В огне

Беженцы и беженки моются в бане. По сути, это душ, в котором одновременно могут находиться шесть человек. В первой палатке устроена раздевалка, за перегородкой — душевая.

В подземном городе я купалась крайне редко, чтобы не маячить на глазах солдат, но здесь... здесь я могла делать это столько раз, сколько требовалось.

Иногда я заходила туда не для того, чтобы искупаться, а чтобы поплакать. Мне просто хотелось плакать. Я не знаю почему. Вдруг накатывала чудовищная грусть. В горле вставал ком, который, даже при огромном желании, проглотить было невозможно. Я стояла под струями воды, сжимая зубы до скрежета от жгучей боли в израненных ногах, упираясь лбом в стенку, пока по щекам текли горячие слезы, смешиваясь с водой. Мне было очень плохо. И до сих пор... мне плохо. Я не могу расслабиться. Сколько бы я ни пыталась убедить себя в том, что всё хорошо, что вся боль, все невзгоды позади, что моя жизнь наконец может называться жизнью, всё тщетно... Рано или поздно я всё равно возвращаюсь к своим переживаниям. Нескончаемым, всесокрушающим... Они вцепились в меня, будто когтями. Рвут изнутри безжалостно. Сопротивляться... какой смысл?
Я стараюсь восстановить себя. Реконструировать. Но можно ли реконструировать то, что изначально было сломано? Что появилось... сломанным?

«Здесь вы абсолютно свободны...».

Я вспоминаю эти слова и плачу. Плачу так рьяно, что приходится зажимать рот, чтобы никто не слышал моего воя.

Мои волосы постоянно мокрые. Они не успевают высыхать.

Солдаты здесь не обращают внимания на, как они нас называют, «гражданских». Ходят туда-сюда. Беседуют о чем-то. Смеются. Я никогда не слышала такого смеха. Честно. Этот смех... чистый, непринужденный, точно по бархатному одеялу провели рукой. А потом еще раз. Когда смеялись солдаты подземного города, мне казалось, что из ушей вот-вот хлынет кровь. Это было невозможно слушать. И будто зная, сколько дискомфорта причиняет их гадкий гогот, они делали это громко, хором. Омерзительно.

Всё, что было там, было омерзительным. Кроме нас. Нам так сказали.
Нам сказали, что мы свободны. Что теперь наша жизнь принадлежит только нам, тем, кто её проживает. И мы не омерзительны. И мы достойны этой новой жизни. Мы ни в чём не виноваты.

Роуз каждый раз нам это повторяет. Что мы ни в чём не виноваты. Что за злодеяния наших покровителей мы не несем ответственности и нам не о чем беспокоиться. Она говорит с нами каждый день. И каждый раз кто-то из нас не может сдержать слёз.

Мне нравится её слушать. Её голос стойкий и уверенный, но в то же время мягкий, убаюкивающий. Все, что она говорит - осмысленно. Это её мысли. Её убеждения. И она говорит их, не боясь никого.

Женская территория возникла относительно недавно. Причиной ее создания стали частые случаи домогательств и насилия. Женщины здесь на вес золота, ведь они рожают детей, а дети, как однажды выразилась Роуз, — это «завтра этого мира». Поэтому женщины должны быть здоровы и счастливы. В условиях, в которых они находились до появления женской территории, невозможно было обеспечить ни того, ни другого. Поэтому командир отдал приказ создать для нас отдельное пространство. Здесь нет мужчин. Что касается сыновей, они остаются с матерями до четырнадцати лет, после чего их передают отцам.

Я впервые в жизни увидела, чтобы кто-то так заботился о благополучии женщин. В подземном городе мы были словно скот, расходный материал. Даже наши дети, которые могли стать их преемниками, следующими солдатами, подвергались мучительным пыткам за любую, даже самую незначительную, провинность.

Это место казалось невероятным. И до сих пор... до этой самой секунды... я не могу поверить, что всё это реально. Мне кажется, что я всё-таки сошла с ума от одиночества и той жестокости, которую наблюдала каждый день, и всё, что окружает меня сейчас, — не более чем плод моего измученного воображения.

- Родная, у тебя, кажется, глаза вот-вот из глазниц выпадут. Они такие красные... смотреть больно. Никак не можешь наплакаться, да?
Я была погружена в облачный пейзаж и не заметила, как Роуз подошла и села рядом. Её слова заставили меня покраснеть от стыда. Я надеялась, что никто ничего не заметит. Сейчас понимаю — о чем я только думала? Глаза-то меня выдают.
- Прости...
- Передо мной-то за что извиняешься, ты перед глазками своими извинись, а то они, наверное, на тебя уже зуб точат.
- Что делают?..
Она смеётся.
- Обижаются — значит.
- Мои глаза? На меня?
- Ну да. Ты посмотри — такие красивые, голубые, как два озера, и оба в слезах. Ну как так?
Я неуверенно улыбаюсь, вытирая их тыльной стороной ладони.
- Не знаю, что со мной. Я никогда так много не плакала. Я вообще... никогда не плакала.
- Никогда? Прямо никогда?
- Нет... Плач раздражает. Злит.
На мгновение улыбка на её лице угасает.
- Если ты плачешь, потому что раньше тебе это запрещали и сейчас ты выпускаешь всю накопившуюся обиду, - что ж, плачь на здоровье. Главное, чтобы эти слёзы не были вызваны недопониманием. Если тебя здесь кто-то обижает, эксплуатирует, унижает твою гордость, - сразу говори, хорошо? Я всё улажу. Здесь нет высших и низших. Все равны. Никто не имеет права кем-то помыкать. Прикрывать нарушителей я строго запрещаю. За эти дни я поняла, что ты добрая девочка, не лезешь на рожон, никому не грубишь, как мышка. Но всё равно - хамство терпеть не нужно. Поняла?
Я опускаю взгляд, закусываю внутреннюю сторону щеки.
- Поняла.
- Умничка. Напомни, как тебя зовут?
Я невольно улыбаюсь. Странно, но замечаю за собой, что мне приятно, когда люди спрашивают моё имя.
- Рей.
- Рей... Красивое. У нас с тобой имена на одну и ту же букву начинаются. Значит, обязаны подружиться.