отправились на поиски нужного солдата. Я передала его просьбу, и солдат, выслушав нас, без лишних слов выполнил все, что от него требовалось. Мужчина поблагодарил меня и ушел. На первый взгляд, ничего особенного не произошло... Но знаешь, как только они скрылись из виду, передо мной возникло яркое видение из прошлого. В подземном городе солдаты ненавидели, когда к ним обращались на родном языке. Каждая из рабынь была обязана овладеть японским. Когда новых пленниц привозили туда, они молили о пощаде на своих языках, и в ответ солдаты жестоко наказывали их за это. Они били их в живот, в грудь, одновременно произнося слово «пожалуйста» на японском... В дальнейшем рабыни говорили, что это было первое выученное ими слово.

Я слегка вздрагиваю, когда твоя рука обвивает мою талию. 
- все время, пока ты спала, ты говорила по-японски. И казалось, что ты... говорила не только за себя. Будто повторяла слова других людей тоже. 
- да... Женщины из подземного города не раз упоминали, что, когда они заходили в мою комнату по тем или иным делам и заставали меня мечущейся в кошмарах, я говорила только на японском. 
- ты ненавидишь этот язык? 
Этот вопрос меня немного сбивает с толку, так как он не совсем связан с тем, о чем мы говорили. 
Я выдыхаю. 
- я никогда не задумывалась о своих чувствах к нему. Наверное, потому что в этом нет особого смысла. Так или иначе, я считаю его своим родным языком, даже потому что знаю и говорю на нем лучше, чем на английском. 
- понятно. 
- но почему ты об этом спросил? 
Ты усмехаешься. 
- мне нравится слушать твои размышления. И мне нравится... отсутствие в тебе категоричности. 

Мои губы непроизвольно растягиваются в улыбке.
-Может, я просто устала искать виноватых... Моя жизнь началась с чистого листа, и тех людей уже давно нет в живых. Ну и какой смысл злиться или печалиться? Судьба сама расставила всё по местам. Я ей за это благодарна, и большего мне не нужно.

Вдруг ты встаешь. Устраиваешься между моими ногами, кладешь руки на мой живот и просто смотришь. Думаешь, стоит ли что-то сказать...

-Когда мой брат умер, я был уверен, что моя жизнь разрушена. Первые семь дней после его похорон я просто лежал на полу его комнаты, мыча, словно раненое животное. Я надеялся, что если продолжу в том же духе, то рано или поздно уйду вслед за ним. Я хотел умереть. Безумно хотел. Но у меня не хватало решимости последовать его примеру и покончить с собой. Наверное, это потому что я был всего лишь ребенком. Не знаю. В любом случае, я продолжал... не жить. Просто существовать. Как заблудшая душа, застрявшая между этим миром и тем. Моя мама была настолько убита горем, что не находила в себе сил говорить. А отец... — ты отводишь взгляд в сторону, и я понимаю, как тяжело тебе упоминать этого человека, — его в моей жизни не было и прежде. Я рос, уверенный, что больше никогда не смогу ощутить радость. И внутри меня всё постепенно, как наша земля сейчас, — гнило. Но вот появилась ты, и я не понял как, не понял когда, в какой момент, но внутри меня всё начало стремительно оживать. Будто орда самых искусных реконструкторов пробралась в моё сердце и принялась всё там чинить. Каждый миг, проведённый с тобой, дарил мне чувство неописуемого удовольствия. И оно не было телесным, оно не было поверхностным. Ты проникала в самые потаённые глубины моего естества. Миллионами незримых частиц выстраивалась в неприступные стены, внутри которых, спустя столько лет, расцвёл необозримый сад. Я не знаю, как ты это сделала, и уверен, ты тоже не знаешь. Но как ты благодарна судьбе, так и я... Безгранично признателен тебе.

Сердце трепещет. Не осознавая в полной мере, я бросаюсь к тебе и прижимаюсь к твоим губам с такой страстью, что по челюсти проходит волна обжигающей боли. Твои слова... словно единственный ключ, который запирает сундук в моей душе, хранящий все самые чудесные воспоминания, отмечая момент, подобного которому никогда больше не будет.

Мы ищем друг в друге спасение, и непременно его найдем. Сейчас, прикасаясь, прижимаясь, и шепча... Ты действительно — мое солнце. Великое, сияющее и столь необходимое солнце... Озаряй меня своим теплом. Озаряй всю мою оставшуюся жизнь. А я... я стану твоим небом. Твоей мантией. Твоим неразлучным спутником.
И если тебя не станет, я, как и небо, тут же померкну.