В огне

  Песня детской тревоги льется долго и проникновенно. Словно легкий туман, она окутывает несметные драгоценности тонким слоем хрупкого, звенящего стекла.

Могла ли госпожа Бай Лин, столь возвышенная и самоуверенная, когда-либо представить, что однажды будет жаждать обыкновенной тишины сильнее, чем всех сокровищ мира?

Её хребет, под сползшей и задравшейся сорочкой, едва отрывается от постели.

С протяжным вздохом она подходит к колыбели.

Даже человек, незнакомый с мирскими делами, увидев эту величественную конструкцию из стальных рам и опор, сразу поймет, чье дитя в ней покоится. Очаровательная колыбель, украшенная резным тяжелым карнизом и золочеными вазами, изысканно декорирована листьями аканта, цветочными гирляндами, перевитыми лентами и фестонами. Наверху, по сторонам балдахина, расположены четыре картуша под коронами с изображениями венценосного тигра, датой преподнесения подарка, вензелем прекрасноликого господина Каму и гербом Даду.

⁃ Ну что снова не так? — раздосадованно спрашивает она, беря его на руки.

⁃ Мамотька... мамотька... мне стасьно, — хнычет он, протирая заплаканные глазки.

⁃ Страшно... Как может быть страшно в таких-то покоях? Разве это возможно?

Но малыш несогласен.

⁃ Котю мами... у мами тока ковасё...

Каму очень старался разговаривать, но получалось это у него с трудом, и Бай Лин кое-как понимала его лепет.

Сев на постель, она устраивает его на своих коленях. В покои вваливаются служанки.

⁃ Хозяйка! Хозяйка, простите нас!

⁃ Да, мы не услышали его плач! Простите, хозяйка!

Высокий лоб потревоженной госпожи прорезает тонкая вертикальная морщинка, контрастирующая с нежным овалом лица.

⁃ От вас никакого толку! Забирайте его и дайте мне уже наконец поспать!

Она протягивает сына женщинам, но он начинает протестовать и плакать:

⁃ Мамотька, нет! Нет, пазяита! Котю мамой быть! Котю мами! Мне мамой кавасё... Мамотька... не басяй меня...

Не бросай меня...

Бай Лин замирает, словно её пронзили острым мечом. Смотрит на сына. На тянущегося к ней, нуждающегося в ней, маленького беззащитного сына.
Снова прижимает к себе. Крошечные ручки мальчишки в кулачок сжимают ворот маминой сорочки. Раскрасневшийся носик утыкается в мягкую полуобнаженную грудь.
⁃ вон.
⁃ н-но госпожа...
⁃ у тебя уши для красоты? Я же сказала, вон! Убирайтесь отсюда. Я справлюсь сама.
Служанки переглядываются, а засим, поклонившись, оставляют мать с ребенком наедине.

  Бай Лин медленно ложится на орнаментированные простыни, осторожно укладывая сына на своем животе. Он смеется и хлопает в ладоши, зная, что её снисходительность — это редкая радость.

— Мамотька... хи-хи. Хи-хи.

Она обнимает его, и нежно вытирает его слезы своей ладонью, словно стараясь стереть свое собственное горе, которое он пока не способен понять.

— Ты становишься некрасивым, когда плачешь.

— Некасивым?

— Да, некрасивым. А тебе нельзя быть некрасивым. Ты же мой сын. Разве мамочка хотя бы иногда бывает уродливой?

— Нет! Мама касивая. Сигда.

— Ну вот. Значит, и ты должен быть всегда красивым.

— Я босе не буду... Пати, мама.

Её губы кривятся в слабой улыбке. Кончиком пальца она аккуратно проводит по ресничкам сына, будто запоминая каждую его черту.

— Мы пасёзи, мама.

— Похожи?

— Да. Вот тут.

— Так и есть.

Переворачиваясь на бок, Бай Лин укладывает Каму рядом и накрывает их пышным ароматным одеялом. Он снова хихикает.

⁃ Мама кусна пахнит. 
⁃ Ну еще бы. Я не могу пахнуть невкусно. 
⁃ А я кусна пахну? Кази, мама. 

Бай Лин устало закатывает глаза, но всё же выполняет просьбу сына. Притянув его поближе, она склоняется к его тоненькой шейке, глубоко вдыхая приятный фруктовый аромат оливкового масла. Едва собирается отстраниться, назвав только его, как вдруг улавливает еще одну ноту... особенную... неподражаемую. Это запах молока. Горячего сладкосливочного молочка. 

⁃ Хи-хи... тикотна, мама... 

Не отдавая себе отчёта, Бай Лин нежно приникает губами к его безукоризненно белой щеке. Малыш обвивает руками её шею и улыбается, наслаждаясь редким моментом маминых ласки и внимания. 

⁃ Ты тоже... очень вкусно пахнешь.

———————————————————————
- Роуз...
- Да?
- Ты когда-нибудь любила?
Она, до этого сосредоточенная на складывании своих свежевыстиранных вещей, поворачивается ко мне, пронизывая взглядом, полным любопытства.
- Какой неожиданный вопрос... Почему ты спрашиваешь?
Мои пальцы медленно перебирают волосы, вызывая мурашки, приятно пробегающие по спине.
- Не знаю. Я ничего не понимаю в любви.
- К сожалению, мой ответ такой же. Никогда в своей жизни я никого не любила. Была замужем один раз. И то неудачно.
- Правда? Ты об этом не говорила.
- Не хотела вспоминать. Да и та Роуз... для меня уже давно мертва. Это был брак по расчету. Родители насильно выдали меня замуж, чтобы не обанкротиться, совершенно наплевав на мои чувства и будущее. Я не смогла доучиться, не смогла устроиться на работу, этот говнюк в буквальном смысле слова запер меня. Думал, если кормит деньгами, украшениями и нарядами, то мне больше ничего не нужно. Каждый прожитый день с ним был подобен пытке. Я его ненавидела. Просто ненавидела. Старый, ворчливый, ненасытный сукин сын. Приспособленец и коррумпированный говнюк. В нем не было ни капли совести, ни капли честности. И самым ужасным, самым болезненным для меня было то, что я по сути была его сообщницей, пусть и выбора мне никто не предоставил. Ничего в этой жизни я не боялась так сильно, как родить от него детей. Судьба смилостивилась надо мной. Пусть и по-своему... Я дважды забеременела, и дважды потеряла ребенка. Второй раз как раз тогда, когда вспыхнула эпидемия. Он был одним из первых заболевших и умер через пару месяцев. Несмотря на ужасный страх и замешательство от произошедшего, я испытала искреннюю радость, потому что наконец-то освободилась из его мерзких лап. Здесь, в этом новом месте, я обрела настоящую свободу и счастье. Как бы странно это ни звучало, здесь я чувствую себя намного комфортнее, чем когда-либо дома. Я просыпаюсь, когда захочу, ем то, что мне нравится, и занимаюсь тем, чем действительно хочу. Я дружу с теми, кто мне близок, дурачусь и кривляюсь, и никто меня не осуждает. Здесь меня никто не бьет, и мое достоинство остается неприкосновенным. Я по-настоящему счастлива и благодарна за эту новую жизнь.

Мой взгляд устремляется в потолок. Мысли неустанно вальсируют, переплетаются в новые, необыкновенные чувства. 
— А что, если бы я сказала тебе, что люблю кого-то? Ты бы мне поверила? 
С её губ срывается беззлобный смешок, полный грусти. 
— Вопрос не в том, поверил бы тебе кто-то, а в том, поверила бы ты в это сама. Ведь ты сказала, что ничего не понимаешь в любви. Даже если это чувство пришло к тебе из глубин подсознания, скажи мне, каково оно? Потому что между вожделением и любовью проходит чрезвычайно тонкая грань. Ты молода и неопытна. Ты можешь тянуться к его оболочке, не осознавая, что его душа тебе неприятна. Неинтересна. Тебе может казаться, что он твой человек, в то время как из твоего в нём лишь тело — молодое, красивое, сильное. Любовь не во взгляде. И не в словах. Слова — ничто. Они тлеют, как тлеют погибающие солдаты. Любовь внутри. Она произрастает из боли, которая объединяет, или стучится в тебя, разбивая и реконструируя сердце вновь и вновь.

Холод обдает кожу. Я словно нахожусь в объятиях Северного Ледовитого океана, обнаженная и беззащитная. Связана по рукам и ногам. Если выберусь, то только чудом.

Логан... Разве я знаю что-то о твоей боли? Ты знаешь о моей. А я...

— Речь ведь идет о солдате с лувийскими иероглифами? — Поджимаю губы, потупляю взгляд. Она все понимает. — Понятно... Я не вправе указывать тебе, как жить... Только если это не касается твоей безопасности. 
— Безопасности? О чем это ты?
— Солдаты — они герои, это аксиома. Но они не рыцари на белых конях, Рей. Их характер и поступки зачастую граничат с поведением душевнобольных и глубоко несчастных людей. Долгие годы неослабевающей борьбы за жизнь истощили их до невыразимости. Да, они смеются, шутят, порой даже дурачатся. Но ты приглядись. Посмотри им в глаза. Хотя бы раз. Ты не увидишь там ничего. Как два стеклянных шарика, наполненных болотной тиной. Вонь крови, железа и гнили впиталась в их кожу намертво.

  В голове возникает твой образ. А ты ведь действительно... именно так и пахнешь. Обугленными лугами, обагренной землей... Но это абсолютно не мерзко. Нет.
Я отчетливо вижу твое преждевременно постаревшее лицо, обрамленное небритой щетиной, напоминающее грубую наждачную бумагу, твои глаза, исполненные боли, схороненной в напускной индифферентности... и хочу спать. Спать вместе с тобой. Под ворохом теплых одеял. Спать и знать, что ты спокоен. Что тебя ничего не тревожит.

«Рей... Рей... Рей...».

Каждый раз, когда ты произносишь мое имя - твой голос хрипит сильнее обычного. Как будто ты лежишь на смертном одре.

Твоя кожа - смуглая, но холодная, едва ли не заиндевелая.
Касаясь ее, я слышу треск, точно такой же, какой слышит человек, ступивший на замерзшую лужицу.

В тебе несомненно - невероятно много боли.

Я поднимаюсь и, не проронив больше ни слова, выхожу сначала из шатра, а затем за ворота. Даже погода, окружающая меня, напоминает о тебе.
«Я опечален, но не позволяю себе показать это, и для всех остаюсь лишь негодующим и сердитым».
Капли стремительно усиливающегося дождя бьют мне в лицо, утяжеляют волосы. Вокруг ни души. Возможно, я снова ступлю на те же грабли, что и в прошлый раз. Но ведь ты здесь... разве мне есть о чем волноваться? Свинцовое небо расползается, как пятно на простыне. Кровь или слезы. Твоя кровь. Мои слезы. Они сливаются воедино, образуя бездонное озеро, отражающее непролазную чащобу наших ран. Они не похожи, но почему-то тянутся друг к другу сильнее солнечных лучей, стремящихся к земле. Ведь они освещают только её. Лучи всегда направлены на землю. И твой взгляд, где бы ты ни стоял, где бы ни был, всегда устремлён только на меня. Я чувствую это каждым микроэлементом своего естества.
Ты неподалёку. 

  Ты находишь меня в лесу, сидящей на ветви большого дерева. Подол моего платья свисает вниз, печально развеваясь на ветру. 
- Вот ты где, - говоришь ты с легкой улыбкой, поднимаясь и садясь напротив. В старой черной майке и камуфляжных штанах, ты выглядишь так знакомо и так далеко одновременно. 
- Ты меня искал? 
- Да. Что ты здесь делаешь? 
Твои глаза выглядят усталыми, словно малахитовый дым окутывает их, прячась за зрачками. Ты словно гипнотизируешь меня. 
- Думаю о своем страхе. 
- И что это за страх? 
Горькая ухмылка касается моих губ. 
- Страх высоты. 
Ты усмехаешься. 
- Ты боишься высоты и сидишь здесь? 
- Я хочу побороть этот страх. 
Замолкаешь, и тишина между нами становится тяжелее. 

- У тебя есть страх, который ты хотел бы побороть? 
Твой взгляд опускается. Это странно, но когда веки прикрывают твои глаза, ты кажешься моложе. Или, может быть, это просто иллюзия. 
- Есть, - отвечаешь ты, словно выдыхая сигаретный дым. 
- Расскажи мне. 
Мой голос мягкий, но настойчивый. Я не докучаю, просто знаю, чего хочу. Знаю, чего мы оба хотим, чего стремимся достичь, несмотря на всю боль и неуверенность. 

- Я хочу перестать бояться своей постели. 
- Постели?.. 
- Я хочу ложиться на неё и ни о чём не думать. Я не умею спать спокойно. 
Кончики наших пальцев ног едва касаются друг друга, почти невесомо. 
Твои стопы загрубели, они искромсаны. 
Я смотрю на них и словно сама прохожу по всем тем минным полям, по которым прошёл ты. 
- Что не даёт тебе покоя? 
- Один человек. 
Сердце бьётся о рёбра так сильно, что становится больно. 
Я поднимаю глаза и снова смотрю на тебя. 
- Кто это? 
Хочу произнести это чёртово «я», но оно застревает комом между ключицами и трахеей. 
- Он уже сто лет как мёртв. Но в моей голове он не угомонится. 
- Этот человек... Марси?.. 
В твоих глазах вспыхивает огонь удивления, который тут же гасится потоком отчаяния. 
Ты хочешь улыбнуться, защититься, прикрыться, но не можешь. 
- Ты, наверное, слышала, как я произношу это имя во сне? 
Я киваю. 
- Поэтому я несколько раз будила тебя. Я думала, что ты вот-вот задохнёшься.

Тишина между нами натягивается, как тонкая струна, готовая в любой момент лопнуть, оставив болезненный след в наших сердцах. Я знаю, что этот момент неизбежен.

Я готова принять твою боль. Она мечется между нами, словно потерянная птица, не зная, где найти покой. Она больше не хочет оставаться только в тебе, но и боится пересечь границу к моему сердцу. Я открою его ей, пусть найдет там новый приют.

Я никогда не была уверена в чем-либо до конца, но сейчас я знаю, что, когда это случится, я почувствую невыразимое наслаждение.
— Это имя моего старшего брата. Он приходит ко мне каждую ночь. Стоит закрыть глаза, как его израненное лицо, обмотанное кровавыми бинтами, мгновенно возникает передо мной. И самое паршивое то, что в этих снах я снова становлюсь ребенком — беззащитным мальчуганом, дышащим ему в коленку.

— Чего он хочет от тебя? 

- Чего он хочет от тебя? 
- Всегда разного. Чтобы я умер, чтобы я спас, чтобы я остался с ним. Он ненавидит меня и в то же время нуждается во мне. Сегодня он просто молчит или говорит что-то укоризненное, а завтра кричит так, что кровь идет из горла, и тянет ко мне руки, усеянные трупными пятнами, чтобы разорвать на куски. Это зависит только от случая. 
Ты сам этого не осознаешь, но твоя нога оказывается под моей. 
Ты отворачиваешься, возможно, стесняясь своей... слабости?.. Но да, именно так ты воспринимаешь то, что с тобой происходит. 
- И как... давно? 
- С девяти лет. 
Я откидываюсь на ствол дерева. 
Больше пятнадцати лет... Каждую ночь. Каждую. 

- И что ты теперь думаешь? После того, как узнала обо всем, что ты... думаешь обо мне? 
Ты все еще смотришь в сторону. Твой голос становится ниже. Я думаю, если бы он был грузом, то его не смог бы поднять даже ты сам. Настолько он тяжелеет.

Я поднимаю голову к небу, скрытому под мокрыми кронами деревьев. 
— Знаешь, — начинаю я, — когда я была маленькой, я однажды спросила женщину, которая меня воспитывала, где спрятано солнце. В небесах книг, которые я читала, оно всегда было, но в подземном городе его не было, и по юности лет я не могла понять, почему. Она тогда сказала мне, что солнце погасло давным-давно, много веков назад. Я поверила ей и очень огорчилась. И когда никто не видел, я пряталась в самом укромном уголке, где меня точно никто бы не нашёл, и смотрела на металлические потолки, едва различимые в вечной темноте, представляя на их месте бескрайнее лазурное небо и восседающие на нём солнце... Великое, величественное, несравненное. Долгие годы я была уверена, что оно перестало существовать. Но когда ты спас меня, когда освободил из темницы подземного города, и я впервые встретила рассвет на поверхности... Я поняла, как сильно я ошибалась. Солнце есть. Оно никуда не исчезало и точно не погасло. Просто я его не видела. Вот в чем была беда. И сейчас... размышляя над твоим вопросом, я медленно прихожу к выводу, что ты тоже просто-напросто в темноте. Твое солнце где-то рядом. Возможно, даже на расстоянии вытянутой руки. Но ты уверен в обратном. Это нормально. И я тебя понимаю. Вот что я тебе отвечу, Логан. Я понимаю тебя.

Ты смотришь на меня с такой глубиной, что я едва не тону в самой себе. А потом ты вдруг кидаешься ко мне, как буря, сотрясая ветви, сбрасывая листья. Наши губы соединяются в поцелуе. Ты прижимаешь меня к себе, прячешь в своих сильных, почти разрушительных объятиях.

— Мое имя... — шепчешь ты, обдавая шею горячим дыханием. — Скажи его еще раз. Прошу тебя.

Мои руки кольцом ложатся на твою шею. Я закрываю глаза, полностью отдаваясь этому прекрасному мигу.

— Логан...

Моя память... Никогда она не желала чего-то так сильно, как запечатлеть в себе этот момент. Но у неё не получилось. Это было слишком... неповторимо.

  И я даже не ощутила прикосновения твоего тела, ведь я стояла лицом к лицу с твоей душой. Ты открыл мне все свои переживания: невзгоды, потери, бессонные ночи. Ты погружался в блаженство, жертвуя способностью говорить и дышать. Ты был моими солнечными лучами, согревающими бескрайние просторы моей кожи. Я думала, что такое солнце уже не взойдет. Любовь ли ты или мой личный, неприкосновенный небосклон – я жажду тебя. Моя жизнь, моя душа и тело принадлежат тебе безраздельно.

Я больше ничего не ищу... Главное, не уходи. Главное, не оставляй меня. Не оставляй в этом жестоком и несправедливом мире. Ведь даже если земля давно утратила свои силы, я хочу зацвести. Зацвести вместе с тобой. Хочу приложить все усилия, чтобы раскрыть свои лепестки.

Неужели ты не поможешь мне в этом?