Там, где растёт свобода

На рассвете Элизабет открыла дверь, и на ступеньке крыльца обнаружила деревянную дощечку. Аккуратно выструганную, с выжженной надписью:

«Крыша над миром — не всегда дом. Иногда — просто плечо рядом.»

Она коснулась краешка пальцами. Не зная, кто это оставил. Но сердце уже догадалось. Она улыбнулась, схватила дощечку и, вернувшись в комнату, спрятала под матрасом.

---

Завершив дела в лекарне, Элизабет возвращалась домой. Середина дня, солнце ласкало кожу своими поцелуями. Подходя к дому, она заметила Александра. Тот сражался с её любимым стулом. Ножка подломилась ещё неделю назад.

Он чинил, иногда бормоча что-то, наверняка ругательства, себе под нос. Элизабет пару минут стояла, не смея пошевелиться. Любовалась – его широкими плечами и спиной в фланелевой рубашке, тонкой талией, перехваченной брючным ремнём. Опустить взгляд ниже её не позволила совесть. Крепкие, мозолистые, но, наверняка, мягкие ладони, мышцы напряжены.

Она, словно завороженная, наблюдала за его руками. Из этого состояния её вывел обладатель этих самых рук.

Алекс промахнулся мимо гвоздя и хорошенько приложился молотком по пальцу.

— Твою ж...зараза... - тряся пораненной рукой, выругался он.

Элизабет инстинктивно бросилась к нему. Взяла его ладонь в свои крошечные и слегка подула на палец.

— Нужно быть осторожней! – произнесла и застыла. Только сейчас до неё дошло, что она сделала.

ОНА в первые в своей жизни прикоснулась к мужчине. Не пациенту, не к отцу. К совершенно чужому МУЖЧИНЕ.

Она резко опустила руку Александра и бросилась в дом.

—Элизабет... - только и успел произнести Алекс, ошарашенный не меньше.

А сердце в груди уже отплясывало безумный танец кровожадных индейцев из сказок бабушки Маргарет.

---

— Мама, как думаешь, ей понравится? – Александр протянул Джудит джутовый мешочек.

— О! Она любит мяту, особенно чай с ней. Ты что это удумал, малыш? – мать ярко улыбнулась и хитро прищурила глаза.

Алекс покраснел до кончиков ушей, но оставил вопрос без ответа. Сграбастал самодельный арома-мешочек и вышел из кухни.

У дома Сарры он не заметил Элизабет, только травница что-то мешала в закипающем котелке над костром.

— Добрый день, Сарра. Где вы спрятали свою помощницу?

— И тебе хорошего дня. Она у ручья, собирает травы. Тебе что-то нужно?

Вот – он протянул женщине мешочек – я слышал она любит чай с мятой.

Та приняла его подарок молча, только понимающе улыбнулась.

— Обязательно передам. Сказать от кого? А в прочем, что-то мне подсказывает, что она, итак, знает.

---

Вечер выдался жарким. Элизабет заканчивала сеять редис.

— Устала. Спина ноет. – разговаривала она сама с собой.

Провела рукой в грязной перчатке по лицу, вытирая пот. Уселась на небольшую лавку под яблоней.

— Привет. – тихий голос. Она вздрогнула и подняла лицо, заглянув в глаза.

— Ты испугал меня, сердце в пятки ушло.

— Прости, я думал ты меня заметила. Что это? – он протянул руку к её лицу и осторожно коснулся щеки. Пальцы словно током прошило. Он замер в нерешительность, ожидая её позволения. Прочитав взгляд, он стер грязную полоску с её щеки.

— Извини.

— Я, наверное, вся перемазалась – всполошилась Элизабет – прости...

— Ты красивая...и настоящая...сейчас и такой, с этой полоской грязи, понимаешь? Я хочу тебе кое-что показать, пойдёшь?

"Боже, что я несу, кретин!" – проносились мысли в голове Александра.

Они шли в молчании, по тропе, что вела вверх к холму. Здесь ветер был свободнее, трава выше, и даже воздух — другой, как будто очищенный.

На самой вершине стоял деревянный домик — крошечный, будто игрушечный. По его стенам вились цветы с тонкими голубыми лепестками, а у входа горели маленькие свечи, уставленные в глиняные чаши.

Элизабет замедлила шаг.

— Что это? — спросила она, вглядываясь в домик. — Здесь кто-то живёт?

Алекс слабо улыбнулся:

— Нет. Это... место памяти.

— Памяти? — она чуть нахмурилась. — Ты имеешь в виду... цифровой архив?

Он качнул головой:

— Нет. Настоящая память. Живая.

Он распахнул дверь. Элизабет шагнула внутрь и сразу остановилась.

Воздух был прохладным, пахнул сухими травами и деревом. На стенах — сотни фотографий. Старых, выцветших. Кто-то в обнимку, кто-то на фоне разрушенных домов. Кто-то — ещё с довоенных времён, в школьной форме, в платьях, в форме военных.

Под каждой — дощечка с именем.

В углу стоял деревянный крест, грубо вырезанный, и несколько изображений — небольшие, почерневшие от времени. Перед ними лежали ветки лаванды, сухие цветы, детские рисунки, буквы, вырезанные из дерева.

Элизабет смотрела широко распахнутыми глазами.

— Это... — она запнулась, подбирая слово. — Это... это...

— Место, где мы помним, — тихо сказал Александр. — Здесь — те, кого мы потеряли. О ком не хотим забыть.

— А вы... вы что, храните тела? Не утилизируете?

Алекс обернулся к ней. И в его взгляде не было насмешки — только мягкая боль.

— Мы хороним. В земле. Иногда с песней. Иногда — просто молча.

Но с уважением.

Она не ответила. Только тихонько вышла наружу, где в траве сияло множество свечей.

Александр остановился у небольшой таблички с надписью:

Рэйчел Боул

мать, беглянка, женщина, не сдавшаяся

— Это моя мама, — прошептал Алекс.

Элизабет остановилась. Рядом с фотографией был лишь один огонёк.

— Её ранило, когда мы бежали. Она несла меня трое суток. Дошла.

И умерла на следующее утро.

Элизабет опустилась на колени.

Дотронулась пальцами до таблички.

Склонила голову.

— В Целестие у нас нет... такого. У нас нет даже слова для этого. Умершие — это... досье. Их статус меняется, их профиль закрывается, а тело... уходит.

Без имени. Без звука. Без следа.

Она подняла глаза.

— Но здесь... здесь — всё дышит ими. Это страшно. Но... это по-настоящему.

Он присел рядом.

— Ты можешь зажечь свечу. Если хочешь.

Она кивнула, взяла одну из свечей у входа и поставила её рядом с именем Рэйчел. Огненная точка вспыхнула, дрогнула на ветру — и осталась.

— Я не знала её, — сказала Элизабет. — Но теперь... немного знаю. И... мне хочется сказать ей спасибо.

Алекс закрыл глаза и только кивнул.

И в этом кивке — всё, что он не смог сказать сам.

Они сидели в тишине ещё несколько минут. Не было ни вопросов, ни необходимости говорить. Только пламя свечи, дыхание и ощущение чего-то очень личного, бережного.

Когда Элизабет поднялась, он подал ей руку. Она взяла — не задумываясь. Их пальцы соприкоснулись — неуверенно, как будто это случайность. Но ни один из них не отпустил сразу.

Тепло от ладони передалось, как ток.

Она посмотрела на него. Он — на неё.

Их взгляды задержались — не как «вопрос», а как разрешение.

— Пойдём? — тихо спросил он.

— Пойдём, — так же тихо ответила она.

И за ихспинами, у дома, где живёт память, пламя свечи всё ещё горело — как знак. Какначало. Как одобрение и благословение.